Хроники Алдоров. Горнило

Он огляделся. Рядом стояли другие неофиты. Все двадцать два. Их парадные мантии казались тут грязными и убогими лохмотьями на фоне сияющего великолепия. Некоторые, как и он, замерли с открытыми ртами, безуспешно пытаясь осмыслить открывшуюся им картину. Один из парней, рослый орк, бессознательно потянулся рукой к ближайшей колонне, но так и не осмелился прикоснуться, словно боялся осквернить её.

Адам стоял неподалёку. Его скулы были напряжены, а взгляд, обычно такой уверенный, метался по залу, анализируя, оценивая угрозы и находя лишь подавляющее, безразличное совершенство. Он поймал взгляд Виктора, и в его глазах мелькнуло то же самое, что чувствовал Виктор – не страх, а полная, абсолютная растерянность.

И тогда в зале появились Они.

Три фигуры ангелов в самом центре зала. Они были сотканы из живого, пульсирующего золотого света, слишком яркого для человеческого глаза. Золотые доспехи, горящие словно солнечным пламенем. Крылья, что затмевали собой великолепие зала. От них исходила такая мощь, такое всеобъемлющее, безличное величие, что несколько неофитов невольно опустились на колени. Не от благоговения, а от непреодолимого инстинкта, от давления, которое вышибало душу из тела.

Это были Престолы. Высшие Дэвы. Судьи.

Они не двигались. Воздух снова задрожал, но на сей раз от беззвучной, невыносимой мощи, исходящей от них. Затем один из Престолов медленно, плавно поднял руку и указал в сторону шеренги. Его перст, сияющий, как маленькое солнце, был направлен на одну из девушек-эльфиек. Та замерла, её лицо побелело.

В стене зала, там, куда указывал Дэв, возник проём. Пустота, залитая ровным белым светом. Эльфийка, не в силах ослушаться безмолвного приказа, сделала шаг, потом другой, и скрылась в свете. Проём исчез.

Тишина снова сомкнулась.

Прошло несколько мгновений, и второй Престол поднял свою сияющую длань. На этот раз его выбор пал на молодого человека с умными, испуганными глазами. Тот же ритуал. Указание. Возникший проём. Молчаливое исчезновение.

Третий Престол действовал так же. Он указал на рослого бергена, который со сжатыми кулаками, но с гордо поднятой головой шагнул в предназначенный ему проём.

И так они продолжали. Без спешки, без эмоций, без каких-либо объяснений. Молчаливое указание. Исчезновение. Шеренга таяла. Одних забирали быстро, других – после паузы, словно Дэвы что-то в них сверяли, перепроверяли.

Виктор стоял, чувствуя, как холодный пот стекает по его спине под тяжёлой мантией. Он пытался поймать логику, закономерность. Почему именно её? Почему его? Но её не было. Это был не суд в человеческом понимании. Это был отбор. Безличный, неумолимый, словно природный.

Адам, стоявший рядом, сжал кулаки так, что костяшки побелели. Его дух восставал против этой пассивности, против этого ожидания приговора, который не будет оглашён. Он привык действовать, а не ждать, когда на него укажут пальцем. И вот, наконец, сияющий перст одного из Престолов медленно, неумолимо повернулся и остановился на Адаме.

Он не дрогнул. Он выпрямился во весь рост, бросив вызывающий взгляд на сияющую фигуру, и сделал шаг вперёд. Стена перед ним распалась в белый свет. Он не оглянулся и шагнул в сияние.

Виктор остался один. Один в огромном, божественно-прекрасном и бесконечно пустом зале. Три сияющих Престола безмолвно взирали на него. Он чувствовал их взгляд всей своей сущностью. Они видели его. Видели его сомнения, его страх, его гнев на брата, его отвращение к системе, его идеализм, его слабость.

И тогда поднял руку средний Престол. Его перст был направлен прямо на Виктора.

Сердце юноши упало. Пришёл его черёд. Он сделал шаг, потом другой. Его ноги были ватными. Он шёл к белому свету, который возникал для него в стене, и чувствовал, как сияющий взгляд Дэвов прожигает его насквозь, выявляя каждую трещинку в его душе.

Он пересёк порог. Ослепительная белизна поглотила его. Последнее, что он успел подумать, – смог ли Адам пройти своё испытание, и что же они увидели в этих зеркалах, в которые теперь предстояло посмотреть и ему.

