Последний царь — первый император. Книга первая: «Искушение войной»

Николай написал на обороте: «Сопоставить с сообщениями о положении в провинции. Без особых распоряжений на месте». Потом долго смотрел на последнюю строку. Она позволяла отложить действие, и в этом было облегчение, подозрительно похожее на трусость.

Вечером он вернулся к рисунку корабля. Алексей успел дорисовать подводную часть и закрасить её голубым карандашом так густо, что бумага прогнулась.

— Здесь я не уверен, — сказал мальчик, показывая маленькую отметку у кормы. — Учитель обещал принести книгу.

Николай сел рядом и помог подписать названия. Имя судна осталось прежним, длинным. Они сократили его не сразу: сын защищал каждое слово. Когда спор закончился, Николай разрешил оставить все варианты на обратной стороне. Алексей перевернул лист и занял почти всё свободное место.

Государь подумал о своей тетради. У него тоже оставалось несколько вариантов объяснения, но каждый новый он записывал так, словно уже выбрал единственный. Мальчик хотя бы знал, где на рисунке находится часть, которую он ещё не видел.

* * *

Ответ по уездным средствам начался с человека, который не был ни губернатором, ни врачом. Его фамилия стояла внизу копии сопроводительного письма. Он переписал дело в канцелярии и заметил, что две бумаги ссылаются на разные номера одной сметы.

Николай попросил объяснить расхождение. Чиновника привезли вместе с начальником; тот говорил за него, пока государь не попросил самого переписчика ответить.

Молодой человек достал лист, сложенный вчетверо. На листе были номера и даты.

— Здесь первая просьба, ваше величество. Потом её вернули с замечанием. Замечание исправили, но при новой регистрации поставили другой номер. Следующее требование дополнительных сведений ушло к прежнему.

— И никто не сопоставил?

— Сопоставили. Но для изменения записи нужно было отдельное разрешение.

Начальник добавил, что разрешение запрошено. Чиновник с листом замолчал.

— Когда? — спросил Николай.

Назвали дату. Просьба об исправлении лежала дольше первоначальной. В этот промежуток больница считалась не представившей нужных сведений. Губернатор мог честно говорить, что ждёт ответа, а врач — что отправил всё требуемое.

Николай посмотрел на нижнюю подпись.

— Почему вы сами не написали начальству о последствиях?

Молодой человек покраснел. Его начальник начал отвечать, но государь вновь поднял руку.

— Я писал, — сказал чиновник. — Это и есть письмо о последствиях.

Он показал лист, который Николай прежде перелистал, приняв за обычное приложение. В нём не было торжественных слов. Говорилось, что из-за задержки нельзя заключить договор с помощником врача, уже готовым ехать.

Николай прочёл письмо целиком. Потом спросил, успели ли удержать помощника.

— Нет, ваше величество. Он принял другое место.

Николай перечитал фамилию помощника. Деньги ещё можно было перевести. Но место, на которое человек согласился прежде, уже пустовало, а сам он работал в другом уезде. Государь спросил, кого теперь смогут пригласить. Переписчик посмотрел на начальника; ответа у них не было.

Он распорядился исправить регистрацию и потребовал список других дел с подобным расхождением. Начальник выразил опасение, что проверка займёт много времени. Николай согласился дать время, но оставил срок первого ответа. Переписчик убрал свой лист. Пока он разглаживал сгиб, государь заметил, что у него дрожат пальцы. Человек боялся за то, что сказал верно.

Александра нашла его вечером в кабинете. Она спросила, поедет ли Ольга к тёте в обещанный день. Николай посмотрел на календарь. В этот день была назначена встреча, которую невозможно отменить без объяснений.

— Перенесём на неделю.

— Скажи ей сам.

— Конечно.

— Сегодня, Ники.

Он поднял глаза. Александра держалась за спинку стула, не садясь.

— Почему сегодня?

— Потому что ты обещал ей, когда она спросила прямо. Ты мог сказать, что не знаешь. Она поняла бы.

Он хотел ответить, что государственные дела нельзя подстраивать под поездку девушки. Александра как будто увидела готовый ответ.

