Времена не выбирают. Сборник рассказов

А у Славы с Надей рождается сын Максимка. Мать Нади собирается к ним в гости, и родители Светы предлагают ей съездить вместе с Ольгой Константиновной, развеяться, сменить обстановку. Света соглашается. Едут они долго, с пересадками. Поезда переполнены, билеты достать трудно, но Ольга Константиновна привыкла к подобным путешествиям. Спекуляция в те времена запрещалась, преследовалась по закону, но Ольга Константиновна занималась этим много лет. Ездила по разным городам, республикам, привозила дефицитные товары, продавала их на рынке гораздо выше их стоимости. Ее муж также не имел постоянного места работы, ездил на заработки, дела мочалки из лыка, жена их продавала. Сейчас бы сказали – занимался предпринимательством. Зарабатывали они, пожалуй, больше отца Славы и Светы, работавшего директором школы. Они помогли молодой семье обставить полученную на заводе квартиру, купить все необходимое. В поезде Ольга Константиновна связала шерстяные носки, предложила проводнице за три рубля. Та обрадовалась, носки ей понравились, показала свой восторг. Тут же последовало:

– Пять рублей. Не нравится, не бери.

Проводница посокрушалась, но все-таки взяла и за пять.

Теплоозерск, где жили Слава и Надя, Свете не очень понравился. Расположен он на сопках, покрытых редкой растительностью. Есть кедры, орешник, но тайга совсем не похожа на ту, какую она видела в Сибири у бабушки. Правда, там она была летом, сейчас осень, но видно, что деревьев немного. От одного до другого кедра нужно долго идти. Ветви, как и у сибирских кедров, расположены высоко, добираться до них надо по гладкому, без каких-либо сучьев стволу. Местные жители проделывают это легко с помощью «кошек». Света попробовала нацепить на ноги «кошки», но выше одного – двух метров подняться не смогла. Рядом с некоторыми деревьями лежат огромные колотушки. Ими бьют по стволу, сбивая шишки. Шишки шелушат на вырезанной из дерева доске, похожей на стиральную доску. Собирают в рюкзак только орехи, лишнее с собой не берут. Лесные орехи с кустарника собирать гораздо легче. Освобождают их от сухих, колючих оболочек, в которых содержится по несколько орехов.

Сначала у Светы кружилась голова от недостатка кислорода в воздухе. Но к этому быстро привыкают и не замечают. Продукты и промтовары в магазинах были, снабжение лучше, чем в городе Светы. Очереди занимали за белым хлебом, его привозили издалека. Мясо и рыбу можно было купить свободно. Ольга Константиновна стояла в очереди за коврами, гобеленами, за всем, что можно потом дороже перепродать.

Максимка был такой маленький, беспомощный, крутился и ежился в пеленках. Бабушка подсказала, что его беспокоит щетинка, ее надо выкатывать, смачивая спинку грудным молоком. Она показала, как это делается, мальчик действительно стал спокойнее. Надю все нервировало, она с трудом переносила плач младенца по ночам. Жить здесь ей не хотелось, она уговаривала мать забрать ее домой. Славе предложили направление в институт от завода. Он хотел учиться на дневном отделении, а Надю на это время отправить к родителям. Договорились, что Надя с Максимкой уезжает с матерью и Светой, одной ей будет трудно добираться, а Слава поедет поступать в институт. Назад возвращались вчетвером. Купили билеты в купе, соседка там попалась терпеливая и понимающая. Максимка мирно спал, когда поезд покачивало на стыках, но просыпался и плакал на остановках.

С поступлением в институт у Славы ничего не получилось. Выяснилось, что направления могут давать только рабочим, к работникам ИТР это не относится. Слава распродал по дешевке мебель и вещи, сдал квартиру и также вернулся к родителям. Жили все вместе в небольшом, густонаселенном пространстве. Зато нянек у Максима было достаточно, мальчик рос очень шустрым. Благодаря этому ребенку, у Светы стал возвращаться интерес к жизни.

Зимой Света уехала продолжать учебу, а Слава с Надей вскоре перешли в кооперативную квартиру, получить и оплачивать которую им помогали родители с обеих сторон.

Материнские чувства у Нади по-настоящему не проснулись. Она смотрела на мальчика, как на досадную помеху, мешающую ей заниматься своими делами, наряжаться, бегать на танцы и в кино. Со Славой у Нади тоже не очень ладилось. Она не раз признавалась Свете, что никогда не любила его.

