Московский попаданец. Менеджер по связям с Иваном Грозным.

Ну что ж, подумал я. Самый ключевой клиент в моей жизни. Тридцать лет готовился.

— Поехали, — сказал Кондрат и подсадил меня на свою лошадь, как мешок с мукой. — В Москву. Там разберутся.

Лошадь посмотрела на меня через плечо. В её взгляде было всё то же, что у трясогузки, у жабы Лёвы и у финансового директора. Похоже, здесь все сначала смотрят на меня так.

Ничего, подумал я. Я тридцать лет работаю с теми, кто так смотрит.

Глава 3. Должностная инструкция

До Москвы мы ехали три часа. По моим меркам это было недалеко: от Коломенского до Кремля на машине минут двадцать без пробок. Правда, в Москве без пробок ездят только во сне и первого января. Но в тысяча пятьсот пятьдесят третьем году пробки, как выяснилось, тоже были. Только из телег.

Сначала нас обогнал обоз с сеном. Потом мы обогнали обоз с дровами. Потом обоз с дровами встал, потому что у переднего воза отвалилось колесо, и все двадцать возов, а заодно и мы, полчаса стояли посреди дороги, пока мужики ставили колесо обратно и ругались. Ругались они, кстати, почти теми же словами, что московские таксисты. Я отметил это с каким-то тёплым чувством. Язык меняется, а суть остаётся.

Обоз с дровами наконец тронулся, но тут же встал снова. Возница объяснил: впереди застряла телега с капустой. Я оглядел дорогу и впервые за день почувствовал себя дома. Москва, час пик: никто никуда не едет, а виноват непременно кто-то впереди.

Потом из-за поворота вышли скоморохи. Трое, в пёстрых лоскутных кафтанах, с гудком, с бубном и с медведем на цепи. Медведь был большой, бурый, с обиженной мордой, и ему, как мне показалось, давно надоело плясать за еду. Увидев лошадь Кондрата, он встал на задние лапы и пошёл прямо к нам. Лошадь сказала что-то короткое и решительное, прыгнула вбок, и я, как мешок с мукой, слетел с крупа прямо медведю под ноги. Мы оказались нос к носу. Медведь понюхал мой бейджик. Потом понюхал карман пиджака, где лежали две офисные сушки от Любы Зайцевой. Я понял, что передо мной клиент, который точно знает, чего хочет, и что спорить с ним невыгодно. Я медленно достал сушку и протянул. Медведь взял её губами, деликатно, словно ему вручали государеву грамоту, и захрустел. Я достал вторую. Медведь съел и её, сел на дорогу и посмотрел на меня с такой нежностью, с какой на меня не смотрел ни один генеральный директор. Скоморохи подбежали, дёрнули цепь и долго кланялись Кондрату. Старший из них, рыжий, с серьгой в ухе, сказал, что Потапыч к чужим никогда не подходит, а меня, видать, признал за своего. Кондрат посмотрел на мою лысину, на мои усы и сказал, что ничего удивительного. Я записал в тетрадь: «Медведь. Две сушки. Сделка закрыта без потерь». Гурий, который всё это время сидел на своей кобылке белый как мел, сказал, что в Посольском приказе такому не учат. Я сказал, что в Посольском приказе ещё много чему не учат.

Кондрат снова подсадил меня в седло. Я вцепился в переднюю луку, а он пошёл рядом, держа повод. По дороге он рассказывал про дочерей. Старшую звали Дуняша, ей было шестнадцать, и она, по словам отца, «уже засматривалась». Вторая, Фёкла, пекла лучшие пироги в слободе. Третья, Анисья, всё время пела. Четвёртая, Пелагея, дралась с мальчишками и всегда побеждала: «Одна в меня пошла, а толку, девка». А младшая, трёхлетняя Глашка, была, по словам Кондрата, «сущий воевода».

Я попытался выяснить, кому здесь положено согласовывать решения. Оказалось, государю. А кто согласовывает решения государя? На этот вопрос мне посоветовали не искать ответа вслух. Московская система управления была проще нашей, но служба поддержки работала заметно суровее.

