Памятная книга Губер

Проза

Удивительный тульский расписной самовар

Ещё в царские, кажется, при Александре II, времена в одном не очень провинциальном городе проживали два купца – Самоваров и Чайников. И были у них, как полагается, лавки, точнее, как по тем временам, магазины. Магазин чайников у Самоварова и магазин самоваров у Чайникова соответственно. Возникал некоторый естественный парадокс – неудивительно, что в обществе их всё время путали. Как-то раз на выставку расписных самоваров почётным гостем пригласили именно Самоварова, а не Чайникова; для Чайникова, к слову, который еле успел привезти удивительно расписной тульский самовар, – это было ударом.

Вывески их магазинов смотрелись достаточно нетипично: большими красными широкими буквами на недавно побелённом каменном фасаде явственно читалось «Магазин современной кухонной утвари господина Самоварова»; через две улицы выходила на обозрение ещё более странная вывеска – витиеватой прописью в стиле “art-novo” было изящно выведено «Магазин самоваров Господина Чайникова». В обоих магазинах располагались небольшие чайные комнаты, в них разливались совершенно разнообразные чаи: у Чайникова – импортные в самоварах; у Самоварова – травяные в чайниках. К чаю у Самоварова подавали пышки, у Чайникова – тонкие с масляно-медовым кремом бисквиты. Местные часто оговаривались и оттого не менее часто путали места встречи в данных заведениях. К счастью, оба магазина находились неподалёку друг от друга. Функционировали эти места довольно долго и успешно, оба купца остепенились и в целом жили неплохо, так шли года.

По прошествии лет дошло до того, что в один прекрасный день сын Самоваровых пошёл свататься к дочери Чайниковых. Парень в тайне от отца постоянно бегал в самоварную; хитрая девица в отместку родителям предпочитала исключительно чайники; познакомились они по пути между уже известными лавками. Удивительно, что они вообще нашли точки соприкосновения. На свадьбе гости, ещё трезвые, всё время путались при поздравлениях, с каждым тостом задача становилась сложнее. В конце концов, глава городской управы, Сидельников, недавно вступивший в должность (его предшественник по анонимному доносу отправился покорять Сибирь), чуть перебрав, выдал что-то около: «Господа Чаеваровы». Все несколько обиделись, но виду никто не подал.

Жизнь шла своим чередом: купцы, как и полагается разумным тестю и свёкру, крепко сдружились. Самоваров уже не так ругал самовары, Чайников перестал столь пренебрежительно высказываться о чайниках. Они вместе выезжали на охоту, рыбалку, пили чай и уже далеко не чай. Как оказалось, даже между различными по природе своей водонагревательными системами может установиться атмосфера взаимопонимания и добрососедства.

Чайников погиб трагически: на него с верхней полки упал новенький монгольский самовар. У Самоварова через неделю после этого случая, горько поминая товарища Чайникова, взорвался чайник, конечно же, от накопившегося давления. Только он допил шестнадцатую чашку, как быстронесущийся носик попал ему прямо в сердце навылет. Похоронили их по соседству, были установлены соответствующие памятники.

Встретились Чайников и Самоваров на небесах, Бог их тоже перепутал – пил чай с Чайниковым из чайника и с Самоваровым из самовара; ну а потом пили, сидя на облаке втроём и уже не чай.

Путь Петрова

Жил в обычном российском городе совершенно обычный рабочий Петров. И висела у Петрова совершенно обычная фотография на совершенно обычной заводской стене почёта. Правда, висела она там всего два раза по полтора месяца. Полтора месяца – были рекордом Петрова по отсутствию запоев и периодических по этой же причине прогулов. Лично я убеждён, алкоголизм начинается с пары бутылок по вечерам на регулярной основе. Петров был убеждён в обратном…

Петров всячески отрицал свой алкоголизм и жене своей говорил: «Ася, если я пью, то пью только по важным государственным праздникам». Он даже купил себе календарь, в котором на каждый день находился свой достойный и высокоморальный повод к «окочуриванию», как выражался он сам. Так, важными государственными праздниками стали – День независимости Зимбабве, День Земли и даже, День сурка…

Нельзя сказать, что Петров был человеком безответственным или нехозяйственным. Полки в его доме висели годами, зарплата приходила домой в должном объёме, и тёща, Надежда Ивановна, смягчаясь, говорила: «Может, и пьёт, а кто из мужиков не пьёт? Зато, рукастый». В категорию мужиков у Надежды Ивановны попадали люди исключительно рабочих профессий. Таким образом, директор завода, его заместитель и старший бригадир находились в промежуточном положении, а товарищи из заводской газеты и вовсе исключались из данной категории.