– Зачем же ты поехала к нему в Теплоозерск?

– На меня на работе стали смотреть, как на проститутку. Пришлось ехать.

Но и Слава предпочитал лежать на диване с книжкой, встречаться с друзьями, ребенок его не очень интересовал. Они с Надей оба старались подкинуть мальчика то одним, то другим родителям. Играла с ним и Света, когда приезжала к родителям. В восемь месяцев Максимка стал даже не ходить, а бегать бегом. Он рано научился говорить, выговаривал сложные слова, четко произнося букву «р».

– Максим, скажи – интернационал.

– Надоели вы со своим интернационалом!

Последние перед окончанием университета каникулы Света провела с Толей. Чаще всего они ходили на Волгу, купались, загорали. Толя брал с собой краски, бумагу, делал наброски акварелью. Света впервые пришла к нему домой, он пытался написать ее портрет. Жил Толя с матерью. Его отец покончил самоубийством, когда Толя был совсем мальчишкой. Причину Толя не знал. В семье было пятеро детей, Толя самый младший. Другие были давно взрослыми, жили своими семьями, имели своих детей. Портрет Светы у Толи не получился, что-то мешало ему закончить эту работу. Зато у него было много набросков девушки, с которой он учился вместе в художественном училище, Кямили. Толя любил ее, она отвечала взаимностью. Но она была татарка, родители не разрешали ей выходить замуж за русского. Она была готова переступить запрет, но Толя испугался и уехал.

                                     * * *

Осенью, когда Света уже училась на пятом курсе, Толя предложил ей стать его женой. Но жить в Саратове он не хотел, поэтому при предварительном распределении Света просила место на выезд, хотя почти всех с их отделения оставляли в Саратове. Договорились, что сыграют свадьбу летом, как только Света окончит университет. По распределению поедут вместе. Но впереди еще год.

Толя писал редко, ленился. Новый год Свете пришлось встречать одной. Толя убежал к друзьям, бросив в ее почтовый ящик записку с извинениями. Пришел он только на другой день вместе с одним из друзей, оба пьяные.

Слава с Надей по-прежнему ссорились. Она выгоняла его, он уходил к родителям, потом опять возвращался к ней. После одной из ссор отец рассказал Славе, как он получал свидетельство о смерти их первого сына. Патологоанатом был когда-то одноклассником отца, хорошо его знал. Он диктовал данные медсестре, та записывала:

– Пиши – доношенный.

Отец удивился:

– Как же доношенный? Семь месяцев.

– Пиши, я знаю, что говорю.

Стала понятна торопливость Нади со свадьбой, ее нежелание рожать этого ребенка.

Слава ушел из дома, долго где-то бродил. Пришел сильно пьяный, весь мокрый. Утопиться пытался?

Толя со Славой приехали вместе в Саратов. Зашли в общежитие к Свете, позвали ее с собой. В квартире, где они остановились, жили брат и сестра, художники, друзья Толи. Павла можно было бы назвать красивым, если бы не такой тяжелый, сумрачный, какой-то свинцовый взгляд светлых глаз. Подошли их другие друзья, тоже художники. Пригласили девушку, на которую они обратили внимание на улице, хотели написать ее портрет. Ребятам понравилось ее выразительное лицо, густые, сросшиеся на переносице брови. Ездили за ней в одно из рабочих общежитий на окраине города. Сначала действительно писали портрет, потом все перешло в обычную пьянку. Голоса стали громкими, возбужденными, кого-то тошнило в туалете. Квартира была коммунальная, две старушки соседки возмущались, плакали. Водки не хватало, ходили за ней через окно, чтобы не проходить мимо соседок. Благо квартира была на первом этаже небольшого, старого дома.

Славе хотелось поговорить со Светой. Он собирался уезжать, жаловался на одиночество, говорил, что едет в никуда, нигде никто его не ждет. Света почти не слушала, озабоченная поведением Толи. Вроде бы она ему не чужой человек, невеста. И что? Он не обращает на нее никакого внимания.

Света попросила Толю проводить ее. Он довел ее до остановки троллейбуса и поспешил вернуться назад к своей компании. На другой день Слава с Толей опять явились к ней в общежитие, попросили денег на дорогу, свои они пропили, «а тебе родители все равно дадут», и уехали. Позднее Толя прислал письмо, объяснял, что не смог удержаться, пытался найти Кямилю. Ее не было в городе, он разговаривал с ее подругой. И большими буквами: «ПРОСТИ МЕНЯ!» Слава уехал в Узбекистан, в Андижан.