— А жена? — спросил я.

Кондрат вздохнул так тяжело, что лошадь оглянулась: не случилось ли чего с седоком.

— Улита, — сказал он с уважением. — Это не жена. Это государство.

Тут я окончательно понял: мы с ним подружимся.

Рядом с нами на тощей гнедой кобылке трусил Гурий Ершов. Кобылка была тощая, Гурий тоже, и вместе они выглядели как вешалка, которую посадили на другую вешалку. Гурий всю дорогу молчал, только иногда что-то шептал. Сначала я подумал, что молится. Потом прислушался. Он повторял: «Гуд дэй, гуд дэй, хау ду ю ду, хау ду ю ду».

— Это что такое? — спросил я.

Гурий вздрогнул и покраснел.

— Это… речь одна. Иноземная. Меня шкипер голландский учил, Ян. Он говорил, это так в аглицкой земле здороваются. Я голландский разумею малость, латынь разумею. А аглицкий только этот. Ян сказал, на всякий случай. Вдруг пригодится.

— Хау ду ю ду, — сказал я с видом знатока. — Правильно.

Гурий уставился на меня, как будто я заговорил по-ангельски.

— Ты это слово откуда взял? — прошептал Гурий.

— Из школы, — сказал я.

— Из какой земли школа?

— Из такой, где за неправильное произношение ставят двойку, а за правильное всё равно не понимают.

Гурий старательно повторил приветствие. Получилось так, словно он пытался чихнуть и в последний миг передумал.

— Прекрасно, — похвалил я. — Если англичанин не поймёт, сделаем вид, что это местный диалект.

— Ты… ты знаешь аглицкую речь?

Я подумал. Английский у меня был школьный, тройка с минусом, плюс тридцать лет бизнес-тренингов, на которых нас учили говорить «Let's touch base» и «It's a win-win situation». Для переговоров с англичанами набор, прямо скажем, сомнительный: я мог предложить им созвониться и найти взаимную выгоду, но не мог спросить, где у них корабль. Ещё я помнил, что «London is the capital of Great Britain», а также песню «Yesterday» целиком — пел её в армии под гитару, поскольку это было единственное, что у нас ловилось ночью без помех.

— Немного, — сказал я. — Самую малость.

— Скажи что-нибудь.

Я сказал: «Yesterday, all my troubles seemed so far away». Гурий слушал, открыв рот.

— Что это значит?

— Это значит: вчера все мои беды казались очень далёкими. Сегодня, как видишь, они приплыли на английском корабле.

Гурий выслушал меня и серьёзно кивнул.

— Мудро, — сказал он. — Это у них такая молитва?

— Почти, — сказал я. — У них молитвы длиннее, но смысл примерно тот же.

Москва открылась нам с холма, сразу вся. Я, коренной москвич, пятьдесят семь лет проживший в этом городе, смотрел на неё и не узнавал. И узнавал.

Река была та же. Изгиб тот же. Кремль на холме, на том же месте, красный, кирпичный, с зубцами, со знакомыми башнями, только башни были ниже и без шатров, тупые, приземистые, как сторожевые псы. А над всем этим поднималась белая колокольня Ивана Великого, и золотая её глава горела в закатном солнце так, что больно было смотреть. Вокруг Кремля во все стороны расползался город. Деревянный, бревенчатый, серо-бурый, утыканный, как ёж иголками, сотнями маленьких церквей. Над крышами висел дым. И над всем этим шёл звон. Звонили, кажется, все колокола сразу, к вечерне, вразнобой, кто басом, кто дискантом, и звон этот стоял над городом, как облако.

— Москва, — сказал Кондрат. Не мне, а так, самому себе. И перекрестился.

Я тоже перекрестился. Хотя не очень умею. Тамара умеет, она каждую Пасху ходит в храм на Ордынке, а я хожу с ней и держу свечки.