— Она не требует отменить твои дела. Она хочет знать, существует ли её просьба после того, как ты вышел из комнаты.

Николай пошёл к дочери. Разговор занял несколько минут. Ольга расстроилась меньше, чем он ожидал, но спросила, не передумает ли он снова. Он обещал проверить календарь прежде, чем назвать следующий день.

Вернувшись, он открыл лист распоряжений. Напротив медицинских средств написал: «Ответ к сроку». Напротив военного снабжения — фамилию человека, который должен принести первичные сведения. Это не было спасением России. Это было начало списка дел, за которые ему предстояло ответить.

Глава 3 Условия министра

Коковцов приехал с двумя портфелями. В одном были обычные доклады, в другом — бумаги по вызову государя. Принимая его, Николай понял, что за ночь министр успел подготовиться лучше, чем он сам.

— Вы просили цифры по свободным средствам, — начал Коковцов. — Я позволил себе принести также обязательства, поскольку одно без другого вводит в заблуждение.

Николай указал на стол. Министр раскладывал листы неторопливо, в том порядке, который позволял возвращаться к уже рассмотренному. На каждом были пометки карандашом.

Первым оказалось не число. Первой оказалась просьба определить, какое решение государь считает срочным.

— Я считаю срочным изменить направление, — сказал Николай.

Коковцов снял очки.

— В каком деле?

— Во всех. Война. Управление. Положение рабочих. Земля.

Министр не выразил удивления. Именно его отсутствие показалось Николаю особенно неприятным.

— Если позволите, я запишу это как четыре разных дела.

Он взял чистый лист и разделил его пополам.

Николай начал говорить о передаче части решений на места, о контроле над расходами, о необходимости добиться доверия Думы. Коковцов записывал, изредка прося уточнить, о какой мере идёт речь. Через несколько минут выяснилось, что государь знает желаемый результат значительно лучше, чем способ его получить.

— Крестьянам нужно дать землю, — сказал Николай, когда очередной вопрос показался ему мелочным.

— Какую?

— Помещичью. Выкупить.

— По какой оценке? С долгами или без? У всех владельцев либо у согласных продать? Кому передавать — общине или хозяйству? Как учитывать уже проведённое землеустройство?

Николай нахмурился.

— Вы считаете, что сделать ничего нельзя?

— Я считаю, что сначала нужно знать, что именно мы делаем. Иначе первой новостью будет обещание, второй — спор о том, почему его не исполнили.

Государь встал. Движение заставило Коковцова подняться следом, и разговор неожиданно приобрёл ненужную торжественность. Николай подошёл к окну; министр остался у стола, ожидая разрешения сесть.

— Не нужно вставать каждый раз.

— Как угодно, ваше величество.

Коковцов сел. Николай некоторое время смотрел на парк. Он хотел сказать этому человеку, что несколько лет спустя все их осторожные вопросы окажутся никому не нужны. Но если сказать, придётся объяснить, откуда он знает. И министр получит основание обсуждать здоровье государя вместо земли и денег.

— Допустим, у нас мало времени, — произнёс он.

— Тогда особенно необходимо не начинать то, что поглотит всё время сразу.

Министр предложил отделить то, что можно проверить в ближайшие месяцы, от того, что потребует закона и продолжительной работы. Он не обещал устранить земельный вопрос к лету. Согласился подготовить меры по задержанным средствам, рассмотреть несколько предприятий для соглашений о труде и представить условия расширения местной ответственности.

Николай слушал с чувством, будто его большой замысел разрезают на такие маленькие куски, что он перестаёт иметь значение.

— А армия?

Коковцов вернулся к первому портфелю.

— Армия уже имеет программу расходов. Если вы хотите ускорения, назовите то, что будет отложено.

— Разве спокойствие страны не важнее всех программ?

— Важнее. Но это не освобождает от оплаты уже сделанных заказов.

Он показал обязательства перед поставщиками, расходы на перевозки, служебные записки по иностранным кредитам. Николай остановился на Франции.

— Если мы откажемся от войны, они перестанут давать деньги?