Глава 5

Воздух в баре был густым, как бульон, и состоял из дыма дешёвых сигар, пара от горячего супа и гремучей смеси запахов десятка рас, смешавшихся за стойкой бара. Спустя три года этот вонючий, шумный и абсолютно не божественный приют стал для них таким же родным, как и стерильные коридоры Академии.

Виктор сидел, облокотившись на липкий деревянный стол, и медленно вращал в руке почти пустой бокал с тёмным пивом. Три года изменили его. Юношеская худоба уступила место крепкой, собранной мускулатуре. Плечи стали шире, а во взгляде, всегда таком аналитическом, появилась неуловимая тень усталой мудрости, которой не научат никакие учебники. Он уже не выглядел мальчиком-вундеркиндом, теперь он был солдатом-учёным, и каждая складка на его лице говорила о тяготах этого пути.

Напротив него, развалившись на скамье, сидел Адам. Изменения в нём были ещё более разительными. Его плечи, и без того широкие, теперь казались настоящими булыжниками, обтянутыми кожей. На его сильном, квадратном подбородке и щеках красовалась короткая, но густая борода, придававшая его и без того суровому лицу оттенок лёгкой дикости и опыта. Он залпом осушил свой бокал с крепким виски, поставил его на стол с глухим стуком и удовлетворённо вздохнул, растягивая могучие плечи.

– Ещё раунд, – бросил он через плечо хозяину, массивному дворфу за стойкой, и тот в ответ лишь хрипло крякнул, доставая новую бутыль.

Между ними, вертя в пальцах вишнёвую косточку от коктейля, сидела Эбби. Три года жизни в городе, далёкой от академических стен и полей сражений, тоже оставили на ней свой след. Её русые волосы, заплетённые в толстую, практичную косу, казались выгоревшими на солнце. Лицо в веснушках сохранило свою свежесть, но в зелёных глазах появилась спокойная, хозяйская уверенность. На ней была простая хлопковая рубашка и прочные рабочие штаны – униформа продавца из магазина сельхозтехники, где она теперь работала. Её руки, хоть и оставались изящными, теперь знали толк в машинном масле и весе стального плуга.

– Ну и рожи, – усмехнулась она, глядя на них. – Совсем озверели в своей святой казарме. Смотреть страшно.

– Это не казарма, а Академия, – поправил её Виктор, наконец отрывая взгляд от бокала.

– Ага, а эта штуковина у тебя на поясе – не магический концентратор, а прибор для измерения ауры, – парировала Эбби, указывая на компактный, но явно смертоносный жезл в форме пистолета, висящий у Виктора на ремне.

Адам фыркнул, принимая от дворфа новую порцию виски.

– Хватит уже про Академию. Три года одни и те же стены, одни и те же лекции о долге и чести. Хоть бы какой-то движ начался. Последний раз по-настоящему подрались три месяца назад, когда были проходили местные выборы.

– Это называлось «обеспечение безопасности избирательного процесса», – с лёгким упрёком сказал Виктор.

– А я называю это «убедительным разъяснением кандидатам основ демократии», – усмехнулся Адам, делая очередной глоток.

Эбби покачала головой и решила сменить тему, указывая пальцем на дешёвый телевизор, висящий в углу бара. Там показывали сюжет о «Неприкаянных».

На экране мелькали кадры: скелет в потрёпанном, но чистом плаще, подметающий улицу; другой, помогающий грузить ящики на рынке; группа такой же «бесхозной» нежитей, строящей что-то на окраине города под присмотром пары жрецов Света.

– …продолжаются споры об интеграции так называемых «Неприкаянных» в общество. Напомним, эта уникальная форма разумной нежити, не связанная с волей некроманта, впервые была документально зафиксирована два года назад. Власти призывают к толерантности, однако многие граждане выражают обоснованные опасения…

– Вот уж действительно, забавные ребята, – протянула Эбби, подпирая подбородок рукой. – Каждый день мимо магазина скелет один ходит – газеты разносит. Никому не мешает. А люди шарахаются, как от прокажённого.

Адам пожал плечами, равнодушно скользнув взглядом по экрану.

– И пусть шарахаются. Мне на них, если честно, плевать. Ходят себе и ходят. Главное, чтобы не рыпались. А если начнут воду мутить, быстро отработаем.

Виктор нахмурился. Он отставил свой бокал и внимательнее посмотрел на репортаж.

