Московский попаданец. Жалованная грамота на Wi-Fi

Толпа начала расходиться. Евсей Шерстобит, хозяин подклета, напоследок сказал мне, что если я ещё раз появлюсь в его подклете, он возьмёт с меня за постой, как с гостя. Отец Варсонофий сказал, что придёт посмотреть, не бес ли я, когда у него будет время, и что вообще-то у него много вопросов. Василий Кочет не ушёл. Он сел на кучу кирпичей и смотрел на меня так, как смотрят мальчишки на человека, у которого в сумке огонь, клей и живая стрелка. То есть как на лучшее, что случилось с ним за всё лето.

Фиораванти отвёл меня в сторону, в тень от лесов, где стояли две бочки и доска между ними, что-то вроде скамьи. Сел, вытянул ноги, поморщился. Я сел рядом и тоже поморщился. Мы посмотрели друг на друга.

— Колено? — спросил он.

— Правое. А у вас?

— Левое. С Болоньи. Упал с колокольни. Я её двигал.

— Колокольню?

— Колокольню. Целую. На тринадцать метров. В Болонье. На катках. — Он показал руками, как. — Она стоит до сих пор. Наверное.

Я посмотрел на него с уважением. Я за свою жизнь передвигал только шкафы, и то с помощью грузчиков, и то у меня до сих пор от этого спина.

— А я однажды кабель тянул через Москву-реку, — сказал я, чтобы не ударить в грязь лицом. — По дну. В девяносто шестом году. Водолазы ныряли, а я сверху командовал.

— По дну реки? — Фиораванти посмотрел на меня с интересом. — Зачем?

— Чтобы на том берегу было то же, что на этом.

— А что было на этом?

Я подумал.

— Связь.

— Связь, — повторил он, и видно было, что не понял, но запомнил. Он вообще, как я потом узнал, запоминал всё. — Ты мне потом расскажешь. А сейчас скажи правду. Только мне. Откуда ты?

Я посмотрел на него. На старого мастера, которого позвали за тридевять земель строить собор, потому что свой у местных рухнул. Который сам здесь чужой и, наверное, тоже иногда не понимает, где он и зачем. Который двигал колокольни на катках.

— Издалека, — сказал я наконец. — Очень издалека. Объяснить трудно.

— А ты объясни, — сказал Фиораванти. — Как у вас говорят? На пальцах.

Я засмеялся. Этого я не ожидал. Пятьсот сорок семь лет назад, в Кремле, на бочке, и вот опять: на пальцах.

— Ладно, — сказал я и поднял ладонь. — Смотрите. Вот это ваш собор. А вот это мой дом. А между ними…

Я загнул пальцы, считая века. Загибать пришлось пять пальцев, и ещё половину шестого.

Фиораванти смотрел на мою руку задумчиво. Потом взял мою ладонь, посмотрел на загнутые пальцы, на мозоли, на ожог от паяльника между большим и указательным, на шрам от того самого щитка в Капотне. Потом отпустил.

— Руки мастера, — сказал он. — Остальное мне неинтересно. Я бы тоже не поверил. Но руки не врут.

И мы пошли смотреть, как Микифор перекладывает кирпич.

Глава 3. Жалованная грамота

Первые три дня в пятнадцатом веке я прожил на дворе у Аристотеля Фиораванти и всё это время заряжал телефоны.

Двор у Фиораванти был недалеко от Кремля, за Неглинной, у кирпичных сараев, где сушили его знаменитый кирпич. Кирпич этот обжигали в Калитникове, за Андрониковым монастырём, а сюда возили на телегах, складывали штабелями, и штабеля эти стояли вокруг дома, как крепостная стена. Дом был деревянный, но с итальянскими причудами: в горнице стоял стол на четырёх резных ногах с львиными лапами, а не лавки вдоль стен, как у всех. На столе лежали чертежи, циркули, линейки, мешочки с песком и глиной, недоеденный хлеб и голова сыра, которую Фиораванти привёз с собой из Болоньи четыре года назад и, по-моему, до сих пор доедал.

Жили там сам Аристотель, его сын Андреа, молодой, лет двадцати пяти, тихий и вежливый, слуга Пьетро, кухарка Марфа, которая готовила одинаково плохо и по-итальянски, и по-русски, и пятнадцать котов, которых никто не заводил, но которые знали, где сыр.

Мне выделили лавку в сенях и угол во дворе, на солнечной стороне, где я разложил свою складную солнечную панель. Панель была синяя, блестящая, на трёх секциях, и, когда я разложил её на траве, все пятнадцать котов немедленно на неё легли. Это было первое, что я узнал о солнечной энергетике пятнадцатого века: коты её любят больше, чем люди.

— Брысь, — говорил я котам. — Брысь, это электростанция.

Коты на меня смотрели с презрением. Им было тепло.