Коковцов осторожно поправил формулировку:

— Войны сейчас нет. Есть союз и финансовые отношения. Если дать союзнику понять, что обязательства больше не имеют силы, он начнёт защищать свои средства и безопасность. Для этого ему не понадобится объявлять нам вражду.

— Вы хотите сказать, что мы обязаны воевать за кредит?

— Я хочу сказать, что нельзя определить политику словом «отказаться» и оставить прежними все её последствия.

Николай вернулся к столу. Он смотрел на министра уже внимательнее. Коковцов не спорил с желанием мира; он спорил с возможностью получить его, одним движением убрав бумаги, которые раздражали государя.

— Мне нужен человек, который будет говорить это прямо, — сказал Николай.

Министр поднял глаза.

— Тогда понадобится ещё одно распоряжение.

— Какое?

— Не увольнять его после первого неприятного доклада.

На секунду Николай почувствовал гнев. Фраза была произнесена без дерзости, даже устало, но её смысл касался привычки, которую он не желал считать своей. Коковцов не отвёл взгляда.

— Вы боитесь отставки?

— Я боюсь, что мой преемник начнёт с тех же обещаний и потратит время на те же расчёты. Должность переживёт меня, государь. Вопрос в том, что переживёт смену человека.

Николай хотел вспомнить, видел ли министр во сне. В подвале не было никого, кто умел бы отвечать на такие вопросы.

Они договорились о сроках. Проверка снабжения шла отдельно от обсуждения политических мер. Ни одного общего чрезвычайного комитета с полномочиями над всеми ведомствами создавать не стали. Для подготовки конкретных решений назначали ответственных, а результаты должны были ложиться на один стол и сопоставляться.

Коковцов собрал листы. Государь остановил его у двери.

— Владимир Николаевич, вы верите, что мы можем успеть?

— Если будем понимать, куда.

— Удержать страну от войны.

Министр помолчал.

— Тогда начнём с того, чтобы не обещать ей непроверенного.

После его ухода Николай перечитал составленный список. В нём не было ни одной фразы, от которой могло бы сильнее забиться сердце. Только поручения, фамилии и сроки. Он спрятал тетрадь с воспоминаниями в другой ящик, чтобы случайно не положить её в папку для доклада.

Коковцов вернулся домой с копией расчётов. Супруга ждала к ужину; он попросил прежде принести письма. Среди них было обращение старого сослуживца о сыне, которому не удавалось получить место. Человек напоминал о давнем знакомстве и не скрывал, что надеется на личное участие.

Министр положил конверт рядом с тарелкой. Дома довод о недопустимости предпочтения знакомому уже не имел той лёгкости, с которой произносился на докладе. Он был обязан этому человеку помощью, полученной много лет назад.

— Ты собираешься ответить? — спросила супруга.

— Направлю по надлежащему порядку.

— Он пишет потому, что уже прошёл этот порядок.

Коковцов раздражённо заметил, что она не читала письма. Затем перечитал сам. В нём действительно были два прежних обращения, оставшихся без ясного ответа.

— Если я добьюсь назначения, другой человек его не получит.

— Можно сначала узнать, почему не отвечают.

После ужина министр составил запрос, не требуя предпочтения, но требуя объяснения. Ему самому пришлось отделить проверку от милости. Различие не становилось безупречным потому, что он советовал соблюдать его государю.

В правительственных расчётах обнаружилась ещё одна неприятность. Часть предполагаемых средств зависела от поступления, которое уже учли как надёжное. Подтверждения не было. На приёме Коковцов успел сказать, что расход может быть обеспечен. Теперь можно было внести мелкую оговорку, сохранив красивый итог.

Он переписал итог. Возможная сумма стала меньше. Сохранил прежнюю версию и приложил пояснение, чтобы государь видел, где ошибся министр. Утром курьер спросил, нужно ли заменить первую копию так, чтобы её не осталось в папке.

— Обе остаются, — ответил Коковцов.

Николай заметил изменение сразу.

— Вы говорили иначе.

Министр изложил причину. Государь некоторое время смотрел на уменьшенный итог, потом спросил, что можно обеспечить теперь. Разочарование в вопросе было, требования вернуть прежнюю цифру не было. Коковцов впервые позволил себе считать это результатом их январского разговора.