Перед самой защитой диплома Светы Толя сообщил ей, что его призывают в армию. Ему было уже двадцать шесть лет, кончились все отсрочки, которые ему предоставляли до сих пор. Дальнейшее уклонение от службы грозило судом. Уехать надолго Света не могла, но чувствовала необходимость серьезно поговорить с Толей. Она отправила ему телеграмму с просьбой встретить ее на автовокзале. Назад Света собиралась вернуться в этот же день пригородным поездом.

Толя удивился, когда увидел ее. Он почему-то решил, что телеграмма от Кямили. Зачем Свете посылать телеграмму, если она всегда может приехать к родителям? Света сама не ожидала, что произнесет эти слова:

– Я приехала попрощаться, Толя.

– Попрощаться? Разве кто-то из нас умрет?

– Я не буду твоей женой, и не буду ждать тебя из армии.

И дальше сумбурный, нервный разговор. Они что-то доказывали друг другу. Толю трясло, он пил холодную воду из колонки. Свете вспомнились стихотворные строчки:

Я уйду, может быть, навсегда,Доброта приютит меня всюду.А придется вернуться назад,Я искать тебя больше не буду.Но уже никогда не забуду,Как над озером светит звезда…

Дождаться поезда Света не смогла. Подошло такси из Саратова, водитель согласился взять Свету за небольшую плату, все равно ему возвращаться. Ехали вдвоем по ночной дороге, Света что-то машинально отвечала на вопросы водителя.

– Настроение? Навсегда рассталась со своим парнем.

– Плохо ты его держала.

Держала? Никого она не держала, и не будет держать. Пусть сами выбирают то, что им нужно, и она будет выбирать сама.

Она все-таки приехала еще раз. Не пошла с группой в ресторан в честь окончания университета, хотя и сдала заранее деньги. Эту группу Света все равно не знала, не успела узнать, четыре года училась совсем с другими. Толя уехал в тот день, когда Света защищала диплом. Зашел предварительно к ее родителям и с пафосом сообщил, что освобождает ее от данного ему слова.

                                     * * *

В Коврове Света проработала два года. Забеременела от парня, с которым работала в одной лаборатории. Жениться на ней он не захотел, ребенок ему был не нужен. А Света радовалась этому ребенку, как своей последней надежде в жизни.

Слава в Андижане сильно пил. Он и еще двое его приятелей украли и пропили трансформатор с завода. Те двое местных выкрутились, а Славу осудили на два года условно. Два года он провел с уголовниками на так называемой «химии». Вернулся к родителям одновременно со Светой. Это был уже совсем не тот человек, которого она знала до сих пор. Даже взгляд изменился, стал жестоким, циничным, безразличным.

Жили опять все вместе всё в том же маленьком доме. Свете надо было греть воду, стирать пеленки, купать ребенка. Слава приходил сильно пьяный, качаясь, сидел на кухне, мешая Свете. Иногда он падал с табуретки, сбивая горшки с цветами, рассыпая землю. Один раз он ударил Свету по лицу, когда она стала возмущаться его поведением, разбил ей губы. Отец выгнал Славу из дома. Дня три он жил внизу, у тетки, мать носила ему туда еду. Отец тоже стал сильно пить, каждый день ему требовалась рюмка – две. Иногда допивался до невменяемого состояния, но руку ни на кого не поднимал, старался помочь Свете.

Отец работал уже в другой школе. Там ему удалось получить трехкомнатную квартиру, переехать туда с матерью и Славой. Дом он оставил Свете с Алешей. Привыкнуть к новой квартире отец так и не смог, бежал по-прежнему в старый дом, к Свете. Тем более, здесь у него работал самогонный аппарат, и он занялся разведением кроликов и выкармливанием поросят.

Слава, когда только приехал, хотел сойтись снова с Надей, но ничего у них не получилось. Она стала бояться его жестокости, он с возмущением узнавал о ее встречах с другими мужчинами, пока его не было, поднимал на нее руку. Надя подала на развод. Слава женился на однокласснице Светы, но этот брак оказался недолгим, закончился так же разводом. Подруга помнила его таким, каким он был раньше. А он чуть не задушил ее, когда она отказалась дать ему денег на бутылку. Пробовал он сходиться еще с одной женщиной, но всех отпугивало его пьянство и жестокость.

