Московский попаданец. Жалованная грамота на Wi-Fi

Владислав Надточий

Московский попаданец. Жалованная грамота на Wi-Fi

Все события и персонажи настоящего произведения вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, организациями, местами и событиями случайны.

Глава 1. Перезагрузка не помогает

За сорок три года работы я объяснил, что такое интернет, примерно шести тысячам бабушек. Дедушкам тоже объяснял, но дедушки обычно делают вид, что всё поняли, и потом звонят на горячую линию от имени бабушки. Бабушки честнее. Бабушка прямо говорит: «Аркадий, я ничего не поняла, объясни на пальцах». И я объясняю на пальцах. У меня их, слава богу, по-прежнему десять, хотя в восемьдесят девятом году я чуть не оставил один в распределительном щитке в Капотне.

Зовут меня Аркадий Семёнович Пташкин. Мне шестьдесят четыре года, я монтажник-наладчик в компании «Ладушки-Телеком», и если у вас в квартире когда-нибудь висел на стене белый пластмассовый ящичек с лампочками, есть шанс, что его прикрутил я. В отделе кадров у нас в анкете есть графа «образование», и там у меня написано гордо и коротко: «Техникум связи, 1981». Ниже есть графа «повышение квалификации». Там написано: «Жизнь».

Четверг, шестнадцатое июля, начался как обычно, то есть с телефона. Телефон у меня звонит раньше будильника, потому что будильник я ставлю на шесть, а Тамара встаёт в половине шестого.

— Аркадий, бутерброды я тебе положила в морозилку, — сказала Тамара. — Не в холодильник, а в морозилку, чтобы до обеда дошли. С сыром и с котлетой. Котлету не грей в чужой микроволновке, там у людей неизвестно что.

— Тамара, — сказал я, — мы с тобой развелись в девяносто восьмом году.

— Ну и что? Котлету ведь тебе никто другой не сделает.

Это была правда. Тамара, моя вторая жена, бухгалтер на пенсии, живёт в соседнем подъезде и обладает ключом от моей квартиры, потому что у неё есть ключ от всего. Она до сих пор кладёт мне в морозилку бутерброды, а я до сих пор чиню ей телевизор. Это и называется цивилизованный развод. Мой внук Степан говорит, что у нас с бабушкой Тамарой «подписка без продления, но с бонусами». Степану десять лет, и я не всегда понимаю, что он говорит, но этому выражению я радуюсь каждый раз.

Вообще жён у меня было три. Я не хвастаюсь, я просто перечисляю. Первая, Людмила, учительница пения, родила мне дочь Оксану и до сих пор поёт на всех наших семейных праздниках так, что дрожат бокалы. Вторая, Тамара, с бутербродами, родила мне сына Дениса. Третья, Жанна, тренер по скандинавской ходьбе, на пятнадцать лет меня моложе, детей мне не родила, зато привела в семью двух внуков-близнецов от своей дочери, Глеба и Гордея, трёх лет от роду, которые называют меня «дедушка» и вешаются мне на шею одновременно с двух сторон, как ёлочные игрушки на очень старую ёлку. Всего внуков пятеро: Степан, Варвара, Тимур и близнецы. На Новый год все три бывшие жены сидят у меня за одним столом и обсуждают моё давление. Соседи думают, что я восточный человек. Я не восточный. Я просто из Лефортова.

Мама моя была лифтёршей, отец водил трамвай по тридцать второму маршруту. От мамы я унаследовал уважение к любой кнопке, от отца привычку разговаривать с техникой вслух. Трамвай отец называл Зинаидой и, когда тот буксовал на подъёме, говорил ему: «Зинаида, не позорь меня перед пассажирами». Я своим роутерам говорю примерно то же самое.

В шесть сорок я уже был в машине. Машина у меня служебная, каблучок с надписью «Ладушки-Телеком. Мы соединяем сердца!» на борту. Насчёт сердец придумали в отделе маркетинга, а соединять приходится в основном витую пару. Первым адресом в тот день была Нина Ивановна с Каширки.

