Московский попаданец. Оброк на гаджеты

Владислав Надточий

Московский попаданец. Оброк на гаджеты

Надточий В. Д.

МОСКОВСКИЙ ПОПАДАНЕЦ

ОБРОК НА ГАДЖЕТЫ

2026

Все события и персонажи произведения вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны.

Глава 1. Кешбэк

Я всегда считал, что деньги живут в телефоне. Не в кошельке и уж тем более не в металлических кружочках, которые звенят в карманах у пенсионеров. В телефоне. Нажимаешь кнопку — приезжает еда. Другую — машина. Третью — курьер с покупками, о которых ты успел подумать, пока чистил зубы. А потом приходит уведомление: «Вам начислен кешбэк». Вот это я любил больше всего. Ты тратишь деньги, а мир будто благодарит тебя за щедрость.

Меня зовут Мирон Эдуардович Голованов. Мне девятнадцать лет, и до утра первого сентября две тысячи двадцать шестого года я ни разу в жизни не держал в руках бумажную сторублёвку. Нет, я видел их, конечно. В кино. И у бабушек в магазине у дома, когда заходил туда за энергетиком. Бабушки доставали из кошельков сложенные вчетверо бумажки и долго их расправляли, а я стоял сзади и думал, что это такой ритуал, вроде чайной церемонии.

Первого сентября я должен был начать учиться на экономическом факультете университета «Меркурий». Это частный университет на Таганке, в здании бывшей фабрики. На стенах там висят портреты великих экономистов, а в столовой продают смузи за четыреста рублей. Поступил я потому, что папа сказал: «Сын, бизнес надо понимать». Я согласился: спорить с папой бесполезно, да и смузи там вкусные.

Папа у меня Эдуард Борисович Голованов, владелец сети автомоек «Блеск». Тридцать две мойки по Москве и области, на каждой огромный плакат с улыбающейся машиной. Машина улыбается фарами, это была папина идея, и он ею гордится больше, чем мной. В девяностые он продавал вёдра на Варшавском рынке. Не воду в вёдрах, не мойку, а просто вёдра, пластиковые, синие и красные. Он рассказывает об этом на каждом семейном празднике, и всегда одинаково: «Я начинал с ведра, сын. С одного ведра. А ты начинаешь с моей карты».

В этом папа был прав. Первые мои покупки оплачивались его картой.

Утро первого сентября началось как обычно. Я проснулся в своей комнате на двадцать третьем этаже дома на Котельнической набережной, заказал завтрак, полежал, пока его везли, и вышел на кухню в тот момент, когда курьер уже позвонил в домофон. Папа сидел за столом в белой рубашке и читал что-то в планшете. Рядом с ним Снежана резала яблоко на очень тонкие дольки.

Снежана — жена папы. Ей двадцать шесть лет, то есть она старше меня на семь. Когда папа на ней женился, я сказал ему, что это странно, а он сказал, что я эгоист. Снежана ведёт блог «Копилка», где учит людей экономить. У неё триста тысяч подписчиков, и все они, по-моему, смотрят её видео только для того, чтобы послушать, как она говорит слово «бюджет». Она его говорит так, будто это название дорогого курорта.

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе, — сказал папа, не поднимая головы. — Что заказал?

— Сырники. С малиной. И кофе.

— Сколько?

Я посмотрел в телефон.

— Тысяча девятьсот. Но там кешбэк семь процентов.

Снежана перестала резать яблоко. Папа отложил планшет. Они переглянулись, и я сразу понял, что это был не случайный вопрос. Это был заранее отрепетированный разговор, а я в нём был не участником, а реквизитом.

— Мирон, — сказал папа. — Сядь.

Я сел. Курьер уже поднимался в лифте, а я думал о сырниках: сейчас остынут.

— Сколько стоит буханка хлеба? — спросил папа.

— Какого хлеба?

— Обычного. Чёрного. В магазине у дома.