Он приходил пьяный к Свете, оставался у нее, но слышала она от него только оскорбления. Пыталась не пускать его, запирала дверь, он лез к окну по выступу стены, мог сорваться и разбиться. Мать кричала, плакала, но продолжала защищать во всем сына, обвиняла отца и дочь. Одна из ссор отца с матерью и Светой закончилась его самоубийством. Для Светы это была огромная трагедия, отца она очень любила, долго не могла прийти в себя. Мать рыдала, причитала, но быстро и деловито принялась за распродажу имущества. Срочно и очень дешево продала лодку, гараж, мотоцикл. У нее было желание вернуться в свою родную Сибирь. Жить со Славой без защиты отца она боялась. Слава напивался, кричал на мать, говорил, что она мешает ему привести женщину, выгребал и пропивал все продуктовые запасы матери. Мать стала умолять Свету отдать Славе дом и перейти жить к ней. Света не соглашалась, зная, что мать будет по-прежнему защищать и оправдывать во всем сына. А с ним, после того, как он обвинил Свету в самоубийстве отца, она не хотела иметь никаких отношений. Но все-таки пожалела мать и согласилась.

Сын Светы Алеша болел полиартритом, болезнь почти неизлечимая, и Света решилась родить еще одного ребенка. У нее появился еще один сын Павлик. Слава привел в дом женщину, которая пила еще больше, чем он. Вдвоем они быстро пропивали все, что оставалось в доме, помогали алкоголики со всей округи. Мать несла сыну продукты, Света молчала, сын есть сын. Дом тоже чуть не пропили. Пустили на квартиру цыган, те легко могли выселить их по отработанной схеме. Ставят ящик водки, хозяева подписывают все необходимые документы и оказываются на улице. А бабка снизу сама убежит. Помог бывший уголовник, работавший конюхом в больнице, где много лет работала тетя Нина. Закончилось все так же самоубийством. Слава перерезал себе вены и открыл газ.

                                     * * *

Света вырастила и выучила сыновей, только младший сын так и не сумел получить высшее образование из-за разбойного нападения. Мать жила с ней до последних своих дней. Старший сын женился, жена попалась удачная, внучку и внука Света очень любила. Хотелось, чтобы и младший сын создал хорошую семью, но тот не торопился. Увлекся компьютерами, ушел в свою виртуальную реальность, не желая спускаться на землю.

Надя умерла вскоре после Славы от опухоли мозга, оставив, кроме Максима, двенадцатилетнюю дочку. Максим с женой оформили опекунство над девочкой, помогли ей вырасти и окончить школу.

Только через много лет прошла обида Светы на брата, она больше стала вспоминать хорошее, веселое, беззаботное детство, светлую юность. Вот одно из посвященных Наде стихотворений Славы:

Сядь со мною, помолчи немного,Посмотри мне пристально в глаза.Может в них, родная недотрога,Алые увидишь паруса.Робкую и нежную улыбкуНе зачеркивай движением бровей.Позабудем горькие ошибкиСумасшедшей юности своей.

Бабушка

Я мало помню свою бабушку, у нас не было откровенных разговоров, я ни о чём её не расспрашивала. Почти всегда она была занята домашней работой. Выходной день у родителей был всего один, в детский сад мы с братом не ходили, бабушка готовила на всю семью. Готовила она в русской печи, которую надо разжигать, поддерживать в ней огонь, двигать ухватом тяжёлые чугуны, сковородки, пользоваться большими железными противнями. Мне очень нравились рассыпчатые пресные лепёшки с румяной корочкой, бабушка называла их кокурками. К еде я была сравнительно равнодушна, непривередлива, но вот кокурки запомнились.

Не видела, чтобы бабушка что-то читала или писала. Была ли она грамотной? Скорее всего, да, её отец был арендатором, жили они сравнительно богато, это их высокий, каменный, шатровый дом стоял на углу рядом с нашим. Мой дед, как рассказывала тётя Нина, сестра отца, был сиротой из какой-то деревни. Его отдали на военную службу в нашем городе, он жил на квартире у родителей бабушки. Женился на ней, дочери своих хозяев, им выделили участок, где они построили дом, в котором жила наша семья. В родительском доме жила семья старшего брата бабушки. В том и другом доме было много книг, картин, патефонных пластинок. Все книги не помещались в шкафах, часть их хранилась в больших деревянных сундуках в тёмных кладовых, на чердаках домов и сараев. Среди этих книг я находила дневники, песенники, письма дедушки, умершего до моего рождения, как и брат бабушки.