— Аркадий Семёнович, у меня опять пропал интернет, — сказала Нина Ивановна, едва открыв дверь. — Совсем. Я и так, и сяк, и молилась.

— А перезагружать пробовали?

— Пробовала. Не помогает.

Я прошёл в комнату. Роутер стоял на шкафу, за фикусом, и был выключен из розетки. Рядом в розетку был включён удлинитель, в удлинитель — электрический самовар, мультиварка, обогреватель для ног и, почему-то, ёлочная гирлянда.

— Нина Ивановна, — сказал я, — а гирлянда зачем? Июль ведь.

— Так красиво же. А роутер я выдернула, чтобы самовар влез. Я думала, интернет — он же в проводе, он в нём и полежит, подождёт.

Вот это и есть главная загадка моей профессии. Люди уверены, что интернет живёт в проводе, как вода в трубе, и, если трубу перекрыть, он там постоит и подождёт. Тридцать лет назад я пытался объяснять про пакеты, протоколы и частоты. Сейчас я объясняю на пальцах.

— Смотрите, — сказал я и показал ей ладонь. — Вот это у нас Москва. Вот этот палец ваш дом. Вот этот палец мой провайдер. А между ними что? Правильно, ничего. Пусто. А чтобы было не пусто, нужна дорога. Провод — это дорога. А по дороге едут машинки. Каждая машинка везёт кусочек письма. А роутер, — я ткнул пальцем в белый ящичек, — это постовой на перекрёстке. Если постовой ушёл домой, машинки стоят. Им никто не говорит, куда ехать. Понятно?

— Понятно, — сказала Нина Ивановна. — А если постовой самовар?

— Самовар не постовой. Самовар — это ДПС. Он всё отбирает и ничего не регулирует.

Нина Ивановна засмеялась, включила роутер обратно, а самовар переставила на кухню. Через минуту у неё на планшете снова пели какие-то люди в кокошниках. Я записал в наряд: «Восстановлено подключение. Проведена разъяснительная работа». Разъяснительную работу я пишу почти в каждом наряде. В «Ладушках» говорят, что если бы мне за неё платили отдельно, я бы давно купил себе квартиру у моря. Но мне платят за наряд. Разъяснительная работа идёт бонусом, как бутерброды от Тамары.

Вторым адресом был Олег Валентинович из Царицына, который купил «умный» холодильник и требовал, чтобы холодильник видел вайфай. Холодильник вайфай видел, но не хотел к нему подключаться, потому что Олег Валентинович назвал свою сеть словом из пяти букв, которое холодильник, как воспитанный прибор, отказывался произносить. Мы переименовали сеть в «Олег_дома». Холодильник подумал и подключился. Олег Валентинович был разочарован: он рассчитывал, что холодильник будет сам заказывать пиво, а холодильник стал присылать ему на телефон напоминание «Дверца открыта более двух минут».

— Это что же, он за мной следит? — спросил Олег Валентинович.

— Он о вас заботится, — сказал я. — Как бывшая жена.

Потом была молодая пара в Братееве, у которых вайфай «не проходил на кухню». Вайфай не проходил на кухню, потому что между комнатой и кухней у них стоял аквариум на четыреста литров. Вода, как известно, радиоволны не любит. Рыбы тоже. Я посоветовал переставить роутер. Молодой человек посоветовал переставить аквариум. Девушка посоветовала молодому человеку переставить себя к маме. Я тихо поставил им второй роутер на кухню, в режиме моста, и ушёл, пока семья не распалась. На лестнице я подумал, что за свою карьеру спас от развода больше пар, чем любой семейный психолог, и ни одну из своих.

В обед я сидел в машине на стоянке у «Каширской» и ел Тамарину котлету, холодную, как и было велено. Позвонила дочь Оксана.

— Пап, ты в субботу Степана с Варварой возьмёшь? Мы с Михаилом на дачу к его родителям, там плитку класть.