Ордынку я увидел с моста. Ту самую, на которой родился. Она была и не была. Дорога, широкая, пыльная, уходила на юг, к Серпухову, по обеим сторонам стояли дворы, сады, заборы, церквушки. Где-то здесь, наверное, через четыреста лет построят наш дом, и в нём будет коммуналка, и мама будет мыть там пол в очередь. А пока здесь росла капуста.

Я записал: «Ордынка. Капуста». И мне стало почему-то очень грустно и очень смешно сразу.

Висковатый принял меня на следующее утро.

Ночевал я у Кондрата, в стрелецкой слободе. Улита, его жена, встретила нас в воротах. Она была маленькая, круглая и твёрдая, как кочан, с острыми чёрными глазами и с голосом, который, наверное, слышали на другом берегу Москвы-реки. Она посмотрела на меня, на мои ботинки, на мой пиджак, на мой бейджик, на Кондрата, снова на меня, и спросила:

— Это кто?

— Государь велел, — сказал Кондрат. — Ключник. Аркадий.

— Государь велел, — повторила Улита, как будто пробовала эти слова на вкус. — А кормить его тоже государь будет?

— Улитушка…

— Я спрашиваю. Кто будет кормить. У меня пятеро ртов, шестой ты, седьмой этот.

Передо мной был ещё один ключевой клиент. Только работать с ним надо было иначе, чем с царём. Царь хотел, чтобы его уважали. Улита хотела, чтобы её не обманывали.

— Улита… — я запнулся.

— Мартемьяновна, — подсказал Кондрат шёпотом.

— Улита Мартемьяновна, — сказал я. — Есть я буду мало, мне врач не велит. Спать могу где угодно. А по хозяйству могу пригодиться. Я считать умею. Писать умею. Дров, правда, рубить не умею, но научусь. И ещё я хорошо слушаю.

— Слушаешь? — Улита прищурилась. — Это как?

— Ну вот вы, наверное, весь день с пятью девками, с хозяйством, с мужем, который на службе. И вас, наверное, никто не слушает.

Улита посмотрела на меня долго и подозрительно. Потом посмотрела на Кондрата. Кондрат смотрел в небо.

— Заходи, — сказала она наконец. — Щи есть. Вчерашние. Спать будешь в повалуше. Девки, не пялиться! Это гость!

Пять девок выглядывали из всех окон и дверей сразу, как кукушки из часов. Младшая, Глашка, подошла ко мне вплотную, внимательно посмотрела на бейджик и сказала:

— Дед, ты лысый.

— Лысый, — согласился я.

— А почему?

— Мне на голову сокол садился.

Глашка подумала и с уважением отошла.

Щи были вчерашние, кислые, с капустой и с тем самым ржаным хлебом, и это были лучшие щи в моей жизни. Я съел две миски. Улита смотрела, как я ем, и, кажется, немного оттаяла. Потом я весь вечер слушал её. Про соседку Фетинью, у которой корова даёт больше молока, потому что Фетинья ворожит. Про то, что жалованье стрельцам обещали к Покрову, а Покров был ещё в прошлом году. Про то, что Дуняше уже шестнадцать, а приданого нет, а Фёкла за ней следом, и Анисья, и Пелагея, и Глашка, и как их всех выдавать, если отец только и знает, что свечки ставить Флору и Лавру. Я слушал, кивал, иногда записывал. Кондрат сидел в углу и смотрел на нас с изумлением, как на двух говорящих медведей. Под конец Улита сказала:

— Ты, Аркадий Степаныч, хоть и чудной, а человек. Оставайся.

На следующее утро, уже в Кремле, Кондрат передал меня Гурию, а Гурий повёл меня в Посольскую избу.

Я искал глазами табличку «Приём граждан по предварительной записи». Таблички не было. Зато был человек с бердышом, который объяснял порядок приёма гораздо доходчивее любого электронного талончика. У нас в офисе за такой сервис поставили бы одну звезду. Здесь за одну звезду могли отправить в монастырь.