В тот же день пришёл ответ по сыну сослуживца. Для одного места подтверждения действительно не хватало; для другого кандидата даже не рассмотрели, потому что пересланное прошение зарегистрировали как ответ на отказ. Министр велел исправить движение бумаги, не занимая свободного места собственным распоряжением. Он не мог обещать другу успеха. Мог обещать, что отказ будет относиться к рассмотренному делу. Это стоило меньше громкого обещания и требовало больше работы.

* * *

В тот же январский день на заводе, где работал Иван Соколов, остановили один из станков. Не было ни аварии, ни разорванного ремня. Мастер пришёл с листком и сказал, что на эту операцию пока не выдадут материал. Остальные продолжали работать, поэтому Иван ещё долго слышал рядом привычный грохот, сидя на ящике возле собственной тишины.

Ему было тридцать два года. Из них он успел отдать заводу столько, что различал неисправность по звуку раньше, чем мастер по виду изделия. Это не помогало, когда исправный станок нечем было загрузить.

— За простой как считать? — спросил он.

Мастер попросил не начинать прежде, чем станет известно распоряжение. Рабочий соседней смены рассмеялся: известное распоряжение обычно приносили вместе с расчётом, когда спорить было поздно. Иван не поддержал смех. Он смотрел, как помощник мастера вынимает из шкафа новый инструмент, приготовленный для того самого материала, которого теперь не было.

В контору вызвали троих. Иван пошёл потому, что товарищи попросили, а не потому, что считал себя лучшим говорящим. Начальник отдела объяснил остановку задержкой заказа и предложил временный перевод. Работа была ниже обычной, оплата тоже. Следовало согласиться немедленно: на освобождающиеся места уже были другие желающие.

— Мы должны отказаться от прежнего расчёта? — спросил Иван.

— Вы должны работать, когда вам предлагают работу.

Рядом с начальником сидел молодой бухгалтер. На его столе лежали две ведомости. Он посмотрел на одну, потом на другую и тихо сказал, что вопрос о прошлой смене ещё не решён. Начальник сделал вид, что не услышал.

Иван подписал перевод с указанного числа. Подпись была нужна сегодня, а уговорить двоих других не подписывать он не имел права. У одного болел отец, другой недавно занял деньги у артельщика. Возле своей фамилии Иван оставил слова: «С прежним расчётом не ознакомлен».

На проходной товарищ спросил, зачем он портит бумагу.

— Чтоб потом не сказали, что я согласился со всем.

— Скажут, что ты вовсе не согласился. Тоже результат.

По дороге домой Иван купил хлеб и керосин. За керосин пришлось отдать мелочь, которую он собирался оставить на воскресенье. У двери квартиры он некоторое время перекладывал свёртки, прежде чем постучать: ключ лежал глубоко в кармане, а одной свободной рукой достать его не удавалось.

Дарья открыла, взяла хлеб и отступила, пропуская мужа. Не спросила, почему он задержался. В комнате сохла детская рубаха. Дочь держала её за рукав, прикидывая, скоро ли младшему станет мала. Мальчик сидел на полу с крышкой от коробки и сердился, что она не катится, как колесо.

— Опять? — спросила Дарья, когда дети отвлеклись.

Иван сказал, что работа остаётся. Он привык начинать с этой фразы: она была правдой, от которой жена должна была успокоиться. Дарья спросила, какая работа и сколько заплатят. Тогда пришлось говорить дальше.

Она не упрекала. От этого объяснять становилось труднее. На столе уже лежали деньги, разделённые на маленькие кучки. Самая маленькая предназначалась не им: её нужно было вернуть соседке, которая осенью помогла с лекарством. Дарья передвинула одну монету к другой и остановилась.

— Пока не трогай, — сказал Иван.

— Я и не трогаю.

— Будет другой заказ.

— Когда?

Он не знал. На заводе говорили, что военные расходы растут, что работы хватит надолго, что отказываться от перевода глупо. Те же люди не могли объяснить, кто оплатит промежуток между большим будущим заказом и сегодняшним вечером.

