Зазор

Сартр доводит эту мысль до крайности, с которой я буду спорить в главе о свободе: у него получается, что человек творит себя буквально из ничего, наподобие Бога, — а это, я думаю, неправда, потому что материал сопротивляется, и мы видели в прошлой главе, что сопротивление не помеха, а условие. Но одно Сартр увидел безупречно точно: спрашивать «кто я?» так, будто ответ уже лежит где-то в глубине и его нужно только откопать, — значит спрашивать неправильно. Ответ не лежит. Он делается.

Обещание

Поль Рикёр, французский философ, проживший до 2005 года, свёл все эти разрозненные ответы воедино в книге «Я-сам как другой» и ввёл различение, без которого двигаться дальше просто невозможно.

Слово «тот же самый», говорит он, имеет два совершенно разных смысла, и мы постоянно их смешиваем. Один — тождество как одинаковость: этот стол тот же, что вчера, потому что не изменился; у него те же свойства, тот же материал, то же место в комнате. По-латыни — idem. Другой — тождество как самость: я тот же самый, кто дал слово десять лет назад, хотя во мне с тех пор не осталось ни одной прежней клетки, ни одного прежнего убеждения, и половина воспоминаний давно стёрлась. По-латыни — ipse. Первое тождество держится на неизменности; второе — на чём-то совсем ином, и Рикёр называет это «поддержанием себя», самостоянием, верностью данному слову. Вся путаница вокруг «я» проистекает из того, что мы спрашиваем о самости словами, годными только для одинаковости. Ищем в человеке то, что не изменилось, — не находим — заключаем, что человека нет. А человек — не то, что не изменилось; человек — тот, кто держится сквозь изменения.

Держится посредством чего? Рикёр даёт два ответа. Первый — рассказ: я — это история, которую я о себе веду, сюжет, связывающий разрозненные события в одну жизнь с началом, поворотами и направлением; и эта история не выдумка, потому что её можно проверить о факты и о рассказы других людей, но и не протокольная запись, потому что одни и те же факты можно связать в сюжет по-разному. Второй ответ глубже, и Рикёр называет его парадигмой самости: обещание. Когда я обещаю, я говорю: что бы ни случилось со мной, как бы я ни изменился, чего бы ни захотел завтра, — я сделаю это. Обещание — единственный поступок, в котором человек прямо противопоставляет себя собственной изменчивости и заявляет: изменюсь, но не в этом. Это не одинаковость — обещающий прекрасно знает, что будет другим. Это самость в чистом виде: «я» как то, что держит.

Ницше увидел это на полвека раньше, с обычной для него смесью восторга и жестокости. Во втором эссе «К генеалогии морали» он спрашивает: как вывести из стада животное, которое смеет обещать? Ведь для этого нужно то, чего нет ни у одного зверя: нужно, чтобы существо, живущее в потоке сиюминутных побуждений, могло связать себя с будущим — стать предсказуемым для самого себя. Ницше называет это памятью воли: не пассивной памятью о прошлом, а активным нежеланием отпустить однажды сказанное «хочу». Человек, у которого она есть, — Ницше называет его суверенным индивидом — носит в себе сознание собственной силы и свободы, и это сознание он зовёт своей совестью. У Ницше это не мораль, а мощь: право обещать — привилегия того, кто достаточно крепок, чтобы отвечать за себя во времени. Но заметьте, что он описал ровно то же, что Рикёр: «я» появляется там, где существо становится способным связать себя сквозь время.

И есть ещё один голос, который здесь необходим, потому что он предупреждает об ошибке, которую с обещанием очень легко сделать. Габриэль Марсель, современник Сартра и его философский противник, писал о том, что назвал творческой верностью. Есть верность как упрямство — держаться данного слова буквально, мёртвой хваткой, хотя всё, ради чего оно давалось, давно изменилось; и есть верность как творчество — оставаться верным тому, ради чего обещал, находя для этого всё новые формы, потому что старые перестали служить. Первая — верность вещи, idem; вторая — верность самости, ipse. Марсель говорил, что подлинная верность не может быть простым механическим повторением, потому что тот, кому я верен, и то, чему я верен, — живые, а не застывшие; и что верность, превратившаяся в рутину, — уже измена, только незаметная.

Соедините теперь всех шестерых. Будда: неизменного ядра нет, есть процесс, и сам вопрос «есть ли я» поставлен неправильно. Юм: внутри — только восприятия, и того, кто их сшивает, не найти, но сшивание каким-то образом происходит, и это лабиринт. Локк: «я» — не вещество, а связь; связь эту он назвал памятью, и память не выдержала проверки. Кант: связь — не среди восприятий, а условие их наличия; не вещь, а единство; функция, а не предмет. Сартр: «я» лежит не позади, а впереди; оно не находится, а делается. Рикёр, Ницше, Марсель: делается оно посредством того, что человек связывает себя сквозь время, — и парадигма этого связывания — обещание, а парадигма обещания — верность, которая держит не мёртвую букву, а живое «ради чего».

Что мы знаем теперь

Двадцатый век заглянул внутрь так, как не могли ни Будда, ни Юм, — не интроспекцией, а скальпелем и томографом, — и нашёл в точности то же самое, только с большей точностью.

В мозге нет центра «я». Это не метафора и не философский вывод; это результат десятилетий настоящих, упорных поисков. Искали место, где сходятся все потоки и где сидит тот, кто смотрит, — Декартову шишковидную железу, «картезианский театр», как назвал эту идею Дэниел Деннет. Не нашли. Есть нейронные сети, активные, когда человек думает о себе, — так называемая сеть пассивного режима работы мозга, — но они распределены по всей коре, перекрываются с сетями, работающими при мыслях о других людях, и ни одна из них не является «я» больше, чем любая другая. Есть области, повреждение которых меняет личность до неузнаваемости, — лобные доли, как у Финеаса Гейджа, которому в 1848 году железный лом прошёл сквозь череп и который чудом выжил, но, по словам его лечащего врача, «перестал быть Гейджем»; есть области, повреждение которых отнимает память, как у Клайва Уэринга; есть области, повреждение которых отнимает само ощущение, что тело принадлежит мне. Но нет ни одной области, которая была бы мной.

Будда и Юм оказались правы буквально: заглянув внутрь всеми доступными способами, мы находим потоки и не находим владельца. Философ Томас Метцингер назвал свою книгу 2003 года «Быть никем» и утверждает в ней, что никто никогда не был и не является «я»: есть лишь модель себя, которую мозг непрерывно строит и которую не способен распознать как модель, — и эту прозрачную, невидимую модель мы и называем собой.

А то, как именно эта модель сшивается, показал в семидесятых годах Майкл Газзанига, работавший с пациентами, у которых для лечения тяжёлой эпилепсии перерезали мозолистое тело — толстый пучок нервных волокон, соединяющий левое и правое полушария. У таких людей полушария почти не обмениваются информацией, и можно показать что-то одному, не показывая другому. Газзанига показывал правому полушарию — тому, которое не владеет речью, — команду «встань и иди», и пациент послушно вставал и шёл. Когда его спрашивали, куда он направляется, левое полушарие, которое говорит, но команды не видело, отвечало не «не знаю», а — мгновенно, уверенно — «за колой».