— Не знаю, — сказал я честно. — Я хлеб не ем. Там глютен.

Снежана тихо фыркнула и сделала вид, что это она про яблоко.

— А сколько стоит литр молока?

— Пап, ну при чём тут молоко?

— А сколько стоит проезд в метро?

— Я на такси езжу.

— А такси сколько стоит?

— Не знаю. Оно само списывается.

Папа кивнул, как врач, которому пациент признался, что питается исключительно банковскими уведомлениями.

— Вот, — сказал он Снежане. — Я же говорил. Само списывается.

Он взял свой телефон, что-то нажал, и мой телефон в кармане коротко дзынькнул. Я посмотрел. Пришло уведомление банка. «Ваша дополнительная карта заблокирована держателем основной карты».

— Это что? — спросил я.

— Это, сын, называется воспитание, — сказал папа. — Узнаешь цену хлеба — поговорим о карте.

— Пап, у меня сегодня первое сентября! Мне на пары!

— Пары бесплатные. Для тебя. Я за них уже заплатил.

— А обедать?

— Снежана положила тебе в рюкзак бутерброды.

Я повернулся к Снежане. Она улыбнулась мне самой своей блогерской улыбкой.

— С сыром и огурцом, — сказала она. — Себестоимость одного бутерброда сорок три рубля. Я посчитала.

Тут позвонил курьер. Я открыл дверь, забрал пакет и вернулся на кухню. За сырники уже заплатили — хотя бы завтрак у меня не отняли. Я открыл коробку.

Папа смотрел, как я ем. Потом полез в карман пиджака и высыпал на стол горсть монет. Монеты раскатились, одна упала на пол, и Снежана подняла её с таким видом, будто это была жемчужина.

— Это что? — спросил я с полным ртом.

— Это деньги, — сказал папа. — Настоящие. Из пылесоса на мойке в Печатниках. Люди роняют мелочь в машинах, а пылесос её собирает. Это твои карманные на сегодня. Деньги любят счёт, Мирон. Пересчитай.

Я принялся считать. С десятирублёвыми справился быстро, с пятирублёвыми тоже. Однорублёвые пришлось пересчитать дважды. А потом осталась мелочь: жёлтые и серебристые кружочки, на которых всадник тыкал копьём в змею. Сколько они стоят, я понятия не имел.

— Это кто? — спросил я, показывая на мужика.

— Георгий Победоносец, — сказала Снежана. — Это копейки. Одна копейка и пять копеек. Их почти никто уже не берёт, но они действующие.

— А зачем мне копейки?

— Затем, — сказал папа, — что рубль состоит из ста копеек. Я начинал с малого. Считай.

Вышло сто сорок семь рублей тридцать пять копеек. Я произнёс сумму вслух. Папа посмотрел на меня с таким уважением, словно я только что защитил диссертацию по высшей математике.

— Хлеб купишь сам, — сказал он. — Вечером скажешь цену. Если угадаешь, разблокирую.

— А если не угадаю?

— Тогда завтра получишь ещё одну горсть. Из Капотни. Там клиенты щедрее — особенно когда не замечают.

Я ссыпал монеты в карман джинсов. Они оттянули ткань так, что пришлось подтянуть ремень. Сто сорок семь рублей тридцать пять копеек весили больше моего телефона, на котором ещё утром был доступен папин лимит в триста тысяч. Впервые я ощутил финансовую независимость буквально: она тянула штаны вниз.

— И ещё, — сказала Снежана, когда я уже надевал кроссовки в прихожей. — Раз ты всё равно идёшь мимо, занеси, пожалуйста, коробку в пункт выдачи. Там возврат. Я всё упаковала.

Коробка стояла на тумбочке. Большая, перемотанная скотчем, с наклеенным штрихкодом.

— Что там? — спросил я.

