Город Ив

Кира Волкова

Город Ив

Глава 1

Город проклятых, город мёртвых, город за гранью. Люди как всегда спешили по своим делам. Работа, дом, заботы. И только я видела, что они покрыты белой, тягучей паутиной, обволакивающей лица, тела, руки, обтягивая их словно саван. И эти ивы повсюду. Плачущие, скорбящие, сгорбленные, обмотанные всё той же паутиной. Она сдавливала их так сильно, что на землю у подножья ствола капали бурые, склизкие слёзы. Зловещее место, где каждое утро тётя Таня, большая, грузная женщина, улыбалась сквозь белеющую пелену на лице, натягивая нити паутины почти до разрыва. А потом дядя Паша, худой, жилистый мужичок, медленно и скрипуче желал хорошего дня. Все здесь одеты в серые одежды, женщины – в бесформенные платья, а мужчины – в безликие брюки и рубашки. Как заключённые или рабочие грязных фабрик. Потрёпанные, запылённые, одинаковые. И тяжёлые–тяжёлые ботинки на тракторной подошве. В них идёшь, будто в кандалах, таща свою неподъёмную ношу.

Каждый раз я напяливала ужасное платье, натягивала обувь, туго шнуруя, и шла на работу. Это повторялось изо дня в день, будто хорошая традиция, но она плохая. Здесь всё гнилое, дряхлое, ветхое и давно уже должно обратиться в прах, но каждое утро оно воскресало вновь. Старые каменные дома с мокрыми разводами от бесконечного дождя, по которым бежала плесень. Ржавые крыши, вечно скрипящие под натиском холодного ветра. Покошенные ставни, трясущиеся то ли от его резких порывов, то ли от страха. Мутные оконные стекла, испещрённые трещинами и сколами, как лёд по весне. Но весны здесь не бывает, только хмурая, бесконечная осень.

Я работала на площади в книжной лавке, где все шкафы затянуты вездесущей паутиной. Чтобы достать нужную книгу, приходилось долго разрывать белые нити пальцами, добывая столь желанный артефакт. На их страницах всё было очень радужно и всегда заканчивалось хорошо, а тут – серо и угнетающе. Только чтение сказок помогало мне переживать день за днём. Лавка не моя, но никто ни разу не приходил забрать прибыль. Складывала её в большую жестяную коробку и прятала за шкаф в мягкий клок паутины. Да почти никто и не заходил сюда, поэтому я сидела целыми днями одна.

Очнулась однажды по дороге в лавку, будто кто–то включил свет в моей голове. Нажал на тумблер, и я начала мыслить. Тяжело, со скрипом, едва шевеля мозгами, приходила потихонечку в себя. Осознавала, принимала, пыталась понять, где я. Моя фамилия Пустова, и больше ничего не знала. Были ли у меня родители, сёстры или братья? Просто я каждый день ходила на работу и читала сказки. И кажется, что я здесь навсегда. Но я не хочу здесь быть!

Вечером направлялась домой через весь город, где жила одна на отшибе. Проходила, шаркая массивными ботинками, по угнетённым улицам, протискивалась меж серых домов с уже закрытыми ставнями, что бились и плакали человеческим голосом. Вода из ледяных луж заливалась в ботинки. Вечный дождь, холод и тоска. Но самое ужасное начиналось, когда на мрачный город удушливым, плотным одеялом ложилась тьма. И до её наступления непременно нужно было добраться до дома, и я каждый день со всех ног спешила туда.

Проходила мимо постового, он единственный, кто не торопился в укрытие, а стойко ожидал ночи на улице. Никто больше не решался оставаться снаружи в столь позднее время суток. Его фамилия Багров – вот и всё, что мне известно. Ни имени, ни отчества, ни того, как он переживал эти ночи. Кстати, постовой не затянут паутиной, как все остальные, и я даже могла разглядеть его глаза, но в сумерках никогда не различала их цвета. Наверное, серые, как и всё вокруг. Страж высок, крепко сложен и всегда отрешённо смотрит в никуда. На нём бессменный кожаный плащ до колена. От вечных дождей ворот всегда поднят, но Багров не прятался, не ёжился, а терпеливо принимал. И всегда мокрые, коротко подстриженные волосы, немного спадающие на лоб. С ума можно сойти, так стоять на посту днями напролёт под этой чёртовой, идущей с неба, водой.