Речь у бабушки была правильная, спокойная. Она ворчала на нас с братом, когда мы начинали драться, устраивали возню, но не кричала, как наша мать. Мать возмущалась её спокойствием, считала её бессердечной.

Все дети в семье бабушки, а их было, в конечном счете, семеро, пятеро умерли, учились, ходила в школу на родительские собрания именно бабушка. Дед был слишком вспыльчивым, поэтому воспитание детей предоставлял жене. Мой отец тоже был вспыльчивым, но он старался владеть собой. Меня он никогда не трогал, а брата мог ударить: «Убью!» Брат боялся отца, да и я порой побаивалась, хотя очень его любила.

Семья была религиозной, но после того, как дед в приступе отчаяния после смерти пятого ребёнка разрубил все иконы: «Пусть бог меня не любит, пусть дети живут!», икон в доме не было. Часть икон всё-таки сохранилась, мы находили их в сундуках на чердаке сарая, но я никогда не видела, чтобы бабушка молилась или ходила в церковь.

Бабушка очень хорошо шила практически всё, начиная с трусов и фартуков и кончая осенними и зимними пальто. Я щеголяла в нарядных платьицах, мои осенние пальто были украшены вышивками, а зимние пальто меховыми пелеринами. Шила бабушка на высокой швейной машинке, сидя за ней, как за столом, ловко качая ногой решётку внизу. От этого качания крутилось большое колесо с ремнём, приводя в движение маленькое колесо сверху. Ткань она держала двумя руками, строчка получалась ровная. Нам запрещалось подходить к машинке, но интересно же посмотреть, потрогать, покрутить нижнее колесо. Из-за нас бабушка снимала ремень с колеса, когда не шила, чтобы мы ничего не испортили.

Вся многочисленная родня, приходившая в наш дом, и к кому мы ходили в гости, была по линии бабушки. Рослые, светлоглазые Маркины, темноволосые, кареглазые Коноваловы, утончённые Самойловы, в чьём доме значительную часть большой комнаты занимал чёрный блестящий рояль, уставленный красивыми фигурками. Были ещё Андроновы, Поляковы, все работящие, хозяйственные, самостоятельные. К бабушке обращались уважительно: Зинаида Петровна, не могу представить, чтобы кто-то назвал её Зинкой или хотя бы бабой Зиной.

Мне было лет шесть, когда бабушка в первый раз уезжала к тёте Нине в Среднюю Азию. Брат учился в школе, я оставалась дома одна, пока он не возвращался. Мать приходила с работы в обед, кормила нас и убегала, до вечера мы были предоставлены сами себе. Говорят, что это продолжалось год, мне казалось гораздо дольше.

Второй раз бабушка уехала, когда мне было девять лет, вернулась вместе с тётей Ниной, её мужем, его дочерью и их общим полугодовалым сыном. Мы все разместились на верхнем этаже дома, а бабушка спала внизу, на кухне, на узкой железной кровати рядом с печкой. Она говорила, что ей там спокойнее, к тому же ей приходилось готовить на всю удвоившуюся семью.

Дом стали перестраивать, подняли, убрали русскую печь, сделали внизу такое же расположение комнат, как и вверху. Стройка продолжалась два года, помогала вся родня, их тоже надо было кормить. Когда решали вопрос, с кем будет жить бабушка, она выбрала сына: «Я больше привыкла к этим детям». Отец поблагодарил: «Спасибо, мама». После окончания стройки бабушка стала быстро сдавать и вскоре умерла от инфаркта в одночасье.

Фотографию бабушки с высокой причёской, в нарядном платье я увидела после её смерти и даже, кажется, после смерти отца. Я помню её гладко причёсанную, скромно одетую, стеснительно прикрывающую ладонью рот при улыбке, пряча недостающие зубы.

Пройду!

Наше детство не было похоже на детство современных детей. Мы росли сами по себе, родители были слишком заняты работой и многочисленными домашними делами. В большинстве домов не имелось никаких удобств, то есть надо было заготавливать дрова, топить печки, носить воду порой издалека, готовить на плите или в русской печи, стирать в корыте и т. д. Мы почти все дни проводили на улице, забегая домой ненадолго лишь перекусить. Летом на Волге, зимой на санках, лыжах, коньках часто тоже у Волги.