— Всякая мелочь, — сказала Снежана. — Гирлянда на батарейках, она моргает не в том ритме. Ночник-проектор, звёздное небо, слишком яркий. Электрическая зубная щётка, не тот цвет. Ручной вентилятор, слишком шумный. Калькулятор на солнечной батарейке, я заказывала розовый, а пришёл голубой. И упаковка батареек, они шли в подарок, их тоже надо вернуть, иначе возврат не примут.

— Ты заказала калькулятор? В двадцать шестом году?

— Для съёмок, — сказала Снежана. — Когда считаю на калькуляторе, подписчики верят, что цифры настоящие.

Я хотел съязвить, но коробка оказалась тяжёлой. Пришлось затолкать её в туристический рюкзак, купленный когда-то для похода в горы, до которого дело так и не дошло. Коробка влезла впритык. Сверху я уложил контейнер с бутербродами, подаренный Снежаной пауэрбанк с солнечной панелью, который ни разу не включал, наушники, бальзам для губ и солнечные очки.

Ещё у меня были умные часы. Они считали шаги, пульс, сон и, кажется, даже мои мысли. В тот день шагов набралось больше, чем за весь предыдущий месяц.

Причина была проста: я шёл пешком.

От Котельнической до Таганки, если верить карте, пятнадцать минут пешком. Проверять мне прежде не доводилось. По дороге обнаружилось удивительное: на улицах есть люди. Они спешат, спорят, смеются, тащат сумки. Из такси я видел их словно за стеклом аквариума. Теперь одна женщина с тележкой наехала мне на ногу и велела разуть глаза. Пришлось смотреть внимательнее.

В университете был торжественный сбор первокурсников. Ректор говорил о том, что мы будущие лидеры экономики. Я стоял в последнем ряду и думал о том, что у будущего лидера экономики в кармане сто сорок семь рублей тридцать пять копеек и что они звенят каждый раз, когда он переминается с ноги на ногу. Рядом со мной стояла девочка с розовыми волосами, она на третий раз повернулась и посмотрела на мой карман с подозрением.

После сбора была первая пара. Экономическая история. Её вёл профессор Лев Аронович Штейнберг, маленький, седой, в вельветовом пиджаке, с таким громким голосом, что ему не нужен был микрофон.

— Деньги, — сказал Лев Аронович, — это не бумажки. И не цифры на экране. Деньги — это доверие. Пока люди верят, что вот эта штука чего-то стоит, она чего-то стоит. Как только перестают верить, она превращается в то, чем является на самом деле. В кусок металла. В бумажку. В пиксель.

Он прошёлся вдоль доски.

— Самый наглядный пример в отечественной истории — медный кризис при царе Алексее Михайловиче. Кто знает, чем он кончился?

Тишина. Девочка с розовыми волосами подняла руку и сказала: «Бунтом?» Лев Аронович кивнул.

— Бунтом. Медным бунтом тысяча шестьсот шестьдесят второго года. Об этом у нас будет первая курсовая. Тема: «Денежная реформа середины семнадцатого века и её последствия». Сдать к октябрю.

Я улыбнулся: курсовая у меня уже была. Список тем прислали ещё в августе, и я заказал работу у Даниила, торговавшего рефератами «под ключ» с обещанной уникальностью в девяносто два процента. Двенадцать тысяч рублей, зато с кешбэком. Файл лежал в телефоне неоткрытым. Я ведь заплатил — зачем заранее расстраиваться?

Лев Аронович, кажется, заметил мою улыбку. Он посмотрел на меня поверх очков, и мне на секунду стало неуютно.

— Молодой человек в последнем ряду, — сказал он. — Как вас зовут?

— Голованов. Мирон.

— Скажите, Голованов, что такое инфляция?

— Это когда всё дорожает, — сказал я.

— А почему всё дорожает?

Я задумался. Ответа в телефоне не было.

— Потому что жадные, — сказал я.

