Последний царь — первый император. Книга первая: «Искушение войной»

Владислав Юрченков

Последний царь — первый император. Книга первая: «Искушение войной»

Последний царь — первый император

Искушение войной

Юрченков В. А.

Книга первая

Роман разворачивается в альтернативной истории. После января 1914 года решения правителя изменяют дальнейшие события. Интриги, расследования и реплики исторических лиц принадлежат художественному сюжету. Даты повествования приведены по новому стилю; иной счёт в записях героев оговорён отдельно.

Часть первая

Глава 1 Подвал

14 января 1914 года. Царское Село.

Последним Николай увидел не оружие. Он увидел, как Алексей пытается приподняться на стуле.

Мальчик услышал что-то раньше него: короткое движение у двери, металлический звук, чужой голос, назвавший их фамилию так, словно это было название вещи. Алексей потянулся к отцу. Николай сделал шаг и успел подумать, что нужно заслонить сына, прежде чем удар в грудь сбил дыхание.

Он проснулся уже сидя. Правая рука упиралась в матрас; левая была вытянута перед собой. В горле стоял сладкий привкус, и несколько секунд он не мог понять, почему во рту нет крови.

— Ники?

Александра зашевелилась рядом. Не поднималась: сначала положила руку ему на спину, как делала, когда он кашлял ночью. Ладонь была тёплой. От этого Николай наконец увидел комнату.

Тёмное окно, прямоугольник двери, слабая лампа у икон. Из коридора доносились шаги дежурного. Шаги приближались, удалялись, снова приближались. В той комнате шагов не было. Там все уже стояли на своих местах.

— Что с тобой?

Он хотел ответить: «Ничего». Ответ был приготовлен так давно, что почти вышел сам. Вместо него Николай спросил:

— Где дети?

Александра села.

— Спят. Ники, что случилось?

— Все здесь?

— Где же им быть?

Он спустил ноги на пол. Паркет оказался холодным; он машинально поджал пальцы и рассердился на это движение. Ему только что стреляли в грудь, а он поджимал пальцы от холодного пола.

— Я посмотрю.

— Ты разбудишь их.

Николай нашёл халат не с первой попытки. Пока искал, Александра успела зажечь другую лампу. Он увидел себя в небольшом зеркале: борода обычного цвета, лицо без крови. В зеркале не было того человека с опущенными плечами, который не сумел дотянуться до мальчика.

Дежурный офицер поднялся при его появлении. Николай спросил, кто находится на детской половине. Офицер назвал фамилию, потом повторил её: государь смотрел на него, не отвечая.

— Никого не впускать без доклада.

— К детям, ваше величество?

— На жилую половину.

— Порядок и так установлен…

Николай поднял глаза. Офицер оборвал фразу, выпрямился и сказал, что приказ будет исполнен.

В дверях комнаты Алексея пахло тёплым бельём и лекарством, запах которого Николай обычно почти не замечал. У окна дремал дядька. Он встал, потянулся поправить ворот и застыл, ожидая вопроса.

Мальчик спал на боку. Одна рука лежала поверх одеяла. У постели стоял низкий столик с чашкой, книгой и карандашом. Карандаш был обгрызен.

Николай подошёл так близко, что заслонил лампу. Алексей пошевелился, втянул руку под одеяло. Обычное детское движение. Николай смотрел на одеяло, ожидая следующего вдоха.

— Не будите, — сказал он дядьке, хотя тот ничего не делал.

У дочерей он остался у двери. Голова Ольги едва виднелась над подушкой. На стуле у Марии лежало платье, брошенное так, как запрещала мать. Между кроватями темнела полоска пола. Николай помнил другой пол: грязный, с осыпавшейся штукатуркой, и ноги, которые некуда было поставить, чтобы не наступить на дочь.

Он закрыл дверь осторожнее, чем открывал.

Александра ждала в спальне. Она успела надеть накидку и теперь выглядела совсем проснувшейся.

— Ты напугал офицера.

— Пусть лучше будет внимателен.

— Он внимателен. Что ты видел?

Николай сел на край кровати. Его халат разошёлся, и Александра подтянула полу, закрывая ему колено. От этого маленького заботливого движения ему стало хуже.

— Нас куда-то вели, — сказал он. — Всех.