Петров, как и многие участники кухонных споров, был гражданином политически сознательным. Власть он ругал нещадно и при том неизменно поддерживал: «Воруют. А кто у нас в стране не ворует? Хоть бы и мы с заводской медью… вот если б только не такие тиски ежовых рукавиц. Но если б без них, то какой был порядок? А без жёсткого порядка обязательно наступает хаос. Хаос ведь вещь ужасная».

Петров любил читать… Читал он преимущественно старые советские энциклопедии и повести. Разгадывая кроссворд на последней странице еженедельной заводской газеты, он неизменно повторял: «А мы вот так, а эти наших, а мы ихних».

«Ихний» – было главным словом паразитом Петрова; ещё со времён младшей школы оно в каком-то смысле ему даже нравилось.

«Вот что это – короткое ‘‘их’’, – пламенно вопрошал он. – Ничего ж не раскрывается, слово всего в три буквы. То ли дело ‘‘Ихний’’!»

В общем, энциклопедии Петров любил и уважал, говоря: «Ума в них много». Повести же Петров проживал с особой сентиментальностью и сочувствием. Как-то раз он чуть не прослезился после прочтения «Трое в лодке, не считая собаки». Хотя предпочитал он всё-таки наших авторов: Шолохова, Зощенко, Беляева.

И в общем, этот самый обычный Петров, не особо отличавший щи от борща и котлеты от жареной говядины, решил как-то изменить свой социальный облик. Это произошло после прочтения сборника сказок Корнея Чуковского: он начал бриться три раза в неделю, чаще улыбаться и даже работать на своём рабочем месте…

Петрова хватило на две недели, по истечении которых он решительно напился и изрёк: «Как ни крути, а пить всё равно хочется». Соблазнили его фрезеровщики из соседнего цеха, которые после трёх литров пива предложили перевезти частно-государственную медь на Кипр. Спустя n-известное количество водки медь, скрученная в 10-килограммовую катушку, одним олимпийским броском миновала заводской забор. Сторожа, как полагается в высоком обществе, после обеда крепко спали дневным сном. Далее повествование становится вполне типичным: восторг, шалман, экстаз… гости в соседнем доме, полюбовные прощания, порицание в собственной прихожей и неизменное тяжёлое похмелье.

Петров предпринял ещё четыре таких попытки, ещё раз попав на доску почёта. Это был совершенно обычный российский Петров. Из совершенно обычного российского города.

Я слышал, в Японии жил один самурай…

Говорят, он удивительным образом смог отречься от всего мирского. И хотя всё это в целом и принадлежало к пути Буси, то есть пути воина, который был ему предопределён, он всё же смог постичь «дзен».

Эта история в своём начале была более чем тривиальна: он родился в семье средней руки самурая, в небольшом городе, в одной из провинций центральной Японии, немногим севернее Киото. У мальчика было самое заурядное детство: этикет, занятия в додзё[23] (естественно с катаной), и как у любого ребёнка, какие-то нехитрые детские игры. Став юношей, он возмужал, впервые посетил юдзё[24] и поступил на службу. Рассказывают, что именно тогда он впервые начал пресыщаться жизнью. Шли годы – годы замкнутых, изолированных тренировок, которые стали его первым пониманием медитации. В конце концов, став именитым благородным мужем к 26 годам, как и можно было ожидать, он прославился. Опустим незначительные детали его пути, но к 30 во всей Японии не было человека, который мог бы оспорить его мастерство владения мечом. Он был частым гостем высоких лиц, проводил время в компаниях гейш, посещал роскошные бани и чайные, в конце концов устав и от них.