— Возьму. Рыбу будем ловить.

— Только не на Пахре. В прошлый раз Варвара пришла домой с пиявкой на коленке и сказала, что это её домашний питомец.

— Пиявка — очень полезное животное. Её в аптеке продают.

— Пап.

— Не на Пахре, понял.

Через десять минут позвонил Денис и спросил, можно ли мне привезти в субботу Тимура, потому что у них в садике карантин, а у Дениса аудит. Через пятнадцать минут позвонила Жанна и сказала, что в субботу у неё забег, поэтому близнецов тоже надо куда-то деть, и как удачно, что я свободен. Я сказал, что я свободен, как ветер. Жанна сказала, что ветер у неё в группе ходит с палками каждое утро и, в отличие от меня, следит за давлением. Я посмотрел на свой бутерброд с котлетой и ничего не ответил.

Пятеро внуков в субботу. Одна удочка на всех. Я записал в телефон: «Купить ещё удочек. И сачок. И пластырь. И валерьянки». Валерьянки — себе.

В два часа позвонил Рустам, диспетчер.

— Аркадий Семёныч, вы легенда, — сказал Рустам. Он так начинает каждый разговор, когда хочет попросить невозможного. — Есть один адресок. Сложный.

— Сложный — это какой?

— Солянка. Переулок за ней. Дом старый, внутри перепланировка, бабушке девяносто один год. Ребята к ней два раза ездили, не смогли. Говорят, сигнал не проходит. Стены, говорят, метр толщиной.

— Метр — это ерунда, — сказал я. — Я в Лефортовской тюрьме кабель тянул. Там стены такие, что сигнал выходит оттуда только по амнистии.

— Вот и я говорю: Пташкин сможет. Аркадий Семёныч, вы легенда.

— Ты повторяешься, Рустам.

— Это потому что вы легенда дважды.

Я поехал на Солянку.

По дороге я застрял в пробке на Садовом. Пробка стояла так плотно, что водитель соседней машины, молодой человек в белой рубашке, успел за это время провести совещание по видеосвязи, пообедать и, кажется, поссориться с девушкой. Всё это я видел через стекло. Девушку тоже, она была на экране телефона, прикреплённого к его рулю, и выглядела очень недовольной. Потом молодой человек опустил стекло и спросил, не знаю ли я, почему у него в машине пропал интернет.

— Тоннель впереди, — сказал я. — В тоннеле сигнал не проходит.

— А как же тогда люди раньше жили? — спросил молодой человек с искренним ужасом. — Без интернета в тоннелях?

— Раньше люди в тоннелях разговаривали друг с другом, — сказал я.

Молодой человек посмотрел на меня так, как, наверное, посмотрели бы на меня в пятнадцатом веке, если бы я сказал им, что когда-нибудь люди будут разговаривать через стенку без крика. Потом пробка тронулась, и он уехал в тоннель, к своей обиженной девушке, а я поехал за ним.

Дом стоял в глубине переулка и выглядел так, как будто его построили, потом достроили, потом перестроили, потом про него забыли, потом вспомнили и снова достроили. Нижний этаж был сложен из огромных кирпичей, побелённых много раз, окна в нём были маленькие и глубокие, как у бойниц. Выше шёл нормальный доходный дом девятнадцатого века с лепниной, а ещё выше, на крыше, кто-то лихо надстроил мансарду. У подъезда висела табличка: «Памятник архитектуры. Охраняется государством». Ниже, от руки, кто-то приписал: «И кошками». Кошки действительно сидели на ступенях, четыре штуки, и смотрели на меня как на налогового инспектора.

Квартира номер один занимала почти весь нижний этаж. Дверь мне открыла маленькая сухонькая старушка с прямой спиной, в синем платье с белым воротником и с лорнетом на цепочке. Не с очками. С лорнетом. Я до этого лорнет видел только в кино.