Она ждала.

— Я нёс… Нет. Я не помню, как мы спустились. Комната внизу. Они велели ждать.

— Кто?

— Не знаю.

Он знал лицо человека у двери. Знал его маленькие глаза и то, как рот двигался отдельно от спокойного остального лица. Но сказать, что видел незнакомого человека так ясно, оказалось труднее, чем произнести: «Не знаю».

— Это сон, Ники.

Он кивнул. Она приняла кивок за согласие.

— Ложись. До утра ещё далеко.

Лечь значило вернуться туда, где он не мог двигаться. Он сказал, что посидит в кабинете. Александра попросила не работать. На это Николай не ответил.

В кабинете было прохладно. Он придвинул стул к лампе и взял бумагу. В верхнем углу поставил дату: первое января — число, которым жил дворец. Ниже приписал четырнадцатое, как в международной переписке. Две записи означали один день, но сейчас ему хотелось удостовериться даже в этом.

«Екатеринбург», — написал он.

Потом: «Дом. Нижняя комната. Июль 1918».

Год был на листке, который во сне кто-то держал у двери. Николай запомнил его прежде выстрела. В своём январе он написал число дважды, проверяя, не меняет ли память последнюю цифру. Следом попытался нарисовать лицо человека из автомобиля: молодой, худой, тёмные волосы. Больше он не вспомнил. Он не знал ни имени, ни улицы.

Рука задержалась над следующим словом. Он не хотел писать фамилии дочерей. Стоило оставить их на бумаге, и они как будто становились частью того помещения. Николай отложил перо и перечитал написанное.

За стеной прозвонили часы. Где-то открылась дверь, тихо разговаривали двое слуг. Жизнь дворца начинала повторяться в том порядке, который он знал почти двадцать лет. Через несколько часов принесут доклады. Кто-нибудь попросит прибавку, кто-нибудь будет возражать против назначения. Ему придётся слушать и выбирать, как будто у него не было этой комнаты в голове.

Он написал: «Не рассказывать. Проверить».

Утром Алексей пришёл к завтраку с книгой о кораблях. Он настаивал, что рисунок неверен, потому что на настоящем судне лестница должна вести иначе. Николай выслушал объяснение дважды.

— Ты понимаешь? — спросил мальчик.

— Да.

— Тогда почему смотришь на меня?

Дочери засмеялись. Николай тоже попытался улыбнуться.

Ольга сидела у окна. Он спросил, чего она хотела бы в новом году. Она подняла глаза от книги.

— Чтобы ты не отменял то, о чём мы уже договорились.

— О чём мы договорились?

— Съездить к тёте. Ты обещал ещё осенью.

Он не помнил. В той комнате он помнил её лицо, а эту просьбу не помнил.

— Поедешь, — сказал Николай.

— Когда?

Александра поставила чашку на блюдце. Ольга заметила её взгляд и больше не спрашивала. Но Николай сам назвал срок. Он назвал его, не заглянув в календарь, не проверив приёмов и поездок.

Обещать оказалось легко. Алексей уже объяснял сестре устройство шлюпки, Мария спорила о том, кому достанется последнее печенье. Николай сидел среди них и чувствовал почти физическую благодарность за этот шум.

В кабинете его ждало утреннее распоряжение об охране. На листе стояли три фамилии. Начальник дворцовой службы осторожно сообщил, что немедленное выполнение потребует смены постов и вызовет вопросы у всех живущих во дворце.

— Государь, мы должны знать, откуда угроза.

Николай посмотрел на подпись внизу. Офицер, испугавшийся ночью, исполнил приказ буквально и теперь отвечал за то, что другие считали излишним.

— Угрозы пока нет, — сказал Николай. — Проверьте порядок. Без объявлений.

Начальник помолчал.

— Отменить ночной приказ?

— Привести его в разумный вид.

Начальник поклонился и ушёл. Николай перевернул оставшуюся бумагу чистой стороной вверх. Ночью он велел никого не впускать, не назвав ни угрозы, ни срока. Теперь нужно было заново объяснять людям на постах, кого они охраняют и от кого.

* * *

В тот день Николай всё-таки вышел на обычную прогулку. Он надел шинель, позволил подать перчатки и только у наружной двери понял, что не помнит, как прошёл две последние комнаты. Слуга ждал, держа шапку на вытянутой руке. Государь поблагодарил его дважды.