Так и будучи непревзойдённым, что свойственно в таких случаях, он стал забываться. На его долю не выпало ни большой войны, ни великого подвига. Тогда юный мастер занялся внутренним самосовершенствованием. Будучи на службе, но с должной степенью дозволенности, самурай отправился на Хоккайдо, поселившись в небольшом имении, начал заниматься своим садом камней. К 35 его сад был известен по всей Японии. Многие люди приезжали и часами созерцали этот сад, наблюдали его с разных ракурсов и положений, но 15-й камень в этом, давно исчезнувшем саду так и не был найден. Затем он отправился на остров Хонсю, чтобы созерцать гору Фудзи. Получил благодаря своей славе небольшое имение – там он стал постигать искусство бонсай. Самурай растил своё дерево в стиле «Ёсэ-Уэ» – на небольшом пространстве имитируется лес. Многие паломники стали посещать вместе с горой Фудзи и его бонсай. Так как Япония известна большим количеством буддийских конфессий, монахи пытались вступить с ним в теологические споры, но он никогда с ними не заговаривал.

Бонсай месяц от месяца становился всё прекраснее. Казалось, что в нём действительно жил маленький лес – наполненный, живой, дышащий, – он даже распространял вокруг себя самый настоящий лесной запах. Особенностью этого маленького леса, было то, что чем больше самурай уходил от мира, тем великолепнее становилось растение.

Сначала самурай отказался от рисового вина, постепенно его рацион оскудел, и вскоре даже все его разговоры свелись к трём фразам в день. Приближаясь к концу своего пути, он съедал всего одну скромную порцию риса в сутки, при этом раз от раза рис становился хуже, и пил только родниковую воду. Потом он совсем замолчал. Спустя полгода ранней весной он съел свою последнюю рисинку из риса самого низкого сорта, затем прошла неделя, которую он провёл, не отходя – возле своего «Ёсэ-Уэ».

Одним утром, встречая рассвет, в сумрачной тишине он созерцал Фудзи (бонсай обычно выращивают на улице). Облачившись в традиционные белые одежды, самурай исполнил обряд, завершающий путь воина – так гласит предание. Этот жест был прощанием с миром, который он уже давно покинул душой. Вся та кровь, что покидала его, окропляла прекрасный бонсай. К закату, когда солнце медленно начало опускаться за величественную вершину горы, он почувствовал близость конца. Испытывая просветление, взял заранее подготовленную кисть и листок рисовой бумаги, написал самое прекрасное, но уже утерянное хайку (потом оно ещё долго ходило по феодальной Японии). Как только солнце опустилось, выдохнул последний раз, и бонсай принял его.

Когда весть донеслась до императорского двора, император приказал привезти великолепный бонсай. Дерево больше не нуждалось: ни в воде – ему было достаточно влаги из воздуха; ни в каком-либо уходе – свежий лесной ветер окружал всё пространство, которое можно было видеть. Те, кто видел это растение, надолго лишались дара речи.

«Ёсэ-Уэ» стал сокровищем императорского двора (так как династия Сёва ни разу не прервалась, говорят, что и сейчас бонсай живёт в тайном императорском саду).

Услышав эту историю, я долго думал и пришёл к одному вопросу: «Можно ли остаться человеком, отрёкшись от всего мирского, или ты всё-таки неизбежно превращаешься в прекрасный бонсай?..» – наверное, на востоке не приходят к ответам.

Пересмешники

В небольшом номере недорогого трёхзвездочного отеля, расположенного в 15 минутах от центра Владивостока, опершись на балконную перегородку, стоял молодой мужчина. В правой руке он, периодически прерываясь, прокручивал пачку сигарет с каким-то нелепым японским оформлением: сверху в два слова название, и ниже, буквально занимая всё оставшееся пространство пачки, – витиеватые иероглифы. Мужчина улыбнулся, пробегая взглядом сияющую линию автострады, и закурил; машины неплотными растянутыми группками неслись куда-то по своим делам. Прохожие, уже не исчезавшие, а наполняющие улицы под вечер, давали наблюдателю почувствовать текущий здесь ритм жизни – его аритмичную, свойственную большинству крупных городов пульсацию. Изо рта, когда он уже выдохнул весь дым, иногда вырывалась тонкая, еле заметная струйка пара. Май в этом году выдался в меру свежим…

В дверь негромко в два удара постучали. Мужчина затушил почти было докуренную сигарету в бесхитростной пепельнице из банки, прикрыл балкон и быстрым шагом направился к двери. На нём был обычный чёрный классический костюм, пиджак от которого остался висеть в гардеробной, а галстук, напоминавший хорошо декорированную офисную удавку, небрежно перевешивался через кожаное кресло так, что было видно только язычок.