– Это слишком просто, Адам. Слишком цинично. Они не просили такого существования. Они проснулись в телах, которые им не принадлежали, с памятью, которая не их. Они так же потеряны и напуганы, как и те, кто их боится. Им нужна помощь. Социальная, магическая… Психологическая, если у нежити вообще может быть психика.

Адам повернулся к брату, и в его глазах вспыхнули знакомые искры спора.

– Помощь? Ты серьёзно? Они – ходячие трупы, Виктор! В них нет жизни! Это просто… сбой, аномалия! Рано или поздно эта аномалия проявит себя. И тогда не жрецы со свечками понадобятся, а мы. С огнём и сталью. Я не хочу ждать, пока этот «безобидный» скелет-почтальон кого-нибудь не загрызёт в порыве некротической ярости.

– Они не проявляли агрессии ни разу за всё время! – парировал Виктор, его голос стал твёрже. – Все случаи насилия со стороны нежити за последние два года – это работа старых, подконтрольных некромантам покойников. «Неприкаянные» же, наоборот, стараются помочь, доказать свою полезность. Они ищут своё место. А мы, вместо того чтобы протянуть руку, смотрим на них, как на ошибку, которую нужно исправить.

– А может, и нужно! – Адам стукнул кружкой по столу. – Может, самое милосердное, что можно для них сделать – это отпустить их души с миром, а не позволять им влачить это жалкое подобие жизни! Ты же сам говорил, что их природа противоестественна!

– Их сознание естественно! – чуть громче произнес Виктор, привлекая взгляды нескольких посетителей. Он понизил голос, но страсть в нём не угасла. – Они мыслят, чувствуют, страдают! Разве наш долг не защищать всех разумных, независимо от оболочки? Или наш свет освещает путь только тем, кто выглядит «правильно»?

Эбби смотрела на них, переводя взгляд с одного на другого, и тихо вздыхала. Эти споры стали для них привычными, как смена времён года.

– Ох, парни, опять за своё, – покачала она головой. – Сидят два громилы, выпивают, и вместо того, чтобы, не знаю, про девушек поговорить, опять про мораль и совесть. Ску-у-учно.

Адам на мгновение отвлёкся, и суровое выражение его лица смягчилось. Он ткнул пальцем в Эбби.

– Ага, а ты лучше расскажи, как там твой новый трактор? Уже продала кому-нибудь этого железного монстра?

– Не трактор, а высокотехнологичный агро-комбайн с магическим усилителем сбора и очистки, – с достоинством поправила его Эбби. – И да, вроде бы нашла покупателя. Один фермер-орк присматривается.

Виктор откинулся на спинку стула, снова уставившись в свой бокал. Спор был исчерпан, но не разрешён. Он смотрел на кадры с «Неприкаянными» на экране и видел в их пустых глазницах не угрозу, а вопрос. Вопрос, на который у него не было простого ответа, но который не давал ему покоя. Он видел в них новую границу – не на карте, а в морали их мира. И он чувствовал, что очень скоро всем, и им в том числе, придётся эту границу пересечь. И от того, как они это сделают, будет зависеть не только судьба «Неприкаянных», но и их собственная душа. Адам мог отмахиваться, но Виктор знал, игнорировать проблему – не значит решить её. Рано или поздно она постучится в дверь. И, возможно, уже очень скоро.

Разговор постепенно перетек в другое, более спокойное русло. Эбби с азартом принялась рассказывать о тонкостях продаж сельхозтехники: о сварливых фермерах-гоблинах, вечно торгующихся до последнего, о важности правильной смазки для магических плугов и о том, как один раз она чуть не продала комбайн группе гномов, собиравшихся использовать его для «перепланировки» соседнего холма. Виктор слушал её, изредка задавая уточняющие вопросы по магической начинке агрегатов, и Эбби с готовностью пускалась в объяснения, её глаза горели энтузиазмом.

Адам в основном молчал, медленно потягивая своё виски и наблюдая за ними. И вот, в этот раз, его взгляд, отточенный годами тренировок на восприятие малейших деталей микро-выражений лица противника, подозрительного движения в толпе, неуместного блеска в темноте, начал улавливать совсем иные сигналы. Сигналы, на которые он раньше не обращал внимания, списывая на обычную дружескую близость.