Постовой всегда желал мне спокойной ночи. Весьма мило с его стороны. Низкий, чуть с хрипотцой, голос успокаивал. Я бы хотела завести с ним разговор, но не решалась. Просто отвечала: «Спасибо. И вам». Ведь ничего кроме «спокойной ночи» у меня и нет. Но сначала надо было добраться до дома, запереться как следует, закрыть ставни и лечь на койку. Главное – уснуть, а это совсем не просто. Тьма забивалась в окна, двери, замочные скважины, дымоходы. Она словно дышала, там за стенами, заставляя их дрожать от ужаса. Но потом приходил он – Морфей. Мне снились красочные сказки, которые я читала в лавке днём. И только во сне я по–настоящему счастлива, но снова наступал день, и всё начиналось сначала...

Я ходила на работу, встречала людей в паутине, которые, как и прежде приветствовали меня, желали доброго утра и спокойной ночи. В ответ лишь натягивала улыбку на лице и отвечала: «И вам», «И вам», «Ивам», «ивам». Проклятый город Ив. Интересно, я тоже замотана в эту белую дрянь? Не чувствовала, чтобы она забивалась мне в рот и глаза, но люди тоже ее не замечали. Я не могла увидеть себя: все зеркала в городе и поверхности, которые раньше отражали, стали мутными. И лишь за городом в реке, сплошь поросшей плакучими ивами, можно было увидеть свой облик. Но туда никто не решался пойти, и все продолжали жить в неведении, не желая знать. Но это говорили мне не люди на улице. Это шептали голоса перед сном, которые пытались не дать мне уснуть, чтобы вновь смотреть мои сказки. Они забирались в щели, зарывались под одеяло и лезли прямо в уши: «Иди к реке, иди к реке, иди...» Не иначе я просто городская сумасшедшая или… Что тогда случилось с этим городом, что случилось с нами?

Очередным тоскливым утром я шла вдоль кирпичных стен и угрюмых окон, остановилась и долго смотрела на тётю Таню. Муха запуталась в паутине на её лице, возле носа и монотонно и противно жужжала.

– Здравствуйте, хорошего дня, – добродушно улыбаясь, проговорила она.

– И вам.

Её не беспокоило скисшее молоко, гнилые фрукты и плесневые булки на столике перед домом. Она будто не замечала этого, бережно раскладывая их для продажи.

Я пыталась заговорить с ней и дядей Пашей, пока они не исчезли. А люди здесь пропадали каждый день. Новые приходили, старые уходили. Город Ив был переходным пунктом, и никто тут не задерживался. Все хотели покинуть это место как можно скорее. Все, кроме меня. По крайней мере, мне так казалось. Дядя Паша и тётя Таня были здесь дольше всех. Когда я пыталась продолжить утренний разговор, они просто молчали, занимаясь своими делами. Да и меня особо не разжигало любопытство. Мне тоже было словно всё равно. Мы, как куклы, головы которых забиты ватой, делали фантомные дела, что–то имитировали, как будто обычная жизнь продолжалась.

Глава 2

Я думала, что застряла среди одинаковых фрагментов времени, запуталась в них, как в паутине. Но, кажется, час настал. Стук в дверь становился всё громче. Настойчиво долбился в моей голове, стучал пульсом в висках. Кто это может быть? Это они? Они хотят забрать меня? Моё время пришло? В чёрное запотевшее стекло окна ни черта не видно. Лишь тёмный, неясный силуэт. Дрожь хватала за кишки и выворачивала их наизнанку. Стук не прекращался. Почему бы и нет – раз пришло время! Рука потянулась к ручке. Щелчок, и ещё, и ещё. Дверь медленно со скрипом открылась, и...

За ней, низко опустив голову так, что не было видно лица, стоял человек в кожаном плаще. Я напряженно всматривалась и не понимала, что будет дальше. Он стал поднимать голову и упёрся в меня пустым взглядом.

– Багров, зачем ты здесь? Как же ты меня напугал! Ведь нельзя?! После захода солнца нельзя!

– Мне можно. Пустишь? Дверь надо закрыть изнутри, иначе произойдет...

– Пусть происходит. Не хочу больше прятаться! Не могу больше! Устала, – слезинка покатилась из глаза, делая меня слабой и глупой, – Проходи. Правда у меня не прибрано. Не ждала гостей. Никого не ждала. Только конвойных.