Миновав пространство не очень большого номера, он быстро открыл дверь. Девушка… точнее, женщина, чей возраст непросто было бы угадать, стояла на пороге.

– Саша! – радостно пропищала с акцентом, который у неё никак не получалось побороть, и бросилась к нему на шею.

Он выдохнул, казалось, весь воздух, который находился в его лёгких, и вдыхал теперь только её уникальный запах, а она, смеясь и мотая сложенными вместе ногами, раскачивалась, повиснув на нём, как маленькая девочка.

Саша спокойно, вполовину громкости её смеха, произнёс:

– Окиро…

Окиро был 31 год, хотя её часто принимали за студентку. Она была одним из многочисленных торговых представителей японских компаний, которые достаточно часто приезжали сюда в командировки, в один из самых восточных городов страны 13-ти морей. С Сашей, который был на четыре года старше и всю жизнь прожил во Владивостоке, она познакомилась в августе позапрошлого года. Окиро тогда впервые приехала в Россию. После делового обеда и в разгар менее формального корпоративного ужина у них, поочерёдно терявшихся в друг друге, появилась возможность сбежать, и Саша утянул за собой несколько стеснённую Окиро. Они гуляли по вечернему городу и, пользуясь доступным для обоих английским языком, инстинктивно находили вещи, сближавшие их…

Окиро очень хотела стать матерью двух сыновей, но муж говорил, что они пока не могут обеспечить достойную жизнь и для одного ребёнка; у Саши были две реальные дочери. Тяготение, возникшее между ними, было плохо контролируемым. В следующий вечер Окиро во время звонка в Осаку ссылалась на большую занятость; Саша старательно объяснял жене, что вчера они выпили всего пару стопок в баре, находившемся в здании бывшего торгового дома «Централь», так как работали дольше запланированного на несколько часов, и поэтому начальство решило перенести корпоративный ужин на сегодня. Отели периодически менялись, пока они не нашли этот, достаточно удобный для обоих. Окиро приезжала примерно каждые три месяца на неделю. Супруги возлюбленных были искренне убеждены в том, что эти недели наполнены непрекращающимися совещаниями, встречами и трудно проходящими переговорами, усложнявшимися коренным различием менталитета.

Окиро опустила ноги на пол и крепко поцеловала Сашу. На ней были средней длины офисная юбка и нежная бежевая блузка жемчужного цвета.

Игривым голосом она спросила на таком же ломаном русском:

– Сна́чала по́ужинаем или…

Спустя час, только солнце начало опускаться за горизонт, они зашли в какой-то заурядный ресторан сетевой европейской кухни. Волосы Окиро немного выбивались из наскоро пересобранной причёски. Это был один из тех ресторанов, которые спекулируют словом «Италия», в пределах логического ряда – «паста-вино-ризотто-тальятелле», сознательно игнорируя, что последнее из приведённых тоже является макаронным изделием.

Ситуация в сложившихся между ними отношениях была простой и понятной: требовать, чтобы он ушёл от жены, Окиро не пыталась, хотя Саша, вероятно бы, и не противился такому требованию; аналогично абстрактная попытка Окиро расстаться с мужем тоже не существовала в пределах реального мира. Она происходила из в меру известной японской семьи, из той консервативной среды Японии, в которой до сих пор не приняты разводы. Не менее большой проблемой было знание, а точнее, взаимное незнание языка друг друга. Да и русскому человеку фактически почти невозможно получить гражданство в Японии; для Окиро же побег в Россию также не мог сулить ничего хорошего. Замкнутые, в пределах четырёх недель в год, они принимали и даже примирились со своей судьбой. Саша очень понемногу начинал говорить на языке синтоистских монахов, Окиро сравнительно быстро осваивала русский.