Посольская изба стояла в Кремле, недалеко от соборов, и избой называлась, по-моему, только из скромности. Это было длинное бревенчатое здание с высоким крыльцом, с несколькими палатами, в которых сидели подьячие. Сидели они так, как сидят в любом офисе любого века: склонившись над столами, с перьями за ухом, с кислыми лицами, и все одновременно делали вид, что очень заняты, и при этом успевали проследить, кто пришёл и зачем. Пахло чернилами, воском, сургучом, кислой капустой и чьими-то сапогами. Я вдохнул этот запах и почувствовал себя дома. Офис есть офис.

Сходство оказалось даже большим, чем я думал. Ровно в тот момент, когда мы вошли, у дальней стены началась планёрка. Пожилой подьячий с бородой клином стоял посреди палаты и читал вслух, кто вчера сколько грамот переписал. Остальные слушали стоя, переминаясь, и у каждого на лице было то самое выражение, с каким у нас в «Подъёмнике» слушали по понедельникам отчёт о продажах. Один, молоденький, в углу, явно дремал с открытыми глазами. Я узнал этот навык. Сам им владею с девяносто четвёртого года.

— А это у вас что? — шёпотом спросил я Гурия.

— Сказка, — шёпотом ответил Гурий. — Кто что сделал. Каждое утро. Иван Михайлович велел. Чтоб не ленились.

— А долго?

— Пока не дочитают. Иногда до обеда.

Я подумал, что если бы предложил им сократить планёрку до пятнадцати минут и проводить её стоя, меня бы тут же провозгласили святым. Но для начала решил не высовываться. В новом коллективе первый месяц надо молчать, улыбаться и запоминать, кто кому носит пирожки.

Дьяк Иван Михайлович Висковатый сидел в самой дальней палате, за столом, заваленным бумагами. Бумаги лежали стопками, свитками, связками, в коробах и просто кучами, а сам Висковатый сидел среди них, как полководец среди войска, и читал. Читал он, держа лист на вытянутой руке, щурясь и шевеля губами. Я сразу понял почему. Я сам так читал, пока Тамара не заставила меня купить очки.

— Ты грамоте обучен? — спросил дьяк.

— Обучен. Только у нас письма принято сначала разбирать по срочности.

— А как узнать, какое срочное?

— По тому, кто громче кричит, Иван Михайлович. Но это плохая система: самые важные обычно молчат.

Это был человек лет сорока пяти или пятидесяти, с умным, худым, усталым лицом, с длинной седеющей бородой и с тонкими, очень белыми руками. Одет он был просто, но всё на нём сидело так, что сразу было видно: денег у него много, а тратить их на красоту он не любит. Когда мы вошли, он не поднял головы. Дочитал лист до конца, положил его на одну стопку, взял другой, отправил на соседнюю — и лишь тогда поднял глаза.

Я этот приём знаю. Так делают все начальники, которые хотят показать, что ты здесь не главный. Самое правильное в этой ситуации стоять спокойно и не переминаться с ноги на ногу. Я стоял спокойно. Колено ныло.

— Ты и есть тот, кто вернул кречета, — сказал Висковатый. Вопроса в его голосе не было.

— Не вернул. Кречет сам вернулся. Я просто не помешал.

— Государь велел разобрать, что ты за человек. — Висковатый откинулся на спинку лавки. — Я человек занятой. У меня тут, — он обвёл рукой бумаги, — грамоты из Литвы, из Крыма, из Ногайской орды, от шведского короля и от астраханского хана. Мне разбирать тебя некогда. Поэтому я спрошу тебя один раз. Ты ответишь один раз. Если совру я тебе, Бог меня накажет. Если соврёшь ты, накажу я. Откуда ты?

Вопрос оказался точным и, главное, честным. Я понял, что этому человеку врать нельзя совсем, даже в акцентах. Он тридцать лет слушал враньё иностранных послов и умел различать его оттенки.

— Иван Михайлович, — сказал я. — Я отвечу честно. Но вы мне не поверите.

— Это моя забота, верить или нет.

— Я из Москвы. Но не из этой. Из той, которая будет через много лет. Я вчера был в Коломенском, на дне рождения внучки, пошёл в овраг, там был туман, я вышел из тумана, и оказался здесь.