Аудитория засмеялась. Лев Аронович тоже улыбнулся, но как-то грустно.

— Почти, — сказал он. — Только жадные обычно не те, на кого вы думаете. Садитесь, Голованов. Жду вашу курсовую с особым интересом.

На большом перерыве я отправился в столовую и по привычке пристроился в очередь за смузи. Когда дошёл до кассы, заказал большой «манго-маракуйя» и высыпал на стойку горсть монет. Девушка посмотрела на них так, будто я предложил расплатиться дождевыми червями.

— На этой кассе наличные не принимают, — сказала она. — Только карта или телефон. С монетами — в соседний корпус, к обычной кассе.

— Но это же деньги, — возразил я. — Настоящие.

— Тогда с ними в соседний корпус, — ответила девушка и повернулась к следующему покупателю.

Я отошёл от стойки, сжимая монеты, с неприятным ощущением, что меня исключили из числа покупателей. Девушка с розовыми волосами, стоявшая следом, получила клубничный смузи и вдруг задержалась рядом.

— У тебя что, бутерброды? — спросила она, глядя на мой рюкзак. Из бокового кармана торчал Снежанин контейнер.

— С сыром и огурцом, — сказал я. — Себестоимость сорок три рубля.

— Меняю, — сказала она. — Половину смузи на бутерброд. Я с утра не ела, а тут из еды только семена чиа по цене слитка золота.

Мы устроились у окна. Я выпил половину клубничного смузи, который не любил, она съела бутерброд, которым Снежана особенно гордилась, — и оба остались довольны. На лекции я назвал бы это бартером. Но у доски легко рассуждать об обмене, когда на кону не стоит твой обед. Вскоре мне предстояло разобраться в этом гораздо лучше.

— Тебя что, родители на мели держат? — спросила девочка, облизывая пальцы.

— Воспитывают, — сказал я.

— Сочувствую, — сказала она серьёзно. — Меня так в восьмом классе воспитывали. Я тогда за месяц узнала цены на всё. Даже на гречку.

— И сколько стоит гречка?

— Не скажу, — сказала она. — Это надо выстрадать.

Она ушла на следующую пару, а я остался сидеть с пустым контейнером и подумал, что, кажется, впервые поговорил в университете с человеком не о том, у кого какой телефон.

После пар я отправился за хлебом. В первом магазине обнаружилось сорок сортов, и я растерялся: отец велел купить хлеб, но не уточнил, с семечками или с чувством собственного достоинства. Во втором магазине касса самообслуживания отказалась принимать монеты. В третьем, маленьком, у метро, продавщица в синем фартуке взяла буханку бородинского и сказала: «Пятьдесят девять». Я высыпал на прилавок мелочь. Она посмотрела на деньги, потом на меня.

— Молодой человек, вы чего, копилку разбили?

— Это папин пылесос, — сказал я.

Она не поняла, но отсчитала себе пятьдесят девять рублей, ловко, как фокусник. Копейки она мне вернула.

— Это не надо, — сказала она. — Это сейчас никому не надо. Оставь на счастье.

Из магазина я вышел с буханкой под мышкой и восемьюдесятью восемью рублями тридцатью пятью копейками в кармане. Хлеб стоил пятьдесят девять рублей. Я даже сфотографировал покупку и выложил в сторис: «Первая самостоятельная буханка».

Тут я вспомнил о Снежаниной коробке. Пункт возврата находился на Варварке, в подвальчике возле старых палат. Снежана выбрала его из-за отсутствия очередей. Навигатор предложил двадцать пять минут пешком или семь на самокате. Я выбрал семь.

Арендные самокаты стояли в Москве на каждом углу. Раньше я брал их всякий раз, когда идти было лень, а лень случалась регулярно. Отсканировал код на руле ближайшего — и получил знакомое напоминание: «Ошибка оплаты. Ваша карта заблокирована». Отец умудрился добраться до меня даже через экран самоката.