— Вы третий, — сказала она вместо «здравствуйте». — Предыдущие двое были очень милые мальчики, но совершенно без образования. Один спросил меня, кто такой Иван Третий и не родственник ли он Ивану Грозному. Вы знаете, кто такой Иван Третий?

— Знаю, — сказал я. — Это который был до Ивана Четвёртого.

Старушка посмотрела на меня через лорнет долгим взглядом.

— Логично, — признала она. — Проходите. Изольда Марковна Шерстобитова. Сорок лет водила экскурсии по Кремлю. Ноги вытирайте, пол тоже памятник.

Пол действительно был памятник: каменные плиты, стёртые до блеска, с ложбинками посередине, как ступени старой церкви. Своды над головой были низкие, тяжёлые, крестовые, побелённые известью. Стены у окон я измерил на глаз и понял, что ребята не врали: метр там был, и ещё с запасом.

— Пятнадцатый век, — сказала Изольда Марковна с гордостью, заметив мой взгляд. — Нижние палаты. Купеческие. Здесь, до того как построили стену Китай-города, был Великий посад. Торговали, жили, ругались, пожары тушили. А потом поверх всего этого поставили доходный дом. Это как если бы на вашу бабушку надели вечернее платье.

— Моя бабушка носила только халат, — сказал я. — И вечернее платье поверх халата не налезло бы.

— Тогда как надели бы на мою бабушку, — разрешила Изольда Марковна. — Она носила корсет до девяноста лет. Итак. Мне нужен этот ваш вай-фай.

Она произнесла его медленно, с ударением на оба слога, как название вина.

— Для чего, если не секрет?

— Для видеосвязи. У меня правнук в Новосибирске. Ему четыре года, и он показывает мне по телефону динозавров. У нас установлен ритуал: каждое воскресенье в десять утра по Москве он показывает мне нового динозавра, а я рассказываю ему про какого-нибудь царя. Мы обмениваемся вымершими существами. Но телефон здесь не ловит, мне приходится выходить на улицу, на ступеньки, к кошкам. А мне девяносто один год, молодой человек. Я не хочу встречать каждого нового динозавра на ступеньках.

Я осмотрел квартиру. Кабель провайдера входил в подъезд и доходил до щитка на первом этаже, но оттуда до квартиры Изольды Марковны его не протянуть было иначе, как через подвал: все стены были капитальные, а перфоратором в памятнике архитектуры работать нельзя, за это сажают не хуже, чем за кражу кабеля. Значит, надо было найти, где под полом идут старые ходы, и протянуть провод снизу, а потом в квартире поставить роутер посередине, под сводом.

— Подвал у вас есть? — спросил я.

— Подвал у меня есть, — с удовольствием сказала Изольда Марковна. — Подвал у меня такой, что туда водили иностранцев. Пока я не вышла на пенсию и не перестала их водить. Вход из кладовки. Там ступени, будьте осторожны. И, кстати, если вы найдёте там старинный клад, он, по закону, принадлежит государству, но, по совести, мне.

Пока я раскладывал инструмент, она сидела в кресле с вязанием и рассказывала. Я не просил, но остановить экскурсовода с сорокалетним стажем невозможно, это как остановить трамвай на подъёме.

— Вы знаете, что этот дом мог видеть Аристотеля Фиораванти? — говорила она. — Итальянский инженер, из Болоньи. Иван Третий пригласил его в Москву строить Успенский собор, потому что свой собор у русских мастеров рухнул. Фиораванти приехал в тысяча четыреста семьдесят пятом. Ему было уже за шестьдесят, представьте! Почти как вам. Построил собор за четыре года. Освятили его в тысяча четыреста семьдесят девятом, в августе. Двенадцатого числа. Я этот день каждый год отмечаю пирогом с вишней.

— Почему с вишней?

— Потому что я люблю пироги с вишней, молодой человек, а повод нужен. Так вот. А на следующий год, в тысяча четыреста восьмидесятом, было Стояние на Угре. Вы знаете, что такое Стояние на Угре?