Я поправила серое дурацкое платье. Сколько себя здесь помню – оно было со мной, и ботинки на шнуровке. Больше ничего. Очень холодно. Всегда холодно. Мой дом одинок и пуст. Одна только комната, словно келья. Койка, стол, стул, куда я вешала платье и под него ставила обувь. Хорошо хоть на кровати застелено старое покрывало. Я на нём и спала, и накрывалась, когда особенно зябко, и платья не снимала, только обувь.

– А не боишься, что я и есть конвойный? – как–то угрожающе спросил Багров.

– Мне уже плевать. Уже всё равно. Пора – значит пора. Заберёшь?

– Я не за этим пришёл. Только у входа посижу, а утром уйду. Не буду тебе мешать.

Страж втянул ноздрями.

– Это книга? – даже не поворачиваясь в сторону стола, на котором она лежала, спросил он.

– А что, нельзя было её брать? Я завтра отнесу назад.

– Почему? Можно. А что за книга?

Он стоял достаточно близко, чтобы при лунном свете прочесть название. Дурная была идея брать её из лавки. Читать при таком освещении трудновато, но можно. Я смущённо опустила глаза и тихо ответила:

– Сказка. «Спящая красавица».

Багров едва улыбнулся:

– Ну, так спи.

Он был очень странным. Присмотрелась вблизи: вроде и молодое лицо, но с отпечатком зрелости. Глаза мутные, будто пауки выплели роговицу. Широкие скулы и губы, как из камня. Они разверзлись, издавая низкий звук:

– Так можно остаться?

– Да. Уж лучше, чем одной в этом холодном забытьи, – я сама не ожидала, что вот так запросто соглашусь.

Когда он стоял на посту – вызывал доверие и даже чувство защищенности. А сейчас не знала, как его воспринимать. Бояться или нет? Но я уже разрешила, не выгонять же теперь. Любое присутствие в этом мрачном городе грело. Багров взял стул и поставил у входа. Снял кожаный плащ и повесил на спинку. На нём была серая невзрачная рубашка, застёгнутая до самого верха, и неприглядные чёрные брюки. Он сел и отрешённо уставился в стенку.

– Я не причиню тебе вреда, можешь ложиться спать.

Это очень неправильно – лечь спать при нём. Но каждый вечер, пронизанный одиночеством, страхом и безысходностью, вопил обратное. И я легла, не снимая платья, накинула покрывало с головой. Потом всё же стянула его и посмотрела на стража. Он даже не поворачивался в мою сторону. Веки слипались, спокойствие окутывало негой, затягивало дремотой, и я уснула.

Заснула, как младенец: блаженно и сладко, чувствуя себя полностью защищенной. Багров и вправду просидел у двери всю ночь, а утром ушёл.

– Закройся, пожалуйста, чтобы не было холодно и страшно. И поспи ещё немного, – тихо сказал он, выходя.

Я села на кровати, сонно зевая. Давненько я так глубоко и бесстрашно не спала, невзирая на все мои сказки. Багров замер, будто хотел что–то сказать, но не решался. Помялся в дверях и уже почти вышел. Резко остановился и повернулся ко мне:

– Я не должен быть здесь, но увидел в тебе остатки разума. Хочу, чтобы ты знала. Это чистилище. Вы те, кто застрял тут, пока качаются чаши весов. Я здесь навсегда. Мои чаши остановились ровно посередине. Я ничего не вижу, как старый сторожевой пёс, чувствую только запахи. Слежу за этим городом, чтобы люди исправно приходили и уходили. Не замечала, что многих уже нет? Может, думала, что просто не встречаешь их. Нет, они покинули город. Ты тоже покинешь.

Я даже оторопела от неожиданности:

– Выходит, ты смотритель, а мы лишь прохожие, неизбежно идущие к своему суду и приговору. Даже не страж – надсмотрщик за осуждёнными?

– Получается так, – отвел он глаза.

– Подожди, но ведь сюда приводят наши поступки? Что заслужили, то и имеем. Или нет?

– Не всегда. Есть обстоятельства, в жизнь вплетаются чужие судьбы и беды. Много есть того, что ведет сюда. Но, по сути, итог один, да. И здесь невозможно остаться навсегда.

– Но ты же остался. Ведь всегда есть выбор, – как–то неуверенно протянула я.

– Выбора не существует. Это лишь иллюзия, которую дают глупцам, – сухо ответил Багров.