Висковатый смотрел на меня, не мигая. Гурий за моей спиной тихонько охнул и, судя по шороху, перекрестился несколько раз подряд.

— Через сколько лет? — спросил Висковатый.

— Через четыреста семьдесят три.

— Чем докажешь?

Я подумал. Телефон показывать было рано. Пузыри тоже. Бейджик он видел, наверное, в пересказе. А что ещё у меня есть?

У меня были очки.

Очки висели у меня на шнурке на груди, под пиджаком, как у всех мужчин моего возраста, которые устали их терять. Обычные очки для чтения, плюс два с половиной, в тонкой металлической оправе, купленные в переходе на Октябрьской за шестьсот рублей.

Я снял их со шнурка, протёр краем рубашки и протянул Висковатому.

— Наденьте, — сказал я. — Вот так, дужки за уши. И посмотрите на любую грамоту.

Висковатый посмотрел на очки с подозрением. Повертел их в пальцах. Потом всё-таки надел, неловко, криво. И взял со стола первый попавшийся лист.

Я знал этот взгляд. Человек впервые надел очки и обнаружил, что мир не размыт от рождения. Сначала удивление, потом восторг, а следом подозрение: сколько лет от него скрывали мелкий шрифт?

Лицо Висковатого изменилось именно так. Он поднёс лист к глазам, отодвинул, снова поднёс. Снял очки, посмотрел без них. Снова надел.

— Буквы, — сказал он тихо. — Буквы видно. Даже те, которые писец от меня спрятать старался.

— Писец, Иван Михайлович, скорее всего, не старался. Просто мелко пишет. У нас с такими сначала спорят, а потом покупают очки.

— Как у отрока видно. Как двадцать лет назад.

— Плюс два с половиной, — сказал я. — Вам, может, и плюс два хватило бы, но других у меня нет.

Висковатый не ответил. Он читал. Он прочёл лист, потом следующий, потом ещё один. Он читал минут пять, и мы с Гурием стояли и молчали. Потом он снял очки, положил их перед собой на стол и долго на них смотрел.

В должностной инструкции не хватало одной строки: «В случае недовольства непосредственного руководителя сохранять спокойствие, голову и, по возможности, место её крепления». Последний пункт я подчеркнул бы дважды.

— Стекло, — сказал он. — Венецианское?

— Нет. Наше. Московское. Только будущее.

— Такого стекла нигде нет, — сказал Висковатый. — Я видел очки у фряжских послов. Толстые, мутные, в роговой оправе, на нос сажают. Через них видно, как через воду. А это… — он покачал головой. — Ты говоришь, через четыреста лет.

— Через четыреста семьдесят три. Такие очки там на каждом углу продают. За гроши.

Висковатый поднял на меня долгий, тяжёлый взгляд.

— Значит, так, Аркадий Степанов, — сказал он. — Я не знаю, правду ты говоришь или нет. Может, ты сумасшедший. Может, ты чародей. Может, ты фряжский лазутчик, которому дали хитрые стёкла. Но государю я скажу вот что. — Он постучал пальцем по столу. — Я скажу, что ты торговый человек из дальних мест, который много ездил и много видел, а теперь по своей воле служит царю. Это правда, хоть и не вся. А про туман и про четыреста лет ты больше никому не скажешь. Ни слова. Ни Гурию, ни стрельцу, ни попу на исповеди. Понял?

— Понял.

— Гурий, ты слышал?

— Я… я ничего не слышал, Иван Михайлович. Я глухой. От рождения.

— Хорошо. — Висковатый повернулся ко мне. — Почему ты сам мне сказал? Мог бы соврать. Сказал бы, что из Литвы, или от татар бежал.

— Плохие новости надо приносить первым и лично, — сказал я. — Иначе их принесёт кто-нибудь другой, и в худшем виде.

Висковатый подумал.

— Это твоё правило?

— Номер четыре.

— А сколько их у тебя?

— Пять.

— Скажи все.