Аристотель выходил во двор каждые полчаса, садился на чурбак и смотрел, как я заряжаю. Делать это было скучно: панель лежит, провод тянется к пауэрбанку, на пауэрбанке мигают четыре зелёных огонька. Больше ничего. Но Аристотель смотрел, как будто перед ним был фонтан.

— Ещё раз, — говорил он. — Солнце падает на это синее. И что?

— И превращается в электричество.

— Что такое электричество?

Тут я начинал объяснять на пальцах, и на пальцах выходило плохо. Электричество, Аристотель Фиораванти, это то же самое, что молния, только поменьше и в проводе. Нет, не опасное. Ну, опасное, но если не трогать. Нет, в коробочке молнии нет. Она там как бы лежит. Нет, не спит. Ждёт.

— Как вода в водяной мельнице, — сказал наконец Аристотель.

Я задумался. Это было неожиданно хорошее сравнение.

— Да, — сказал я. — Как вода. Солнце наливает воду в эту коробочку. А потом коробочка выливает её в телефон. А телефон на этой воде крутит свои колёса.

— Вот, — Аристотель удовлетворённо кивнул. — Так и надо было говорить. Все эти ваши слова, они лишние. Вода. Мельница. Колесо. Это понятно каждому мастеру.

Он ушёл к себе, а я сидел на чурбаке и думал, что за всю мою трудовую биографию мою работу ещё никто не объяснял лучше, чем я сам. А тут объяснили. И объяснил это человек, родившийся в тысяча четыреста пятнадцатом году.

На второй день пришёл Василий Кочет. Он пришёл не один: с ним были три голубя в плетёной клетке и мешок сухарей.

— Дядька Аркадий, — сказал он, — возьми меня в ученики.

— В какие ученики? Я сам тут неизвестно кто.

— А мне всё равно. Ты чудной, у тебя огонь на лбу. Возьми, я пригожусь. Я голубей гонять умею. Я до Коломны голубя гонял, он за полдня назад прилетел.

— До Коломны? — Я поднял голову. — За полдня?

— А чего. Голубь не лошадь, ему ямщика не надо. Лошадь по ямам меняют, а голубь сам летит. Только голубь куда хочешь не полетит. Голубь только домой летит. Ты его в Коломну отвези, там выпусти, он сюда прилетит. А обратно надо снова везти.

— Односторонняя связь, — сказал я. — Как у Тамары. Она мне звонит, а я ей нет.

Василий не понял, но кивнул. Он вообще, как я заметил, кивал на всё, чего не понимал, и всё это запоминал, а потом, через день-два, приходил и спрашивал. Очень ценное качество. У меня в бригаде такое было только у одного человека, у Георгия Слепцова, и Георгий сейчас начальник отдела.

Я взял Василия в ученики. Голубей звали по-разному, а точнее, никак не звали: Василий различал их по перьям. Я сказал, что так дело не пойдёт и что у каждого абонента должно быть имя. Мы назвали их Людмила, Тамара и Жанна. Людмила, белая, всё время ворковала. Тамара, сизая, всё время ела. Жанна, с чёрной полосой на хвосте, летала быстрее всех. Сходство с оригиналами было поразительное, и я не знаю, кто из нас больше смеялся, я или Аристотель, когда я ему объяснил.

— Три жены, — сказал Аристотель и покачал головой. — И все три — голуби. Я тебе завидую. У меня одна, и та в Болонье.

На третий день утром на двор Фиораванти пришёл окольничий.

Окольничий был новым для меня словом, но, как выяснилось, означал примерно то же самое, что у нас заместитель генерального директора по общим вопросам: человек, который всё знает, всё решает и во всё лезет, но ни за что не отвечает. Звали его Глеб Ильич Сурмин. Он был высокий, сухой, с узкой седеющей бородой, в длинной ферязи, расшитой по подолу, и с посохом. Говорил он тихо и редко, но так, что все вокруг замолкали. За ним во двор вошли двое детей боярских, дьяк Хрипунов со своими печатями на шнурке и молодой подьячий с чернильницей на поясе.

— Великий князь Иван Васильевич, — сказал окольничий Сурмин без приветствия, — желает видеть того фрязина, у которого пайцза, огонь на лбу и зерцало с внуками.

Я посмотрел на Хрипунова. Хрипунов посмотрел на свои печати.

— Кто ж ему рассказал? — спросил я.

— Слухом земля полнится, — сказал Хрипунов, не поднимая глаз. — Ты же сам на всю улицу светил.

Я понял, кто рассказал. И понял, зачем. Хрипунов не смог забрать меня тихо, поэтому решил отдать громко: если окажется, что я ордынский гонец, то честь ему, что первый донёс. А если не окажется, то, может быть, великий князь разгневается на фрязина, который выдаёт себя невесть за кого, и всё моё добро отберут в казну. А потом, глядишь, и в ямской приказ: огонь на лбу ночью гонцам пригодится. Схема была простая, как у Кирилла Аркадьевича из закупок, и я её узнал по запаху.