Дочь принесла школьную тетрадь. Ей требовалось проверить задачу, и Иван почувствовал благодарность за числа, в которых ответ можно получить, не зная министра. Он сел, прочитал условие. Девочка уже решила верно, но боялась помарки: соседка сказала, что за неё могут снизить отметку.

— Там видно, что я исправляла, — сказала она.

— Пусть видно, если исправила правильно.

Дарья услышала и посмотрела на мужа. Иван сделал вид, что занят тетрадью. Его собственная приписка тоже была видна, и никто не обещал считать её правильной.

Вечером зашёл Фёдор Лапин. Он работал в другом цехе и слышал об остановке. Принёс газету с заметкой о новых государственных мерах; заметка не говорила ничего о заводе, но Фёдор прочёл её так, словно им обоим предстояло получить деньги уже в субботу.

Иван попросил оставить газету. Дарья убрала её подальше от мокрой рубахи. Фёдор рассказал, что кто-то собирает вопросы для заводского управления. Можно было написать о простое, о расчёте, о переводе без ясных условий. Он говорил осторожнее, чем обычно, будто приглашал не на разговор, а на риск, размер которого ещё нельзя назвать.

— Ты сам пойдёшь? — спросил Иван.

— Если позовут.

— Тебя уже зовут.

Фёдор усмехнулся. Он оставил карандаш: у Ивана его не оказалось под рукой. Сказал, что заберёт позднее, и ушёл, стараясь не хлопнуть дверью из-за спящего мальчика.

Иван написал три строки. В них не было слова «царь». Он спрашивал о конкретной смене и о цене конкретной работы. Написав, прочитал Дарье. Она сказала, что третья строка непонятна: можно решить, будто он согласился ждать сколько угодно.

Он переписал её. На этот раз ответ должен был иметь число. Бумагу положил возле газеты, карандаш — отдельно, чтобы не забыть вернуть Фёдору.

На другой день станок ещё стоял. У Ивана появилась работа в соседнем отделении, а вопрос остался у человека, который обещал передать его в контору.

Глава 4 Человек, которого нельзя заменить

Приказ об ограничении посещений Распутина Александра прочитала стоя. Николай принёс его сам, рассчитывая, что личное объяснение смягчит действие официальных слов.

Она дочитала до подписи, перевернула лист и спросила:

— Кто предложил?

— Я.

— Кто написал?

— По моему распоряжению.

— Значит, ты успел обсудить это с ними прежде, чем со мной.

Он напомнил, что разговор уже был. Александра ответила, что разговором нельзя считать несколько слов ночью и просьбу поверить, когда причина остаётся скрытой.

Николай объяснил необходимость отделить личного гостя от людей, которые считают его дорогой к государственным назначениям. Императрица не спорила о назначениях. Она спрашивала, что будет происходить, когда понадобится помощь Алексею.

— Врачи остаются.

— Врачи оставались и тогда.

Оба знали, о каком случае она говорит. Ему хотелось возразить, что чужая молитва могла совпасть с улучшением. Он понимал, насколько бесполезно говорить это женщине, которая несколько суток видела, как ребёнок не может успокоиться от боли.

— Я не запрещаю письма, — сказал Николай.

— Ты разрешаешь мне переписываться с человеком, которому прежде позволял приходить к нашему сыну.

Она положила приказ на стол. Лист остался между ними до конца разговора. Никто не предложил его убрать.

Анна Вырубова пришла вечером. Александра не сразу сказала ей о распоряжении. Сначала спросила, получено ли письмо из Покровского. Анна ответила, что получено, и стала искать конверт в сумочке.

Письмо было коротким. Григорий жаловался на недомогание, спрашивал о мальчике и просил передать, что молится. Из этих нескольких строк Александра извлекла именно то, чего ей не хватало в разговорах с мужем: кто-то был уверен, что молитва продолжает действовать, даже когда причина беды неизвестна.

— Напиши ему, чтобы ждал моего известия, — сказала она.

Анна посмотрела на лежавший приказ.

— Государь не позволит?

— Я ещё не знаю.

На следующий день Алексей пожаловался на ногу. Сначала говорил, что просто устал. Служитель заметил, как он переносит вес на другую сторону. Мальчик рассердился и потребовал не звать врача: утром был обещан урок, который уже переносили.