Страж уже размашистыми шагами уходил прочь от моего дома.

Дождь долбил по закрытым ставням, ветер выл зверем. Но меня это больше не угнетало. Он пришёл снова, с ним было как за каменной стеной: спокойно и тихо. Страж принёс свечи, правда, церковные, и зажёг их, поставив в маленький подсвечник. В доме сразу стало уютнее и теплее. Сам сел, как обычно, на стул.

– Что ты делаешь, чем шуршишь так приятно?

– Сейчас? Я косу расплетаю, – растерялась я.

– А у тебя какие волосы?

– Тёмные, длинные.

Он слабо улыбнулся:

– Наверное, красивые?

– Не знаю. Уже не понимаю здесь, что такое красота. Тут всё уродливое и гниющее. Я и себя не вижу. Не представляю, какая сейчас. Возможно, как все.

– И я уродлив?

Я взглянула на него, пробежала по взъерошенным волосам, волевому подбородку и каменным губам, которые так редко трогала едва заметная улыбка. Нос, кажется, ломали: не сильно заметно, но все же видно перебитый хрящ. Остановилась на слепых глазах, немного жутковато, но, в принципе, терпимо. Захотелось прикоснуться к нему. Протянула руку и тихонечко тронула за плечо. По пальцам пробежал разряд. Он вздрогнул:

– Не делай так больше.

Я одернула пальцы, как от огня:

– Прости, я больше не буду.

– Ничего, просто осторожней. Хорошо?

– Да, – и добавила скомкано, – И ты не уродлив. Совсем нет. Выглядишь даже получше многих тут.

Багров вяло улыбнулся:

– Можно я сегодня с краешка прилягу? Я не трону.

– Да, – тихо ответила я.

Причины моих ответов мне были неясны, но с ним лучше, чем без него.

– Ну, и на этом спасибо. Давай ложиться спать. Мне не нужно, но я бы отдохнул.

– Хорошо, – я забилась в дальний угол койки.

– А ты довольно смелая. Дверь мне так бесстрашно вчера открыла.

– Я просто устала в этой бесконечной зелёной тоске. Нет, в серо-чёрной.

– А сейчас не боишься? – он загадочно понизил голос.

– Нет. Страшно, что будет дальше. А здесь уже нет. С тобой.

Багров прилёг на самом краю, как бедный родственник, и медленно заговорил:

– Я знаю всё, что было до, и всё, что происходит здесь. Но что там дальше, мне неведомо. Моя судьба – остаться на этом рубеже навсегда. Я знаю истории всех, кто находится тут. А ты, ты тоже можешь немного. Ты слышишь зов города. Ты какая–то особенная и пахнешь детскими сказками.

– А имя? Как тебя зовут? Как меня зовут? – меня разрывало.

– Ну и накопила ты вопросов за день, – ухмыльнулся он, – Здесь нет имен, лишь фамилии, скорее клички, как у собак. Имена остались там, за гранью. Здесь безымянная территория.

– А как же тётя Таня или дядя Паша?

– Ну, это же ты придумала. Ты ведь никогда не спрашивала их, просто сама так решила.

Да, я сама их так назвала. Мне нужно было хоть за что–то зацепиться в этом паршивом мире.

– Ты сказал, что я пахну сказками. А чем пахнет тётя Таня?

– Она пахнет пирогами и грязными тряпками, – медленно проговорил Багров, будто вспоминая запах.

– А дядя Паша?

– Столярной мастерской, свежей стружкой и непроходящими от заноз гнойничками на пальцах.

– А расскажи их истории. Ты же сам сказал, что знаешь их все. Или этого нельзя делать?

– Почему же? Нет таких запретов. Истории тёти Тани и дяди Паши до боли похожи. Дядя Паша служил в горячей точке. Вернулся домой, женился, работал в столярной мастерской. Но вот очень любил закладывать за воротник. И однажды в пьяном угаре он убил свою жену. Проснувшись в ужасе, сам пошёл с повинной. Сожалел о содеянном всю жизнь, потому что роднее жены у него никого не было. И умер в тюрьме, – страж сглотнул слюну.

– А тётя Таня?

Багров стал как–то мягче, разговорился, будто подпустил ближе:

– Тётя Таня зарезала мужа, когда тот кидаться начал. Защищалась. На суде версию с самозащитой рассматривать не стали, дали десять лет. Она тоже раскаивалась, ведь была между ней и мужем когда-то любовь. Но больше жалела о том, как несправедливы суд и жизнь. На свободу она так и не вышла, в тюрьме её убили сокамерницы.