— Аристотель, — тихо сказал окольничий Сурмин, — и ты иди. За него ты поручился.

— Иду, — сказал Аристотель. Он снял берет с известкой и надел другой, чистый, бархатный. Это был, как я понял, его парадный берет.

Я собрал сумку. Положил туда роутер, оба телефона, пауэрбанк. Подумал и положил ещё бутерброды. Бутерброды с сыром, Тамарины, второй комплект, за три дня в жаркой сумке стали уже не бутербродами, а скорее воспоминанием о бутербродах, но выбросить их у меня не поднималась рука. Последнее, что связывало меня с Бирюлёвом.

У крыльца терема нас остановили стражники и велели показать, что в сумке. Я показал. Старший стражник, рыжий, с бородой веником, долго нюхал таблетки от давления, потом спросил, не отрава ли. Я сказал, что нет. Он велел мне съесть одну при нём. Я сказал, что одну уже ел утром и что вторая будет перебор. Тогда он взял засохший бутерброд с сыром и спросил, что это. Я сказал, что это еда. Он велел съесть. Я откусил. Бутерброд хрустнул так, что стражник вздрогнул.

— Фряжская просфора, — сказал он уважительно своему напарнику. — Её, видать, годами сушат. Для святости.

— Для экономии, — сказал я. — Это бывшая жена собирала.

Стражник посмотрел на меня с сочувствием, как один женатый мужчина смотрит на другого, и пропустил без дальнейших вопросов.

Великий князь принял нас не в большой палате, а в небольшой горнице, наверху, в деревянном тереме. Потолок был низкий, расписанный травами и птицами, окна маленькие, со слюдой, свет в горнице был жёлтый, медовый. На лавках вдоль стен сидели несколько бояр в высоких шапках, а у окна, спиной к свету, стоял человек.

Он был высокий, выше меня, хотя и чуть сутулый: такие сутулятся оттого, что всю жизнь наклоняются, чтобы расслышать тех, кто пониже ростом. Лет ему было под сорок. Лицо худое, с впалыми щеками, с длинным прямым носом, борода тёмная, с рыжиной, аккуратно расчёсанная. Одет он был не так богато, как я ожидал: тёмно-синий кафтан, хорошего сукна, но без золота, только на вороте узкая полоска жемчуга. А глаза у него были такие, что мне сразу захотелось проверить, все ли пуговицы у меня застёгнуты. Тяжёлые глаза, внимательные, светлые. Глаза человека, который привык смотреть сквозь людей и видеть, что у них в карманах.

Позже мне рассказывали, что от взгляда Ивана Васильевича женщины падали в обморок. Я в обморок не упал, но колено у меня заныло. Правое.

Мы с Аристотелем поклонились. Аристотель поклонился по-итальянски, с отставленной ногой. Я поклонился как умел: как кланяются на юбилее у начальника, когда тот вручает грамоту за двадцать лет безупречной службы. Видимо, вышло правильно, потому что никто не засмеялся.

— Ты, стало быть, фрязин, — сказал великий князь. Голос у него был негромкий и глуховатый. — Который не фрязин.

— Я не фрязин, государь, — сказал я. — Я москвич.

В горнице стало тихо. Бояре на лавках переглянулись.

— Москвич, — повторил великий князь. — Я всех москвичей знаю. Тебя не знаю.

— Я из дальней Москвы, государь. Из очень дальней.

Он посмотрел на Аристотеля. Аристотель развёл руками.

— Он мастер, государь, — сказал Аристотель. — Я за мастера поручился. Остальное он сам скажет.

— Говори, — сказал великий князь мне. — Дьяк Хрипунов сказывает, у тебя пайцза. Говорит, ты от Ахмата гонец, а таишься. Говорит, у тебя зелье, огонь, бесовское зерцало и синий клей, который пальцы к пальцам вяжет. Онфим-сотник потом полдня пальцы отмывал.

Хрипунов, стоявший у двери, наклонил голову: мол, так и есть.

Я снял бейдж и протянул его великому князю. Подошёл окольничий Сурмин, взял бейдж, передал. Иван Васильевич повертел его, посмотрел на фотографию, на меня, снова на фотографию.

— Похож, — сказал он. — Это кто писал? Иконописец?

— Это не писали. Это… Это свет сам нарисовал. Есть такой прибор.

— Сам, — повторил он. — Что написано?

— «Пташкин Аркадий Семёнович. Монтажник-наладчик. Ладушки-Телеком».

— «Ладушки», — повторил великий князь, и мне показалось, что угол рта у него дрогнул. — Это ханский ярлык такой? «Ладушки»?