Он заметил, как взгляд Эбби, когда она обращалась к Виктору, становился на долю секунды мягче, теплее. В уголках её губ играла не просто улыбка рассказчицы, а что-то более личное, почти нежное, когда он вставлял умное замечание по поводу стабилизации магического ядра в двигателе. Она неосознанно поворачивалась к нему всем корпусом, её плечо было развёрнуто в его сторону, словно создавая невидимый кокон, в котором были только они двое.

И он уловил ответные знаки. Как Виктор, обычно такой сдержанный и сосредоточенный, украдкой поглядывал на неё, когда та, смеясь, отворачивалась, чтобы сделать глоток из своего бокала. Его взгляд, быстрый и приглушённый, скользил по её лицу, по гибкой линии шеи, по рабочим, но изящным рукам, и в его глазах читалось не просто дружеское участие, а тихое, глубокое восхищение, которое он тут же прятал, стоило ей повернуться обратно.

Адам молча осушил свой бокал и жестом попросил у дворфа ещё один. Глоток крепкого, обжигающего горло виски был горьким, но ясным. Он откинулся на спинку скамьи, чувствуя, как холодная тяжесть осознания опускается ему на плечи, приглушая шум бара и весёлый голос Эбби.

Ему тоже нравилась Эбби. Нравилась с тех самых пор, как она, ещё девочка, стояла в грязном переулке с окровавленным котёнком на руках, а потом вторглась в их жизнь со своим упрямством и безбашенной прямотой. Она была как якорь, как кусочек того нормального, простого мира, которого братьям так не хватало в их суровой доле. Он представлял, как могла бы сложиться их жизнь: он, вернувшийся с задания, и она, встречающая его у порога их общего дома. Глупая, наивная мечта солдата.

Но сейчас, глядя на них, на этот немой, полный невысказанных чувств танец взглядов, он понял. Понял с той же безжалостной ясностью, с какой видел уязвимость в строю противника. Её выбор был сделан. И он был не в его пользу.

Он ожидал, что в груди вспыхнет ярость. Ревность. Желание оспорить, побороться, доказать своё превосходство. Ведь он всегда был сильнее, решительнее, проще. Но вместо этого его охватила странная, почти неестественная для него покорность. Горечь была, да. Но злости – нет.

Он снова посмотрел на Виктора. На своего брата. Умного, доброго, чересчур мягкого для этого жестокого мира, но несгибаемого в своих принципах. Принципах, которые Адам не всегда понимал, но которые уважал. Виктор, который видел в «Неприкаянных» не угрозу, а людей, нуждающихся в помощи. Виктор, который никогда не оставил бы его в беде, даже если бы они снова схватились в яростном споре.

«Если уж не я… то он – лучший для неё вариант».

Эта мысль прозвучала в его голове с той же неумолимой логикой, с какой он когда-то принял решение о ликвидации мага в мэрии. Это было правильно. Стратегически и морально. Эбби, с её добрым, но практичным сердцем, нужен был кто-то, кто сможет оградить её от грязи этого мира, а не тот, кто сам был по уши в ней. Кто-то, кто будет лечить её раны, а не наносить новые. Виктор мог дать ей стабильность, заботу, тот самый свет, который он нёс в себе. Адам же мог предложить лишь вечную готовность к бою и тень от своего долга.

Он медленно выдохнул, разминая пальцы, сжатые вокруг бокала. Он не стал ничего говорить. Не стал подкалывать брата, не стал пытаться перехватить внимание Эбби. Он просто присутствовал. Как скала, о которую разбивалась их зарождающаяся, ещё не осознанная связь.

– Ладно, – внезапно поднялся Адам, прерывая рассказ Эбби о преимуществах новой модели молотилки. – Мне пора. Завтра утром в шесть построение. Дежурство.

Эбби надула губки.

– Уже? Ты же только третий бокал допиваешь!

– Солдату много не надо, – он хмуро улыбнулся и потрепал её по волосам, как это делал с детства. – Ты там смотри, своего орка-фермера не прозевай.

Он кивнул Виктору, встретившись с ним взглядом. Взглядом брата, а не соперника.

– Не засиживайся тут, умник. Тебе тоже рано вставать.

И он развернулся и пошёл к выходу, его массивная фигура расталкивала шумную толпу посетителей. Он не оглядывался. Он нёс в себе новую, тихую тяжесть понимания, что некоторые сражения не выигрываются, а некоторые границы не пересекаются. И что иногда величайшая сила заключается не в том, чтобы бороться за то, что хочешь, а в том, чтобы суметь отпустить это ради счастья тех, кого любишь. Даже если это счастье причиняет тебе самому тихую, сдержанную боль.