На снегу сохранились полосы от утренних саней. По краям дорожки стояли деревья с чёрными влажными стволами; снег на ветвях уже осел и местами свисал тяжёлыми подушками. За поворотом ждал офицер сопровождения. Николай попросил держаться дальше. Офицер отступил на несколько шагов, и этого оказалось недостаточно: собственное дыхание всё ещё смешивалось с чужими шагами.

Он прибавил ходу. До ночи прогулка помогала ему отделить дела от домашнего часа. Можно было смотреть на знакомый просвет между деревьями и несколько минут ничего не решать. Теперь знакомое требовало проверки. Он смотрел на открытое место, на окна, на фигуру у решётки. Каждый человек знал, где находится государь. Сам государь не знал, что произойдёт через час.

У служебной дорожки двое рабочих поправляли ограждение. Один держал доску, другой бил молотком. Первый удар Николай принял спокойно. От второго остановился; третий пришёлся на мгновение, когда он уже пытался заставить себя идти. Офицер сопровождения оказался рядом быстрее, чем следовало.

— Что-нибудь случилось, ваше величество?

Молоток замер над доской. Рабочий снял шапку, его товарищ продолжал держать гвоздь двумя пальцами. Николай увидел эту руку: покрасневшие суставы, трещину у ногтя. Из-за его остановки человек теперь стоял неподвижно на морозе.

— Нет. Продолжайте.

Молоток опустился не сразу. Николай пошёл дальше и почувствовал злость, которую трудно было к кому-нибудь направить. Эти люди ничего ему не сделали. Офицер выполнил долг. Даже звук был обычным, совершенно обычным звуком, которого он не сумел выдержать.

Возле озера он остановился снова, уже по собственной воле. Офицер остался в отдалении. Николай снял перчатку и положил ладонь на металлический край ограды. Холод сперва был терпимым, затем стал болью. Он держал руку, пока не почувствовал мокрые пальцы.

Здесь не было подвала. Здесь можно было отойти. Он отошёл.

Возвращаясь, государь спросил у офицера, кто работает у служебной дорожки. Тот готов был узнать фамилии. Николай сказал, что не требуется. Поручение превратило бы людей с молотком в предмет проверки, и ему пришлось бы объяснять, чем они заслужили такую честь.

Вечером дочери устроили чтение. Анастасия объявила, что будет изображать всех персонажей, поскольку остальные слишком медленно выбирают. Татьяна потребовала соблюдать очередь. Мария сказала, что не желает читать злую женщину, и сразу согласилась, когда ей обещали другую роль в следующей главе. Ольга заметила, что следующая глава может наступить только завтра.

Николай сидел в кресле у лампы. Он знал, когда Анастасия нарочно изменит голос, и всё же рассмеялся. Она посмотрела на него с торжеством, пропустила строку и начала снова. На несколько минут он перестал считать присутствующих.

— Папа, теперь ты, — сказала Мария.

Ему протянули книгу. Он нашёл место, прочёл предложение и не смог вспомнить, кто говорит. Вернулся на предыдущую страницу. Ольга тихо подсказала имя. Николай кивнул и начал читать вслух.

Александра вошла, когда чтение уже сбилось в спор. Она слушала от двери, не прерывая. После её появления все невольно сели ровнее, а Анастасия спрятала за спиной лист, на котором рисовала вместо того, чтобы следить за текстом.

— Дай посмотреть, — попросила мать.

На рисунке у мужчины была непомерно большая борода. Анастасия сказала, что это персонаж книги. Мужчина сидел в кресле, похожем на отцовское.

Николай попросил оставить ему рисунок. Дочь не ожидала и сперва отказалась: он был не закончен. Потом добавила ещё одну линию и вручила лист с такой поспешностью, будто теперь хотела отделаться от своей дерзости.

Позднее Александра нашла рисунок возле тетради. В кабинете горела одна лампа. Николай сидел, не сняв очков, хотя уже ничего не читал.

— Ты всё время проверяешь, — сказала она.

Он хотел ответить, что проверять необходимо. Жена села в соседнее кресло и провела пальцем по нарисованной бороде.