Я в этот момент обжимал коннектор и ответил, не подумав:

— Это когда на остановке на Угрешской стоишь сорок минут, а автобуса нет.

Изольда Марковна отложила вязание.

— Вам повезло, что я в хорошем настроении, — сказала она. — Хан Ахмат, Большая Орда. Пришёл наказать Москву за то, что та перестала платить дань. Встал на одном берегу реки Угры, наши на другом. Стояли месяц, пострелялись, покричали друг на друга, потом река замёрзла, наши отошли, а Ахмат постоял-постоял и тоже ушёл. Восьмого октября начали, одиннадцатого ноября он ушёл. И всё. Конец ига. Двести сорок лет, и закончилось тем, что все разошлись по домам. Великое событие без великой битвы. Мне всегда это нравилось. Мужчины, которые сумели не подраться, — большая редкость.

— Мы с моими жёнами тоже сумели не подраться, — сказал я. — Все три раза.

— Поэтому вы до сих пор живы, — сказала Изольда Марковна и снова взялась за вязание.

Пока мы разговаривали, за окнами потемнело. Небо над Солянкой стало серо-лиловым, как синяк, и где-то далеко, над Таганкой, глухо заворчало. Синоптики с утра обещали «кратковременные грозовые дожди с усилением ветра», что на синоптическом языке означает «будет как в прошлый раз, только хуже».

— Гроза идёт, — сказала Изольда Марковна. — Будьте осторожны в подвале. Там есть электричество, но оно со времён Хрущёва и с характером.

— Электричество с характером — это моя специальность, — сказал я и полез в кладовку.

Сумку я, по старой привычке, взял с собой целиком. Мой инструктор в техникуме, Валентин Аркадьевич, говорил: «Монтажник без сумки — это не монтажник, а турист». Сумка у меня брезентовая, старая, на ремне, и в ней лежит всё, что может понадобиться человеку на объекте, а также многое из того, что не может. Обжимка. Отвёртки. Тестер. Моток витой пары метров на сорок. Пачка коннекторов. Изолента, синяя и чёрная, синяя для настроения, чёрная для работы. Налобный фонарик. Карманный роутер с аккумулятором, которым мы проверяем сигнал на объектах. Рабочий телефон, старый, тестовый, с треснутым экраном, на котором стоит программа для переговоров по локальной сети: монтажники с ним перекрикиваются из подвала на чердак. Мой собственный телефон, поновее. Пауэрбанк на двадцать тысяч. Складная солнечная панель, которую мне подарила на юбилей Жанна, для рыбалки, чтобы телефон не садился на берегу. Очки для чтения, плюс два с половиной. Таблетки от давления. Пачка лейкопластыря. Компас: подарок Степана на двадцать третье февраля, Степан сказал, что «деда, ты всегда теряешься в новостройках». И, конечно, бутерброды, второй комплект, с сыром, в фольге.

Ступени в подвал были каменные, крутые и стёртые посередине. Внизу пахло сыростью, холодным камнем и чем-то ещё, очень старым, как пахнут церкви и бабушкины сундуки. Я включил налобный фонарик. Подвал оказался длиннее, чем я думал, и разделялся на несколько отсеков, низких, со сводами, такими низкими, что мне пришлось наклонить голову. В дальнем отсеке на стене висела хрущёвская распределительная коробка, от которой куда-то вбок уходили провода в тряпичной изоляции. Я посмотрел на них и мысленно перекрестился. Провода в тряпичной изоляции — это как старый пёс: он может быть добрым, а может и укусить, и сам заранее не знает.

Нужный мне ход шёл из дальнего отсека под квартиру. Я нашёл старую вентиляционную трубу, проверил, что через неё можно протянуть кабель, привязал витую пару к проволоке и начал аккуратно проталкивать. Наверху, в квартире, Изольда Марковна должна была увидеть конец проволоки, торчащий из-под половой плиты у камина. Мы договорились, что она постучит палкой в пол, когда увидит.