Я открыл приложение другой компании. Там ещё хранились восемьсот бонусов за прежние поездки — мой тщательно накопленный кешбэк. Приложение немного подумало и сообщило: «Поездка оплачена бонусами. Приятной дороги!» Впервые за день электронные деньги вели себя прилично.

— Вот, — сказал я вслух неизвестно кому. — Вот для чего нужен кешбэк.

Темнело. Над Москвой собиралась гроза, первые капли уже стучали по экрану телефона. Я закинул рюкзак на плечи, сунул буханку в боковой карман, встал на самокат и поехал. До пункта возврата оставалось семь минут езды. Торопиться было незачем, но дождь убедил меня в обратном.

Самокат тихо жужжал. Я проехал по набережной и свернул к Зарядью, когда небо над Кремлём вспыхнуло белым. На миг купола стали резкими, словно их обвели мелом. Потом грохнуло так, что я втянул голову в плечи, и хлынул дождь. Казалось, наверху перевернули огромный бак — возможно, той самой марки, которую рекламировал отец.

Я пригнулся и прибавил ходу. На мокрой плитке самокат вилял. Я миновал парк, стеклянный купол и бегущих от дождя прохожих, свернул на Варварку. Справа за ограждением темнел археологический раскоп. Днём я не раз видел там остатки старой кладки, белый камень, красный кирпич и таблички с датами. Теперь у края раскопа стоял щит: «Осторожно! Ведутся работы».

Я увидел этот указатель в свете фар, когда было уже поздно.

Колесо угодило на мокрую фанеру. Она поехала в одну сторону, самокат — в другую, а я выбрал третью. Ограждение на пластиковых ножках повалилось. Я перелетел через него вместе с рюкзаком, буханкой и оставшимися после покупки хлеба восемьюдесятью восемью рублями тридцатью пятью копейками.

Падение длилось подозрительно долго для трёхметрового раскопа. Я успел подумать, что прокат продолжает списывать минуты. Потом — что хлеб наверняка промок. И наконец, с особенной ясностью: курсовую про медные деньги я так и не прочитал.

Потом я ударился обо что-то твёрдое спиной, и стало темно.

Не знаю, сколько пролежал без сознания. Когда открыл глаза, дождь кончился. Под спиной кололась солома, рюкзак давил на лопатки. Пахло землёй, дымом и чем-то кислым, деревенским. Надо мной темнело небо с первыми звёздами. Фонарей не было. Проводов тоже. Для центра Москвы это выглядело подозрительно.

Я сел. Голова гудела. Самокат лежал рядом, его фара ещё светила. Я выключил её. На экранчике мигало: «Поездка продолжается. 00:00:41». Телефон был при мне, но сети не показывал.

— Сорок одна секунда, — сказал я. — Нормально. Восемьсот бонусов хватит.

Я огляделся. Я сидел на куче соломы у бревенчатой стены. Стена была толстая, тёмная, вся в щелях, и из одной щели торчал пучок мха. Слева, шагах в двадцати, поднималась другая стена, каменная, высокая, белая с красным, с зубцами наверху. В свете факелов у ворот она выглядела совсем не так, как знакомые мне руины за прозрачным щитом: целая, с бойницами. На зубцах чернели вороны.

Справа была улица. Если это можно было назвать улицей. Деревянные мостки, грязь, телеги, лошадь, которая мирно жевала что-то из торбы, и много людей. Очень много людей, в длинных одеждах, в шапках, в лаптях, в сапогах, с мешками, с коробами, с корзинами. У лавок горели лучины и факелы. Кто-то кричал. Кто-то пел. Кто-то звонил в колокол, и ему отвечали ещё колокола, со всех сторон, так что казалось, будто звенит само небо.