— Нет, государь. Это мой цех. Мы ставим связь.

— Какую связь?

Вот он, момент истины номер два. Я понимал, что от следующих пяти минут зависит всё: буду ли я жить на дворе у Аристотеля и заряжать телефоны, или буду жить в погребе у Хрипунова и заряжать его собственное удовольствие. Аристотель мне вчера, между прочим, рассказал, как на Москве поступают с лазутчиками. Без подробностей. Подробности он изобразил руками.

Я глубоко вдохнул.

— Разрешите, государь, я покажу. Мне нужны две горницы. Одна вот эта. И ещё одна, рядом, через стену. И кто-нибудь, кому вы доверяете.

Великий князь подумал.

— Сурмин, — сказал он.

Окольничий Сурмин поклонился, ничего не спросив, как и положено замгенерального по общим вопросам.

Я достал из сумки роутер, маленький, белый, размером с мыльницу, с тремя зелёными лампочками, и поставил его на подоконник. Включил. Лампочки замигали. Бояре на лавках, все, как один, подались назад, хотя сидели и так у стены. Потом достал два телефона. Свой, побольше, и тестовый, с треснутым экраном. На обоих стояла программа для переговоров, наша, монтажная, которую ребята между собой звали «рацией». Она соединяла телефоны через роутер без всякого интернета. Нужен был только роутер и чтобы оба телефона его видели. Я включил оба. Оба нашли сеть «Ladushki_Test». Оба подключились. Пароль у тестового роутера был заводской, восемь цифр, по порядку. Мы его никогда не меняли, потому что зачем: роутер тестовый, ворованного у нас там ничего нет.

Я протянул свой телефон окольничему Сурмину.

— Вот. Возьмите и идите в соседнюю горницу. Закройте дверь. Как только услышите отсюда голос, нажмите вот сюда, на зелёное, и говорите.

Сурмин взял телефон двумя пальцами, как берут что-то горячее. Посмотрел на великого князя. Великий князь кивнул. Окольничий вышел. Дверь за ним закрылась. Было слышно, как он прошёл через сени и закрыл вторую дверь.

Я протянул тестовый телефон великому князю.

Он не взял.

— Сам держи, — сказал он.

Я понял. Не боится, нет. Просто государю не по чину держать в руке непонятную коробку, когда на него смотрят бояре. Если выйдет глупость, глупость должна выйти у меня в руках, а не у него.

Я нажал на зелёное.

— Глеб Ильич, — сказал я в телефон. — Глеб Ильич, слышите меня? Приём.

Тишина. В горнице было так тихо, что я слышал, как жужжит муха под потолком.

Потом из телефона раздался треск, шорох, и вдруг голос окольничего Сурмина, громкий, чуть надтреснутый, абсолютно узнаваемый, с придыханием, как у человека, который нечаянно наступил в холодную воду:

— Господи Иисусе! Слышу! Слышу, ей-богу!

Бояре вскочили. Все. Один уронил шапку. Один перекрестился так широко, что задел соседа. Аристотель Фиораванти ахнул, шагнул к телефону и замер. Хрипунов у двери открыл рот, и кончик бороды выпал у него изо рта. А великий князь Иван Васильевич не шелохнулся, только глаза у него стали ещё светлее, и он медленно протянул руку и взял у меня телефон. Сам.

— Сурмин, — сказал он в телефон. Не громко. Тем же глуховатым голосом. — Это я.

Пауза. Треск. Потом из телефона, после очень длинной паузы, с полным отчаянием в голосе:

— Государь… Государь, прости… Я не ведаю, кланяться мне али как?

Великий князь засмеялся. Коротко, отрывисто, будто кашлянул, но засмеялся. Бояре переглянулись: видимо, слышали это нечасто.

— Не кланяйся, — сказал великий князь в телефон. — Скажи мне, что у тебя в той горнице на столе лежит.

Пауза. Шорох.

— Книга лежит, государь. Псалтирь. Раскрыта на сто тридцать девятом псалме. И огарок. И ещё… яблоко.

Великий князь отдал телефон мне, повернулся к ближайшему боярину и сказал:

— Сходи.

Боярин сходил. Вернулся. Поклонился.

— Псалтирь, государь. На сто тридцать девятом. И огарок. И яблоко надкушенное. Это Глеб Ильич, видать, надкусил, пока ждал.

Окольничий Сурмин вернулся сам, бледный, с моим телефоном в руке, и протянул его мне таким жестом, будто возвращал мне мою же отрубленную голову.

— Голос, — сказал он. — Голос из стены. Как из гроба. А потом государев. Как будто государь мне на ухо. Тихо так.

Великий князь сел на лавку у окна. Сел медленно, как садятся люди, которые сейчас будут долго думать. Он посмотрел на роутер на подоконнике, на мигающие лампочки, на меня.