Я включил карманный роутер, чтобы проверить сигнал. На тестовом телефоне появилась сеть «Ladushki_Test». Полная шкала. Хоть что-то в этом подвале ловило.

Наверху ударил гром. Не далеко, над Таганкой, а прямо над нами, над Солянкой, так что с потолка подвала посыпалась известка. Лампочка в хрущёвском патроне мигнула. Хрущёвская коробка на стене загудела, как растревоженный улей.

— Спокойно, — сказал я коробке тем самым голосом, которым мой отец разговаривал с Зинаидой. — Не позорь меня.

Коробка не послушалась. Ударило ещё раз, и я увидел, как по тряпичным проводам пробежала голубая искра, весёлая и злая, и прыгнула на мою витую пару, на проволоку, которую я держал в руке. Меня тряхнуло так, как не трясло с восемьдесят девятого года, с того самого щитка в Капотне. Фонарик погас. Роутер в моей руке пискнул. Я сделал шаг назад, нога поехала по мокрой стёртой ступени, и я сел. Точнее, полетел. Вниз, куда-то, где, как мне казалось, никаких ступеней раньше не было.

Последнее, что я помню, это голос Изольды Марковны сверху, приглушённый камнем:

— Аркадий Семёнович! Я вижу проволоку! Стучу!

И стук палкой в пол. Три раза. Как будто кто-то вежливо постучался в дверь, которой не существует.

Очнулся я от того, что мне на лицо капало.

Капало мерно, неторопливо, прямо в лоб, как в китайской пытке, про которую рассказывал Денис после командировки. Я открыл глаза. Было темно. Пахло сыростью, холодным камнем, кислой капустой и дёгтем. Ещё пахло мышами. Мыши, видимо, были тут же: что-то зашуршало у меня под боком и с возмущённым писком убежало.

Я пошевелился. Руки на месте, ноги на месте, сумка на ремне. Колени болели, но колени у меня болят с две тысячи седьмого года, и это скорее признак жизни, чем повод для беспокойства. Я нашарил на лбу фонарик и нажал кнопку. Фонарик, против ожидания, зажёгся.

Подвал был тот же самый. Те же низкие своды, те же стёртые ступени. Но что-то было не так, и я не сразу понял, что именно. Потом понял: побелки не было. Кирпич был новый, красно-рыжий, не побелённый ни разу. На полу стояли бочки, много бочек, с деревянными обручами. У стены лежали рогожные мешки. С потолка на верёвке свисал пучок сушёной травы. Хрущёвской коробки на стене не было. Проводов не было. Вентиляционной трубы не было. Витая пара, которую я держал, кончалась у меня в руке аккуратным обрывком, как будто её отрезали.

— Изольда Марковна? — позвал я.

Никто не ответил. Только над головой, сквозь своды, послышался топот, скрип, лошадиное ржание и голос, громкий и сердитый:

— Да куда ж ты прёшь, лихоманка тебя возьми! Не видишь, мостовая!

Я подумал, что это, наверное, кто-то с улицы. Ругаются у нас в Москве по-разному, но слово «лихоманка» я последний раз слышал от бабушки по отцу, которая родилась в деревне под Рязанью в тысяча девятьсот девятом году. А «мостовая» в переулке за Солянкой давно лежит асфальтовая, и прямо над подвалом никакой улицы нет, там квартира Изольды Марковны с камином.

Я посмотрел на тестовый телефон. Сеть «Ladushki_Test» по-прежнему горела полной шкалой: роутер был у меня в руке, он никуда не делся. А вот мобильной связи не было. Совсем. Ни одной палочки. Значок в углу экрана показывал крестик и надпись, которую я видел за свою жизнь тысячи раз и никогда не воспринимал так лично: «Нет сети».

Я посмотрел на часы в телефоне. Шестнадцатое июля, четверг, шестнадцать часов двадцать три минуты. А сверху, сквозь своды, кто-то сказал:

— Кузьма! Бочки в подклет сносил? Ну так сноси, чего встал, обедня скоро!