Виктор проводил взглядом удаляющуюся спину брата, пока та не растворилась в полумраке у выхода из бара. И странное дело, между ними не прозвучало ни слова, не было обменяно ни единого взгляда, но он, казалось, на интуитивном, глубинном уровне всё понял. Эта почти мистическая связь, тянувшаяся с самого детства, эта способность чувствовать настроение друг друга через стены и расстояния, сработала и на этот раз. Он не видел того, что подметил Адам, взглядов украдкой, языка тела, но он ощутил внезапную смену в атмосфере вокруг брата. Ощутил тяжёлую, но добровольно принятую решимость, с которой Адам поднялся и ушёл. И понял, что его уход, это не просто необходимость быть на дежурстве, а нечто большее. Это был молчаливый уход с поля боя, на котором он даже не стал сражаться.

И вместо ревности, вместо чувства вины или неловкости, Виктор почувствовал… благодарность. Тёплую, щемящую волну признательности к своему брату-близнецу, к этому грубоватому, прямолинейному воину, который в глубине души оказался способен на такую тихую, жертвенную чуткость. Он улыбнулся в след Адаму, не широко, не радостно, но с безмерной братской нежностью.

«Спасибо», – подумал он про себя. Он был рад, что Адам у него есть. Несмотря ни на что.

Он вернулся к разговору с Эбби, и теперь что-то изменилось. Тень невысказанного напряжения, того самого, что он подсознательно чувствовал все эти годы, рассеялась. Он больше не ловил себя на том, что его взгляд бежит в сторону, что он ищет одобрения или боится косого взгляда брата. Освобождённый от этого груза, он наконец-то позволил себе просто быть. Быть здесь и сейчас, с этой удивительной девушкой, чей смех был громче, чем грохот разрывающейся гранаты, и чьи глаза сияли ярче любого магического кристалла.

И они болтали. Говорили обо всём и ни о чём. Эбби с упоением рассказывала о своих планах модернизировать магазин, установить новый голографический каталог, который она сама научилась настраивать, и о том, как мечтает однажды организовать выставку сельхозтехники для мелких фермеров со всего региона. Виктор слушал, не перебивая, и впервые не анализировал её слова с точки зрения тактической полезности или магической эффективности. Он просто слушал её голос, наслаждался её энергией, тем, как её руки рисуют в воздухе контуры воображаемых комбайнов, как её нос морщится, когда она вспоминала о дотошном и сварливом клиенте.

Он рассказывал ей в ответ не о миссиях и сражениях, а о странных вещах, которые изучал: о принципах работы магических барьеров нового поколения, о том, как устроено общество бергенов и почему они такие миролюбивые гиганты, о своих размышлениях по поводу интеграции магии и технологий в быту. И она слушала его с неподдельным интересом, задавала вопросы, не из вежливости, а потому что ей действительно было любопытно, и её ум, не отягощённый академическими догмами, иногда подсказывал такие простые и гениальные решения, что он только разводил руками.

Шло время. Шум в баре поутих, несколько посетителей разошлись, дворф за стойкой начал пересчитывать выручку, бросая на них нетерпеливые взгляды. Но они не замечали этого. Их мир сузился до липкого столика, двух почти пустых бокалов и пространства между ними, которое было наполнено тёплым, живым, нарастающим пониманием.

И Виктор всё сильнее осознавал, как ему хорошо рядом с ней. Глубокое, спокойное, уютное чувство. Как будто он, долгое время находившийся на сквозняке, наконец зашёл в тёплый, хорошо протопленный дом. Рядом с Эбби не нужно было быть Паладином, блестящим тактиком или хранителем света. Можно было быть просто Виктором. Немного занудным, но тем, кто он есть. И это принималось. Без условий. Без оценок.

– Кажется, нас выгоняют, – Эбби наконец заметила выразительный взгляд дворфа и смущённо хихикнула.

Виктор очнулся, словно от приятного сна. Он посмотрел на неё, на её смеющиеся глаза, на сбившуюся прядь волос, выбившуюся из косы, на её простую, честную красоту и его сердце сжалось от щемящего, ясного чувства.

– Да, пожалуй, – он улыбнулся. – Проводить тебя?