Я посмотрел на свои кроссовки. Они были белые, с салатовой подошвой, и единственные во всём этом мире выглядели так, будто их только что достали из коробки. Я посмотрел на свои джинсы. На худи с надписью «NO STRESS JUST VIBES». На часы. Часы показывали пульс сто сорок два и тревожно вибрировали, советуя мне подышать.

Рядом со мной на соломе сидел мальчишка. Лет тринадцати, тощий, в рубахе до колен, подпоясанной верёвкой, босой и такой чумазый, что глаза у него казались особенно светлыми. Он смотрел на меня, на самокат и на буханку бородинского, которая выпала из бокового кармана и лежала на соломе, нетронутая и сухая.

Из всех чудес, свалившихся на мальчишку за этот вечер, больше всего его занимала буханка.

— Ты кто? — спросил я.

Он промолчал. И смотрел на меня так, словно я только что вывалился из летающей тарелки, прихватив с собой холодильник.

— Где я? — спросил я.

— В Зарядье, — сказал мальчишка хрипло. — Где ж ещё.

— А какой сегодня день?

Мальчишка перекрестился. Один раз, потом ещё дважды — на всякий случай.

— Новый год сегодня, — сказал он. — Семь тысяч сто семидесятый. Первое сентября. Ты чего, с колокольни упал?

Я посмотрел на самокат. Самокат мигал: «Поездка продолжается. 01:12».

— Почти, — сказал я.

Глава 2. С Новым годом

Первым делом я полез в телефон. Обычно он знал ответы на всё, кроме вопросов преподавателя. На экране светились шестьдесят три процента заряда, 21:17 и «Нет сети». Я поднял аппарат над головой, надеясь поймать хоть одну полоску.

— Ты чего, — спросил он, — икону показываешь?

— Сеть ловлю, — сказал я.

— Сети на реке ставят, — объяснил мальчишка. — А тут торг. Тут не сети ловят, а кошели режут.

Я схватился за карман. Монеты были на месте. Гришка заметил движение и насупился.

— Не я, — сказал он. — Я сегодня не режу. Сегодня Новый год, грех.

— А в другие дни режешь?

Он пожал плечами и отвёл глаза. Глаза у него всё время возвращались к буханке.

Я поднял буханку с соломы. Бородинский за пятьдесят девять рублей. Мальчишка смотрел на него так, словно не ел со вчерашнего дня.

— Есть хочешь? — спросил я.

Он кивнул. Я отломил половину и протянул ему. Он схватил хлеб двумя руками, понюхал и замер.

— Это чего? — спросил он подозрительно. — Чёрный, а пахнет пряником.

— Бородинский. С кориандром.

— С кем?

— Это трава такая. Ешь.

Он откусил, осторожно пожевал и вдруг заулыбался. Полбуханки исчезло за минуту; ни одной крошки он не уронил. Облизав пальцы, мальчишка посмотрел на оставшийся хлеб. Взгляд был красноречивее любого попрошайничества.

— Ладно, — сказал я и протянул ему оставшуюся половину. Мне сейчас было не до хлеба, а папе рассказать о цене этой покупки я, похоже, смогу нескоро.

Вторую половину Гришка есть не стал: сунул за пазуху, под рубаху. Живот у него сразу заметно округлился.

— Меня Гришкой звать, — сказал он. — Шилом ещё кличут. А тебя?

— Мирон.

— Мирошка, значит, — сказал Гришка, примерив. — А чей ты?

— В каком смысле чей?

— Ну, чей. Чей человек. Боярский? Монастырский? Посадский? Гулящий? Немчин?

Я задумался. Ответить «папин» было бы правдой, но в Гришкином перечне такой категории не нашлось.

— Свой, — сказал я.

Гришка посмотрел на меня с жалостью.

— Своих тут не бывает, — сказал он. — Скажешь «свой» — тебя мигом кто-нибудь к себе припишет. Лучше немчином назовись. У тебя и порты чудные, и сапоги. Немчину за такое вопросов меньше.