Обедня в половине пятого вечера в четверг? Я не большой знаток церковных служб, но даже я знаю, что это странно.

Я поднялся, придерживаясь за бочку. Колени хрустнули так, что мыши, наверное, подумали, что это выстрел. Ступени, по которым я спускался, были на месте, только теперь они вели не в кладовку Изольды Марковны, а к деревянной дощатой двери, сквозь щели в которой пробивался дневной свет. Свет был жёлтый, летний, тёплый, совсем не грозовой.

— Ну, — сказал я сам себе, — объясняю на пальцах. Ты упал в подвал, ударился головой, и сейчас ты выйдешь, и там будет Солянка, и кошки, и Изольда Марковна с лорнетом. А шум, бочки и лихоманка тебе мерещатся. Сосчитай пальцы.

Я сосчитал. Пальцев было десять. Это успокаивало.

Я поднялся по ступеням, толкнул дверь, и она открылась наружу, на солнце, на пыль, на запах навоза, свежего хлеба, дыма и реки. Прямо передо мной стояла телега, запряжённая рыжей лошадью, а на телеге сидел бородатый мужик в рубахе до колен, подпоясанной верёвкой, и смотрел на меня, открыв рот.

Я тоже открыл рот. Так мы и смотрели друг на друга, как два абонента, которые одновременно набрали друг друга и попали на «занято».

Где-то совсем близко, за крышами, ударил колокол. Не так, как бьют колокола на Пасху по телевизору, а просто, буднично, ровно, как будто кто-то сверял часы. За ним другой. За ним третий. И мимо меня, над головой, свистнув крыльями, низко пронеслась стая голубей, белых и сизых, и одновременно где-то рядом кто-то засвистел в два пальца так пронзительно, что у меня зазвенело в ухе со слуховым аппаратом, которого у меня, слава богу, пока нет.

Мужик на телеге закрыл рот, перекрестился, снова открыл рот и сказал:

— Свят, свят, свят. Ты чей будешь?

Я посмотрел на свою оранжевую жилетку с надписью «Ладушки-Телеком. Мы соединяем сердца!», на сумку, на роутер в руке, на налобный фонарик, который всё ещё светил мне на нос.

— Я, — сказал я, — монтажник. По вызову.

Мужик подумал и перекрестился ещё раз. Видимо, слово «монтажник» в его списке было где-то между лешим и налоговым инспектором.

Глава 2. Нет сети

Есть у монтажников одно правило, которое ни в одной инструкции не написано, но знают его все: если на объекте что-то пошло не так, сначала улыбнись. Хозяева квартиры, увидев улыбающегося мастера, решают, что всё под контролем. Мастер, увидев, что хозяева успокоились, успокаивается сам. А пока все успокаиваются, можно спокойно подумать, что делать дальше.

Я улыбнулся мужику на телеге. Мужик на телеге перекрестился в третий раз и на всякий случай отъехал.

Я огляделся. Подвал, из которого я вылез, был подклетом большого деревянного дома, крепкого, из толстых брёвен, с высоким крыльцом и резными столбиками. Нижний этаж был каменный, кирпичный, тот самый, который Изольда Марковна называла пятнадцатым веком, только теперь он был новенький и сиял на солнце, как пасхальное яйцо. Верхний был деревянный. Никакой мансарды, никакой лепнины, никакого доходного дома. Справа и слева стояли такие же дворы, обнесённые тынами, с воротами, крышами, колодцами-журавлями. Улица была вымощена брёвнами, положенными поперёк, и брёвна эти прогибались и чавкали под колёсами телег. По брёвнам шли люди, много людей, в длинных рубахах, в кафтанах, в шапках, бабы в платках и в чём-то вроде сарафанов, босые мальчишки, монах в чёрном с посохом, мужик с корзиной, полной живых гусей, которые возмущались каждый на свой лад. Пахло всем сразу: дымом, конским навозом, свежими досками, печёным хлебом, рыбой и рекой.