Одно из наших любимых мест возле кожевенного завода, где Нижняя Малыковка впадает в Волгу. Здесь круглая очистная башня, перед ней запруда и узкий бетонный мостик через Малыковку без всяких перил. С одной стороны черная глубина, с другой – высокая бетонная стена, по которой струится вода, внизу зловонная трясина. Мы ходим по этому мостику в любое время года. Особенно интересно зимой на лыжах. Мостик обледенел, пройти по нему трудно, а на берегу насмешники-мальчишки, они поддразнивают: «Не пройдешь! Не пройдешь!»

Я и сейчас порой на этой узкой обледенелой полоске, а с берега: «Не пройдешь! Не пройдешь!» – «Пройду!»

Радоваться всему

Кому-то нравится жара, кто-то привык к холоду. Но как хорошо, когда есть все! Как мы умели радоваться всему в детстве! Обгорали до черноты под жарким солнцем, торчали до посинения в воде, носились на велосипедах и самокатах по улицам, по лесным и полевым дорожкам.

А после ждали первого снега. Выбегали с радостными воплями во двор, ловили руками и ртом снежинки, отпечатывали свои следы на тонкой белой пелене. Снег засыпал дворы и улицы, кататься на санках, лыжах, коньках можно было везде. И можно было играть в космонавтов, прыгая с крыши сарая в высоченные сугробы, или вести бои за снежные крепости. Волга замерзала крепко, на другой берег можно было проехать на машине. Морозы не пугали, мы прибегали с улицы, покрытые толстой снежной коркой, отогревались у печки, сушили одежду.

Сходил снег, и появлялись первые проталины. Где-то вдруг выглядывала зеленая травка, чернела земля. По обочинам дороги с веселым журчанием устремлялись к Волге ручьи. Плыли в них кораблики из щепок с бумажными парусами, обгоняя друг друга, ныряли в туннель под дорогой, уносились по желобам вниз. На оттаявших, подсохших пятачках тут же расчерчивались «классики», прыгали через скакалку.

И снова жаркое лето с ливнями и грозами. Промокнуть мы не боялись, бегали по лужам под дождем, выкрикивая: «Дождик, дождик, пуще!»

Где эта радость? Есть ли она у наших детей и внуков? Или мы не замечаем?

Ты же девочка!

Кому-то нравится обвинять русских в традиционной неряшливости, особенно тем службам, которые занимаются уборкой улиц, вывозят мусор. Они вроде бы хорошо делают свою работу, но несознательные жители бросают мусор мимо урн и мусорных баков и вообще где попало. Баки пустые стоят, а мусор рядом валяется. Есть, конечно, неряхи, причем везде, но баки надо освобождать гораздо чаще, увеличить их количество и забирать весь мусор, а не только тот, который удалось уместить в баки.

А как было раньше? Прежде всего, не было пластика и целлофановых пакетов, работали пункты приема стеклянной посуды. Ездили по улицам «махорники», собиравшие старую одежду, кости, металлолом. Что-то сжигалось, что-то закапывалось.

Мама не очень торопилась приучать меня к домашнему труду: «Успеет еще, наработается! У нее и сил-то нет, тряпку не сможет как следует выжать!» Зато, когда я подросла, требования ко мне ужесточились. Играем с братом, читаем, готовим домашние задания. Но скоро должна прийти с работы мать, я внимательно смотрю по сторонам. Если что-то не так, то сдвинутые брови, громкие крики: «Как ты можешь сидеть, когда вокруг такой беспорядок! Ты же девочка!» И ведь добилась, я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО не могу сидеть или лежать, когда вокруг меня беспорядок! Поднимаюсь даже больная, начинаю мыть, вытирать, убирать.

Жили мы сначала в доме без удобств. Печи топили дровами, воду носили из колонки, стирали в корыте, полоскали белье на мойке. Но в доме было чисто. Почти каждое лето мы на какое-то время переселялись в сарайчик во дворе, выносили из дома мебель, посуду, одежду. Белили стены и потолки, красили окна, полы. Затем все промывали, протирали, просушивали, в дом заносили все чистое. До сих пор вспоминаю, как тщательно отмывала и отчищала посуду в большом оцинкованном тазу, расставляла все по шкафам, полкам. Так делали не только мы, но и многие наши соседи.