– Грустные истории, – засопела я.

– Здесь все такие.

– Можно я почитаю? Тем более со свечами сподручнее.

Страж хмыкнул:

– Ты книгу так и не отнесла?

– Нет, – виновато протараторила я, – Мне чуть-чуть осталось.

– Да читай, – и он закрыл глаза и замер.

Отблески горящего свечного пламени дрожали на его лице, будто вытесанного неизвестным мастером. Губы слегка сжаты, немного деформированный нос, слепые глаза закрыты. Он мерно дышал, грудь под рубашкой спокойно поднималась и опускалась. Непонятно было, спит он или просто отдыхает, но его абсолютное спокойствие передавалось и мне. Как давно этого не чувствовала. Ой, я же хотела почитать. Встала аккуратно, чтобы его не потревожить, и взяла книгу. Села за стол, поближе к догорающим свечам. Умиротворение разливалось по телу, заполняло мысли, пробегало по животу, спине, ногам. Казалось, добиралось до кончиков пальцев. Я смотрела на стража, и не оставалось страха, холода и безысходности. Был только он, я и горящие свечи.

На следующую ночь он пришёл вновь, запер дверь изнутри, закрыл тяжёлые ставни, сел у двери и уставился в пустоту.

– Ты можешь лечь со мной, если хочешь, – заломив пальцы, промямлила я.

Багров улыбнулся сдержанно:

– Хочу. Сейчас обсохну немного.

Я вилась вокруг него, не решаясь подойти. Мне хотелось и поговорить, и потрогать его, может, чем-то помочь. Наконец уселась на кровать и одернула серую юбку.

– Скажи, откуда эти голоса, что я слышу ночами? И ужас, стоящий меж домов, заполняющий улицы и дома? Кто здесь держит всех за горло, не давая принимать решения и совершать поступки?

– Это сам город Ив. Его дух. Он прижал здесь всех своей могучей лапой. Сюда попадают люди с трудной судьбой. Они принесли мрак и страх с собой из прошлой жизни. Поломанной, исковерканной, разбитой, наполненной обидами и разочарованием, болью и немного любовью. Решение даётся не просто, поэтому здесь так мрачно, – Багров был серьезен и строг.

И он говорил чистую правду, я чувствовала это. Город давил, не давал дышать, душил. Он ощущался в воздухе пугающей силой, которая повергала всех в ужас и не давала воле собраться в кулак. Размазывал тебя по грязным улицам, по серым стенам, делая безмолвной тенью. Тех, кто не сопротивлялся, кто молчалив, безлик и безропотно принимал свою участь, он не трогал. Город-судья, город-палач, город, решающий за тебя. Он как ещё одна камера смертника после камеры смертника. Ожидание убивало ещё раз, пугало, растаптывало и подавляло. Скоро чаши качнутся в последний раз и приговор будет оглашен. Страх всеобъемлющий, всепожирающий заставлял тебя, поджав хвост, ожидать.

А страж здесь, и вправду, был словно слепой сторожевой пёс. Встречал и провожал обречённых или оправданных. Всем рад, вилял хвостом, но так выдрессирован, что не покинет пост. Единственная правда, которую он знал, что нельзя привязываться ни к кому. Все уйдут, а Багров останется здесь, в этом городе Ив, навсегда. Почему же он так проникся ко мне? А может, я такая не единственная? Ведь и правда ничего не знаю о нём. Почему я так доверилась, сама привязалась, цепляюсь за него? Надеюсь, что можно сломать правила этого мира, сломать неизменное и непоколебимое.

Его лицо стало напряженным.

– Знаешь, я рос в неполной семье. Мама после того, как отец ушёл, сошлась с другим. Этот урод издевался над ней, и мне доставалось.

Хотелось рвануться к нему, пожалеть, но я как сидела, так и осталась на кровати. Не решилась. Он ведь сказал – не надо. Багров продолжал:

– Мне было пятнадцать, я не выдержал. Зарезал отчима пьяного ночью. Меня посадили в колонию, мама ни разу не пришла ко мне. Лишь однажды написала письмо: «Мог бы и потерпеть, ведь я любила его».

Я молчала. Не знала, что ему сказать.

– А хочешь узнать свою историю? Ты не помнишь, верно?