— Алексей спрашивал, почему ты приходил ночью. Дядька сказал, что тебе захотелось его увидеть.

— Так и было.

— Тогда пусть завтра будет день, когда ты захочешь его увидеть при свете.

Николай посмотрел на неё. Она говорила без упрёка, но усталость делала её лицо жёстче. За одну ночь он забыл, что ей тоже пришлось проснуться, ждать в комнате, слушать его обрывки и решить, насколько им можно верить.

— Ты не спала после меня?

— Немного.

Ответ был похож на тот, который он сам приготовил утром. Он придвинул к ней лист с рисунком. Александра улыбнулась, потом улыбка исчезла.

— Я боюсь не только того, что тебе приснилось. Я боюсь, что ты останешься там, а нас будешь видеть только для того, чтобы удостовериться, что мы ещё здесь.

Николай поднялся, подошёл к ней и положил руку на спинку кресла. Она ждала прикосновения к плечу; он заметил это с опозданием и обнял её. Некоторое время они стояли так, не находя удобных слов.

Когда она ушла, он не открыл тетрадь. Взял рисунок, положил в верхний ящик и задвинул его. В нижнем оставались записи той ночи, которыми он пытался объяснить будущее. В верхнем лежало то, что дочь сделала сегодня, не зная ни об одном из них.

* * *

На следующий вечер дежурил тот же офицер. Николай увидел его, возвращаясь от детей. Сутки назад человек вскочил сразу; теперь поднялся в положенный момент, будто старался не показать излишнего испуга.

Государь спросил фамилию.

— Петров, ваше величество.

— Вы давно на этом посту?

Офицер назвал срок. Потом, решив, что вопрос касается ночного происшествия, начал объяснять, что исполнил распоряжение буквально. Николай остановил его.

— Я знаю. Вам не за что оправдываться.

Петров перестал говорить. До него ещё не дошло, к какому виду приёма относится этот разговор.

— У вас есть дети?

— Дочь, ваше величество.

— Сколько лет?

— Два.

Николай кивнул. Два года значили совсем другую меру родительского страха, чем девять или восемнадцать. Ему хотелось спросить, просыпается ли девочка ночью, умеет ли говорить, боится ли отец, оставляя её. Вопросы были слишком домашними для коридора, где человек стоял по форме.

— Когда вы получите распоряжение, которое неясно, спросите ещё раз, — сказал государь.

Петров посмотрел на него и тут же опустил взгляд.

— Даже если вы недовольны?

Николай почувствовал желание смягчить вопрос. Офицер уже рисковал, называя недовольство прямо.

— Да.

Он пошёл дальше. Обещание звучало просто, но касалось того, чего он прежде не требовал от себя. Если Петров действительно переспросит в момент раздражения, нужно будет помнить этот разговор.

На следующий день в служебном журнале появилось объяснение перемены охраны. Его написал человек, который видел только приказ и его отмену. Ничего о дочери Петрова в журнале не было. Через несколько рук запись могла пройти, не сохранив ни одной причины, по которой её участники говорили и действовали. Николай узнал об этом позднее. Пока он думал, что ночное происшествие осталось между ним, женой и дежурным.

Глава 2 Записанное от руки

К вечеру в тетради оказалось семь страниц. На первых двух Николай писал быстро; дальше между словами появлялись промежутки, и некоторые строки заканчивались посередине.

Он помнил вагон. Длинный стол, чужие лица, бумагу, которую требовали подписать. За окнами лежал снег. На бумаге было второе марта 1917 года — по дворцовому счёту, которым он пользовался сейчас. Николай приписал рядом пятнадцатое, но не был уверен, что различил дату верно. Кто-то говорил о брате. Кто-то — об армии. Лица человека напротив он не мог вспомнить и злился, словно тот намеренно спрятался от него.

На другой странице стояло слово «Сараево». Николай не знал, откуда оно взялось. Внутри воспоминания были лето, автомобиль и женская шляпа, слетевшая на сиденье. Потом отдельной картинкой — чёрная полоса газетного заголовка. Он не мог разобрать весь текст. Уверенно прочитывал только месяц — июнь. Лицо молодого человека, которое он попытался нарисовать в первую ночь, не давало ни имени, ни основания обвинять кого-нибудь сейчас.