– А то. – Она легко вскочила на ноги и накинула свою простую куртку. – Мама будет волноваться, если я одна в это время по темным переулкам пойду. Хотя, – она с вызовом посмотрела на него, – с моим-то опытом общения с клиентами, я, наверное, и сама справлюсь.

– Не сомневаюсь, – рассмеялся Виктор, расплачиваясь за всех троих. – Но всё же позволь выполнить свой рыцарский долг.

Они вышли на ночную улицу. Воздух был прохладным и свежим после душного бара. Город затихал, лишь изредка где-то проезжала машина или слышались отдалённые шаги. Они шли рядом, и их плечи иногда почти касались друг друга. Молчание между ними уже не ощущалось неловким – оно было наполненным, удобным, словно они и так могли слышать мысли друг друга.

Виктор шёл и чувствовал, как с каждым шагом в нём крепнет странная, новая уверенность. Уверенность не в своей магии или боевых навыках, а в чём-то более важном. В том, что в этом суровом, сложном и часто жестоком мире нашлось для него место, где можно быть просто человеком. И это место было рядом с русоволосой девушкой с зелёными глазами, которая пахла машинным маслом, свежей травой и домом.

Когда они добрались до скромного пятиэтажного дома, где снимала квартиру Эбби, девушка ненадолго остановилась у подъезда. Фраза про маму была скорее привычной фигурой речи, отголоском старой заботы, уже несколько лет она жила совершенно одна, привыкая к самостоятельности и гордясь ею.

Помедлив под скупым светом уличного фонаря, она повернулась к Виктору. Её лицо было серьёзным, а в глазах плескалась смесь надежды и лёгкой тревоги.

– Может… хочешь зайти? – тихо спросила она, и её голос прозвучал неожиданно хрупко в ночной тишине. – На чай. Или… просто посидеть.

Виктор посмотрел на неё, на её фигуру, освещённую жёлтым светом, на твёрдый, но в чём-то беззащитный сейчас подбородок, на открытый, ждущий взгляд. Внутри него что-то ёкнуло, трепетное и тёплое. Он немного помедлил, не потому что сомневался, а чтобы продлить этот момент, полный тихого предвкушения. Затем его губы тронула мягкая, спокойная улыбка.

– Да, – так же тихо ответил он. – С удовольствием.

Эбби улыбнулась в ответ, и всё её лицо озарилось облегчением и счастьем. Она не сказала больше ни слова, просто протянула ему руку. Её пальцы, тёплые и уверенные, переплелись с его. Этот простой жест оказался красноречивее любых слов. Он был знаком доверия, приглашением в её личное пространство, шагом через невидимую границу, что так долго существовала между ними.

Они вошли в подъезд. Он был чистым, но обшарпанным, пахло средством для мытья полов и из соседней квартиры доносился приглушённый звук телевизора. Они молча поднялись на третий этаж. Эбби достала ключи, мелодично побрякивая ими, и открыла дверь.

Квартира оказалась небольшой, но уютной. В прихожей висела её рабочая одежда, на полке лежали технические журналы. Из гостиной доносился мягкий свет торшера. Воздух наполнял легкий аромат ванили и кофе, простыми, домашними запахами, которые так контрастировали с запахом пороха, озона и старых книг, окружавших Виктора в Академии.

– Проходи, располагайся, – сказала Эбби, снимая куртку и указывая на небольшой диван в гостиной. – Я сейчас… чай поставлю.

Она скрылась на крохотной кухне, и вскоре послышался знакомый звук включающегося чайника. Виктор остался стоять посреди комнаты, чувствуя себя одновременно неловко и невероятно правильно. Он огляделся. На полках стояло несколько книг, в основном по механике и сельскому хозяйству, но среди них он с удивлением заметил пару томов по истории магии и базовой теургии. На стене висели фотографии: Эбби с родителями, Эбби с подругами, и одна, пожелтевшая, где они втроем, ещё дети, сидят на той самой скамейке в парке, с мороженым в руках. Он улыбнулся, увидев её. Он бывал у нее в гостях очень часто, словно у себя дома, но только теперь, он словно взглянул на ее жилище по-новому.

Это был её мир. Простой, настоящий, лишённый пафоса и величия, но полный жизни и труда. И его сердце сжалось от нежности и какого-то нового, щемящего чувства принадлежности. Ему захотелось стать частью этого мира. Не героем, пришедшим с войны, а просто человеком, который возвращается домой.