– Нет, не помню. Расскажи, – прошептала я.

– Ты была не самым хорошим ребёнком. Постоянно бунтовала. Убегала из дома. Довела отца до инфаркта, как считала твоя мама. Твои весы с самого детства перевешивали в сторону тьмы. Да, ты и любила темноту. Считала её самым честным временем суток. От родителей ты съехала. Но в бушующем мире нашла лишь друга-наркомана. Но спасти заблудшую душу не всегда возможно. Твой последний светлый порыв был поехать поговорить с матерью. Но та даже разговаривать с тобой не захотела, на порог не пустила. А потом передоз… Твои чаши ещё качаются, мои нет. И я не дам им качнуться не в ту сторону, – Багров смотрел мне прямо в глаза.

И хоть он не видел ничего, но его взгляд проникал прямо внутрь.

– Не в ту сторону? – переспросила я.

– Не в сторону тьмы, мглы и смрада, поедающих душу. Но до тех самых пор, пока её не разорвет на части.

Багров замолчал. Он был спокоен и неподвижен, его затуманенный взгляд устремился в никуда. Мужественные черты лица онемели, словно он превратился в каменную статую.

Я не стала его больше спрашивать ни о чем, подошла к кровати, легла и накрылась краем покрывала. Мысли поползли мелкими паучками в голову. Убийца. Убил отчима. Но тот сам урод. Как надо довести пацана, чтоб на такое решился? Не было отвращения или осуждения к Багрову и страха тоже. Он будто хотел созреть где-то внизу живота, но передумал.

Наконец страж заговорил, очнувшись от оцепенения:

– Не хочешь больше, чтоб я с тобой ложился?

– Я сама предложила. От слов своих не отказываюсь. Ложись. Ты же сказал – не тронешь. Я верю.

Багров не проявлял ко мне интереса как к женщине. Может, путь стража – смирение и вечное воздержание. Наверное, так даже лучше и безопаснее для меня. И я бы согласилась остаться здесь навечно. В этом, окутанном туманом, оплетённом паутиной, омытом слезами плакучих ив, городе. Но конец был неизбежен. Чаши медленно качались из стороны в сторону. Чувствовала их движение физически, ощущала тяжесть и холод. И не знала, что будет со мной дальше. Вот чего я по-настоящему боялась.

Сон пришёл безболезненно, обняв дымкой и приятной слабостью. И вновь я спала без страха и ужаса за стенами. Они исчезли, испарились, перестали лезть в мой дом, под одеяло, под кожу. Я больше не чувствовала их, лишь покой, но одновременно и радужные сны прекратились.

ГЛАВА 3

Следующим вечером Багров впервые не пришёл. За несколько дней я так привыкла к этому тихому спокойствию. Мой дом больше не грел без него, стал пустышкой. Страхи запустили свои клешни, лезли во все щели. Ветер пытался вскрыть мои ставни, они скрипели человеческим стоном. Я места себе не находила, вся измучилась, извелась. И книги не было, я её отнесла, не было свечей, не было его. Ходила туда–сюда, мерила свою келью шагами, выстукивала тяжёлыми ботинками по полу. Ждала. Но ничего. Видимо, я не одна такая. С чего я вообще решила, что нужна ему? На что надеялась? Вот дура! А может, я просто ужасно выгляжу, как и все тут? А почему я должна отличаться от них? Поэтому он не разрешил мне прикасаться к нему. Я просто отвратительна! И вновь в мои уши роем полезли голоса: «Иди к реке, иди». А почему бы и нет? Хоть узнаю, какая я, и насколько ему омерзительно ко мне прикасаться.

Я собрала всю волю в кулак и, ломая свой страх, отправилась за город. Проходя по сумеречным улицам, наткнулась на открытый двор со столом посередине. Словно семья накрыла его перед приходом гостей и внезапно исчезла. Скатерть, вероятно, когда–то белая, превратилась в серый лоскут ткани, и ветер мотал её оборванные, грязные края. На столе стояли тарелки и бокалы, подернутые трещинками и покрытые дождевой грязью. На блюдах – остатки еды, куски плоти на костях, кишащие личинками. Гниющие овощи и фрукты, плесневелый сыр и хлеб. В глиняных вазах торчали протухшие стебли цветов. Везде назойливо ползали мухи и черви. Шевеление сливалось в затхлую симфонию покинутому.