Он ткнул пальцем в мои кроссовки. Кроссовки в этот момент как раз ступили в лужу, и салатовая подошва перестала быть салатовой.

— Ладно, — сказал я. — Немчин. А где тут… ну… полиция? Или посольство какое-нибудь?

Слова «полиция» Гришка не знал. Слово «посольство» знал, но сказал, что в Посольский приказ меня пустят разве что под караулом. Тогда я спросил главное.

— Гришка, а какой сейчас царь?

— Алексей Михайлович, — сказал Гришка таким тоном, каким у нас говорят, что вода мокрая. — Тишайший. Сегодня Новый год встречали, летопроводец был. Царь на Ивановскую площадь выходил, народу — тьма. Ты опоздал, немчин. Зато на торгу ещё пирогами торгуют: после праздника не всё распродали.

Алексей Михайлович. Утром профессор Штейнберг рассказывал о медных деньгах и бунте 1662 года. Теперь его лекция перестала казаться отвлечённой. До бунта оставалось меньше года, а я стоял посреди Москвы без документов, привычных денег и зарядного устройства.

Я вцепился в телефон. Открыл файлы. Курсовая была на месте: «Голованов_курсовая_ФИНАЛ_точно.docx». Сорок одна страница. Я открыл её, и телефон долго думал, а потом показал первую страницу: «Введение. Актуальность темы исследования обусловлена тем, что…» Я пролистал. Дальше шло что-то про реформу, про медные деньги, про цифры и опять про актуальность. Я листал, листал, телефон грелся, и заряд таял на глазах. Шестьдесят один. Шестьдесят. Я закрыл файл. Читать сорок одну страницу на шестидесяти процентах, ничего не понимая, было всё равно что пить из пожарного шланга.

Я закрыл файл, отключил всё лишнее, включил режим полёта и спрятал телефон под худи. Шестьдесят три процента заряда теперь казались целым состоянием. Розеток здесь не предвиделось.

— А седьмая тысяча сто семидесятый, — спросил я, — это от чего считают?

— От сотворения мира, — сказал Гришка. — Ты что, совсем немчин?

Я попытался посчитать. В сентябре год от сотворения мира уже сменился: семь тысяч сто семидесятый соответствовал осени 1661-го и лету 1662-го. Значит, сейчас сентябрь 1661 года. И почему я не читал собственную курсовую?

— Пойдём, — сказал я Гришке. — Покажи мне торг.

Самокат я повёл рядом. Бросить его было нельзя: аренда продолжалась, счётчик на экране не останавливался. Я уже провалился на три с лишним века назад, а приложение всё ещё считало минуты. Удивительная надёжность сервиса.

Торг начинался прямо за углом. Дневная торговля уже закончилась, ставни на многих лавках были закрыты, но после новогоднего праздника кое-где ещё горели лучины и факелы. Я много раз был на рынках, но это было что-то совершенно другое. Как будто все маркетплейсы мира вывалили свои склады на улицу, а последние продавцы задержались, чтобы сбыть остатки. Деревянные лавки стояли рядами, впритык одна к другой. Гришка тащил меня за рукав и называл ряды, как экскурсовод:

— Это Сурожский, тут шёлк. Это Шапочный. Это Сапожный. Это Иконный, сюда не лезь, тут не торгуются, тут меняют. Это Рыбный, тут нос зажми. Это Калашный. Это Пирожный…

В Пирожном ряду я остановился. Пахло свежей выпечкой. Утренние сырники с малиной остались в другой Москве, за триста шестьдесят пять лет отсюда. Румяная тётка в платке, с руками толщиной в мою ногу, сидела над лотком с горячими пирогами.

— Почём пироги? — спросил я.

Тётка посмотрела на худи, кроссовки и самокат. Потом перевела взгляд на пироги, будто прикидывала, сколько я сумею унести.

— С чем тебе, молодец? — спросила она осторожно.

— С мясом.