Когда Николай пришёл, сын сидел на постели с книгой. Книга была открыта, но он её не читал.

— Мне сказали, ты ударился.

— Немного.

— Где?

— Не помню.

Николай сел рядом. Алексей передвинул книгу, освобождая место. Движение отозвалось болью, которую он не успел скрыть.

— Почему сразу не сказал?

— Потому что тогда всё отменят.

Николай провёл рукой по его волосам. Сын уклонился: ему было неприятно, когда с ним так обращались перед другими. Отец убрал руку.

Врач не обещал срока. Он объяснил, что нужен покой, наблюдение и отсутствие новых повреждений. Николай задавал вопросы, похожие один на другой: что известно, что можно сделать, есть ли человек, который скажет точнее. Врач отвечал теми же словами. Оттого Николай начал подозревать, что тот чего-то не говорит.

Александра слушала и не вмешивалась. Когда врач вышел, она спросила:

— Теперь ты понимаешь?

— Я всегда понимал.

— Нет. Ты всё ещё спрашиваешь, кто может сделать больше. Я знаю, что они иногда больше не могут.

К ночи мальчик почти перестал разговаривать. Николай услышал за дверью, как жена просит не трогать подушку. Простая просьба повторялась с таким напряжением, что он остановился на пороге.

Анна сидела у окна. На её коленях лежал телеграфный бланк. Александра не стала его прятать.

— Я хочу отправить.

Николай прочитал адрес. Письмо в Покровское уже ушло утром; теперь она просила ответа быстрее.

— Отправляй.

Анна поднялась сразу, словно ждала именно этого слова. Николай попросил её задержаться.

— Передайте только о здоровье ребёнка. Никаких просьб по государственным делам.

Александра смотрела на него.

— Ему будет позволено приехать?

— Если это будет нужно вам. И без приёма людей, которые приходят через него.

Она спросила, откуда он знает, кто к кому приходит. Он ответил, что именно это намерен выяснить. Впервые его ответ не содержал обвинения в том, чего он ещё не проверил.

Утром пришло короткое сообщение. Прочитав его, Александра приказала не тревожить Алексея лишними посетителями. Врач согласился, что покой необходим. Улучшение наступило не сразу. Было несколько часов, в течение которых никто не знал, наступит ли оно вообще.

Николай уходил на доклады и возвращался раньше, чем его ждали. На третьем возвращении Александра сказала, что сын начинает пугаться каждого открытия двери. Он остался в соседней комнате.

Внизу уже собирались к очередному приёму. Принесли папку с бумагами. Коковцов писал, что материалы по местным расходам готовы, но по снабжению нужны дополнительные сведения. Раньше Николай раздражался от просьбы о времени. Теперь он сидел за стеной детской и знал, что ожидание бывает единственным честным ответом.

К вечеру Алексей заснул. Александра не отходила. Николай тихо спросил, не хочет ли она поесть. Она покачала головой.

— Это от сообщения? — спросил он.

Александра посмотрела на спящего сына.

— Я не знаю, Ники.

Он ожидал уверенного ответа и не приготовился к этому.

— Но я не стану делать вид, что оно мне не помогло.

Она говорила о себе. Николай понял это не сразу.

* * *

Самым тяжёлым оказался вечер, когда боль уменьшилась, а запреты остались. Алексей потребовал, чтобы ему позволили сидеть у окна. Дядька объяснил, что без врача нельзя. Мальчик напомнил, что утром врач сам перенёс его. Послали спросить, можно ли ещё раз. Пока ждали, сын отвернулся к стене.

Татьяна пришла с маленьким столиком. На нём можно было поставить книгу так, чтобы не держать её в руках. Она измерила расстояние от края постели, переставила ножку и попросила Алексея попробовать. Он отвернулся. Она сказала, что принесла не лекарство.

— Опять лекарство, — сказал он.

Татьяна поставила столик возле стены и вышла за другой книгой. Её упорство иногда походило на материнское, но Алексей мог сердиться на сестру, не чувствуя, что пугает её каждым словом. Когда она вернулась с Марией, он уже согласился посмотреть, что они выбрали.