– Как дома? – спрашивала она его, не обличая никакой неловкости в своём вопросе. Для неё это казалось чем-то естественным, Саша же всё чаще в этих случаях смущался, иногда на его широком лбу даже выступали еле заметные росинки пота.

– Да как? Хорошо, без происшествий, – какая-то назойливая мысль не давала ему покоя при этом вопросе. Неправильно составленная математическая задача, в которой он до сих пор пытался, но так и не мог найти правильный ответ – ответ, которого в пределах трёх аксиоматических измерений нашего мира быть не может.

– А у тебя? – на этом вопросе он всегда натягивал какую-то идиотскую улыбку, пытаясь придать ситуации лёгкость, и Окиро начинала подолгу рассказывать ему о своей жизни.

Они были одной из тех редких пар, где женщина много говорит, а мужчина умеет, а главное, хочет слушать. Мужчины всё-таки вдвое разговорчивее женщин, хоть бы и стереотипы говорили обратное. Саша слушал Окиро внимательно, подробно вникая в многочисленные детали, и периодически задавал уточняющие вопросы. Что странно, даже обсуждая семейную жизнь близкого человека, они не испытывали какой-либо ненависти или злости, не роптали на судьбу; Окиро, правда, пару раз плакала, Саша не находил, что бы он мог сделать, и просто сидел с ней рядом, этого на удивление оказывалось достаточно.

– Знаешь, – он заискивающе стиснул губы, – у меня есть для тебя маленькая новость.

Окиро легко поддалась только что зародившейся интриге:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кивер – это военный головной убор цилиндрической или конусообразной формы с плоским верхом, козырьком и подбородным ремешком.

2

Фигляр – кривляка, позёр, человек, который стремится паясничаньем, шутовскими выходками заслужить чьё-либо расположение.

3

Валлот и Вольф – это основатели знаменитой кондитерской в Санкт-Петербурге, которая располагалась на углу Невского проспекта и набережной реки Мойки.

4

Памфлет – небольшое по объёму обличительное сочинение на актуальную социально-политическую тему (общественные или человеческие пороки).

5

Кавалергард – это солдат или офицер особого привилегированного кавалерийского полка в Российской империи.

6

Decadence – упадок (франц.).

7

belle inconnue – прекрасная незнакомка (франц.).

8

Оказии – случаи (разг.).

9

Коллежский советник – это гражданский чин VI класса в Табели о рангах, которая действовала в Российской империи в XVIII–XIX веках.

10

Mon cher – голубчик, батюшка (франц.).

11

Заловой – в ироничном смысле так называли проворного интригана, который привлекает к себе внимание ради собственной выгоды.

12

Bon jornee – хорошего дня (франц.).

13

Колонели – подвязки, декоративные элемента для платья (разг.).

14

Амур и Психея – миф о любви, преодолевающей разлуку, проявленный в виде божественного примирения смертной души и бога любви.

15

Cherchez la femme – ищите женщину (франц.).

16

Гефсиманские сады – согласно Новому Завету, Иисус и ученики регулярно посещали это место, что и позволило Иуде найти Иисуса в ночь ареста.

17

Околоток – окружающая местность, окрестность (разг.).

18

Доломан – это часть гусарского мундира, короткая однобортная куртка со стоячим воротником и шнурами, поверх которой надевался ментик.

19

Инфантерия – устаревшее название пехоты как рода войск в армиях ряда стран Западной Европы.

20

Мойры – богини судьбы в древнегреческой мифологии. Аргонавты – участники похода в Колхиду на корабле «Арго».

21

Гусак – надутый, кичливый человек.

22

Мадригал – небольшое музыкально-поэтическое произведение, обычно любовно-лирического содержания.

23

Додзё – традиционный тренировочный зал японских боевых искусств.

24

Юдзё – дословно «женщина для удовольствий» – собирательное название проституток и куртизанок, но не гейш, существовавших на протяжении всей японской истории.