Рядом он поставил вопросительный знак.

Ещё ниже написал: «Сухомлинов». Фамилия всплывала вместе с длинными колонками цифр и раздражённым голосом, говорившим о снарядах. Николай видел эти цифры? Или слышал когда-то похожий доклад и теперь приписывал его сну? Он провёл черту под записью.

До обеда ему принесли дело о назначении губернатора. Кандидат был человеком знакомым, с хорошей служебной характеристикой. В приложении лежала жалоба земского собрания из прежней губернии. Николай начал читать её и почти сразу отложил: в жалобах всегда было много одинаковых слов.

«Недопустимое вмешательство», «необоснованные задержки», «нарушение установлений». Тот же язык, которым другой стороной писалось опровержение.

Министр внутренних дел пояснил, что конфликт преувеличен. Речь шла о технических вопросах бюджета; кандидат действовал в пределах полномочий.

— Значит, назначение можно подписать?

— Безусловно, ваше величество.

Николай взял перо. На секунду перед ним появился другой лист — с текстом, после которого его переставали называть государем. Он положил перо.

— Что именно он задержал?

Маклаков перелистал приложение. Ожидая обычного решения, он не приготовился обсуждать подробности.

— Средства на уездные учреждения. Имелись несогласования…

— Какие учреждения?

— По большей части медицинские.

— Почему в докладе сказано «технические вопросы»?

Министр посмотрел на него внимательнее.

— Потому что разногласие касалось порядка утверждения сметы, государь. Никто не оспаривал необходимости помощи.

— Помощь оказали?

Ответа сразу не было. Николай почувствовал знакомое желание закончить: потребовать дополнительную справку и перейти к следующему делу. Но именно так появлялись бумаги, в которых никто не оспаривал необходимости, пока уезд оставался без денег.

Он распорядился приостановить назначение на неделю и получить ответ о каждой задержанной сумме. Министр выразил готовность исполнить распоряжение. На его лице не было недовольства, и Николай не понял, услышал ли он вопрос или только новый срок.

После приёма государь долго не мог приступить к следующему делу. Семь страниц тетради лежали в нижнем ящике, а неоплаченная больница — на столе. Он перечитал жалобу и поставил закладку там, где сообщалось о задержанной помощи.

Вечером пришёл врач. Александра настояла на визите, не называя его осмотром. Врач спросил о сне, аппетите, головных болях. Николай ответил, что спит достаточно.

— Ники, — сказала Александра.

Врач сделал вид, что не услышал. В присутствии императрицы её муж мог быть правителем, супругом и больным одновременно; выбрать одно положение было трудно.

Николай согласился, что две ночи спал плохо. Измерение пульса заняло меньше минуты. Ощущение собственной слабости осталось после ухода врача. Он снова открыл тетрадь и написал на отдельном листе фамилии детей с возрастом. Посчитал, сколько лет им будет в том июле.

Счёт не помог. Вместо маленькой Анастасии он теперь видел девушку, которая успела вырасти, прежде чем оказалась внизу.

На следующий день он вызвал человека из военной канцелярии и потребовал справку о снабжении. Офицер принёс обзор, приготовленный к очередному обсуждению расходов. Слова в нём были спокойные: «постепенное увеличение», «намеченное восполнение», «производственные возможности».

— Здесь написано, сколько будет, — сказал Николай. — Мне нужно знать, сколько есть.

Офицер объяснил, что сведения сведены по ведомствам и требуют сопоставления. Государь предложил сопоставить.

— К какому сроку?

— Через десять дней.

Офицер записал срок, но не уходил.

— Что ещё?

— Сухомлинову доложить о вашем поручении?

Николай хотел ответить: «Нет». Сухомлинов мог приготовиться, предупредить людей. Впервые за эти дни у государя возникло ощущение, что он успевает сделать что-то раньше беды. Он задержал ответ, разглядывая записанный срок.

— Военному министру положено знать, что проверяют его ведомство, — сказал он после паузы. — Но проверять будут не только его люди.

Когда офицер ушёл, Николай изменил запись рядом с фамилией. Вместо черты написал: «Проверка».

Слова в тетради должны были оставаться тем, что он помнил. Теперь в ней появлялось то, чего он хотел. Он заметил это и завёл второй лист для распоряжений. Первый спрятал глубже.

* * *

Между двумя приёмами Николай попросил принести атлас. Он не объяснил, зачем, и потому получил сразу несколько: большой настольный, дорожный и военный, с закладками у российских границ. Последний он отодвинул. В настольном долго искал Балканы, хотя прежде находил их без труда.

В атласе Сараево оказалось небольшой точкой в стороне от дорог, которыми Николай привык интересоваться. Реку на этой карте почти нельзя было различить. Он накрыл название ногтем, потом убрал палец. Город снова появился, всё такой же маленький. Государь перелистал к более подробной карте.

Секретарь спросил, потребуется ли справка. Государь ответил, что потребуется обычная: население, положение, русские представительства поблизости. Не сведения о заговорщиках. Не даты поездок, о которых он пока ничего не знал. Слово «обычная» пришлось повторить: секретарь ждал особого основания для срочности.

— Когда успеете подготовить, — сказал Николай. — Только без предположений о том, почему я спросил.

Секретарь обещал. Уже у двери задержался, оглянулся на раскрытый атлас и ушёл, так ничего и не спросив.

Позднее пришёл Алексей. Он принёс тетрадь с рисунком судна, о котором говорил за завтраком, и попросил выбрать имя. На странице было три варианта. Один оказался непомерно длинным и занимал две строки.

— Это имя для корабля или для всей эскадры? — спросил Николай.

Мальчик улыбнулся. Он любил, когда отец понимал шутку, не объясняя её как урок. Потом заметил раскрытый атлас и сразу забыл о названиях.

— Куда мы поедем?

— Пока никуда.

— Зачем тогда карта?

Николай подвинул её ближе. Он мог отослать сына и закончить запись. Вместо этого показал Адриатическое море. Алексей проследил берег, сравнил его с рисунком в своей книге и спросил, насколько глубоко там можно пройти на большом корабле. Отец ответил, что для этого нужны другие карты.

— Значит, эта плохая?

— Для твоего вопроса — недостаточная.

Алексей задумался и положил рядом тетрадь. На его рисунке были только видимые части судна; всё, что скрывалось под водой, он оставил белым.

— А если нарисовать то, чего не видно?

— Можно. Если знаешь, как устроено.

— Я знаю приблизительно.

Николай едва не сказал, что приблизительно хватит. Посмотрел на свою руку, всё ещё прикрывавшую Сараево, и убрал её.

Мальчик сам нашёл город по указанию отца. Название пришлось прочесть дважды. Алексей спросил, есть ли там порт. Николай показал, насколько далеко находится море. Сын потерял интерес к точке, но заинтересовался горами. Он говорил о путешествии так, словно любая дорога была доступна, если её терпеливо провести пальцем.

Из коридора позвали к занятию. Алексей сделал вид, что не услышал. Николай сказал, что рисунок можно оставить здесь до вечера. Сын посмотрел на стол, на стопки дел и решил забрать.

— Его могут убрать.

— Я попрошу не трогать.

— Ты можешь забыть.

Он сказал это спокойно, без Ольгиной обиды. Николай отпустил тетрадь. Мальчик спрятал её под мышку и побежал, затем, вспомнив о запрете бегать в коридоре, резко перешёл на шаг. Отец видел это движение и не стал догонять его замечанием.

Справка пришла через два дня. Бумага пахла свежей копией. Босния, австро-венгерское управление, напряжение между национальными группами, дороги, расположение консульских служб. Ничто в ней не относилось к автомобилю и упавшей шляпе. Николай прочёл до конца, затем снова посмотрел на карту.

Николай сверил название со своей записью. Может быть, газетная полоса относилась к другому городу, а автомобиль ехал по другой улице. Он не отправил справку обратно с требованием искать покушение. Положил её рядом с рисунком, на котором не сумел восстановить даже одежду молодого человека.

Ему хотелось вызвать Сазонова немедленно. Он уже приготовил вопрос о том, кто собирается ехать в Боснию летом, но остановился. Если спросить о конкретном посетителе, которого он не сумел назвать, министр займётся догадками. Если назвать Франца Фердинанда — придётся объяснить, откуда взялось имя. В видении был заголовок, не справка о личности человека.