Я сказал. Первое: клиент не всегда прав, но он всегда клиент. Второе: никогда не спорь с клиентом в гневе, запиши и приходи завтра. Третье: не говори «невозможно», говори, сколько это будет стоить. Четвёртое: плохие новости неси первым и лично. Пятое: обещай меньше, делай больше.

Висковатый слушал, закрыв глаза. Потом открыл и сказал:

— «Клиент». Это что значит?

— Тот, кому служишь. С кем работаешь. Чьё доверие бережёшь.

— Значит, государь для тебя клиент.

— Самый ключевой, Иван Михайлович.

Он хмыкнул. И впервые улыбнулся. Улыбка у него была скупая, быстрая, как будто он экономил и её тоже.

— Ладно, — сказал он. — Испытаем. Иди сюда.

Он показал на стол в углу, заваленный бумагами больше остальных. Там лежали свитки, листы, связки, некоторые покрытые пылью, некоторые свежие.

— Это челобитные, — сказал Висковатый. — Не мои, а Алексея Фёдоровича Адашева. Он у государя по челобитьям, в Челобитной избе. А у него завал. К нему со всей земли жалобы везут, а он один. Он у меня попросил человека в помощь, на неделю, а мне дать некого. Вот ты и пойдёшь. Покажешь, чего стоит твоё правило номер один.

Челобитная изба оказалась тем, что в моём времени назвали бы отделом по работе с обращениями граждан, а в моей компании — отделом рекламаций. Только масштаб был другой. В «Подъёмнике» жаловались на застрявшие лифты и грубых монтажников; здесь — на воевод, наместников, соседей, лихих людей, неурожай, пожар, отнятые земли и всё прочее, что могло испортить человеку жизнь. Разница была ещё и в том, что у нас жалобу можно было закрыть в системе. Здесь для этого, похоже, требовались печать, царская воля и крепкие нервы.

Алексей Фёдорович Адашев оказался человеком лет тридцати, невысоким, сухощавым, с внимательными серыми глазами и тихим голосом. Он не повышал голос ни разу за всю неделю. Говорил он мало, слушал много, и когда слушал, смотрел прямо в глаза, так что казалось, что он видит, что у тебя внутри, и ему это не нравится, но он понимает. Одевался он скромнее всех в Кремле. Тамара мне про него рассказывала. Она говорила: Адашев был из простых, худородный, и государь его возвысил за ум. Я тогда, помню, спросил, как это у них получилось без собеседования и тестового задания. Тамара сказала, что у Ивана Васильевича было одно тестовое задание: не врать. И что проходили его немногие.

— Иван Михайлович сказал, ты умеешь разбирать, — сказал Адашев.

— Умею, Алексей Фёдорович.

— Покажи.

Он подвёл меня к ларю. Ларь был огромный, дубовый, окованный железом. Адашев открыл крышку. Ларь был полон челобитными доверху. Сверху лежала дохлая мышь.

— Это за последний месяц, — сказал Адашев тихо. — Я не успеваю. Подьячие у меня читают все подряд, по порядку, как пришли. А пока они читают жалобу про мельника, где-то в Рязани у вдовы отнимают последнюю землю. Я так не хочу. Но иначе не умею.

Я засучил рукава.

Неделю я работал так, как не работал с девяносто восьмого года, когда после дефолта мы три месяца продавали лифты за бартер, а однажды за вагон тушёнки, и я лично развозил эту тушёнку по клиентам в качестве бонуса. Я читал челобитные. Читать их было трудно. Почерк был ужасный, буквы непривычные, слова без пробелов, а титла сверху, как шапки, сокращали всё, что только можно. Первый день я прочёл три челобитные. Второй двадцать. На третий день Гурий, который приходил ко мне вечером после службы, научил меня главным сокращениям, и дело пошло.

Я сделал то, что делал всегда. Я разложил всё на четыре кучи.

В первую кучу шло срочное и важное. Где люди могут погибнуть, остаться без крова, где отнимают землю, где грабят прямо сейчас. Во вторую важное, но не срочное: старые тяжбы, споры о межах, долги. В третью срочное, но неважное: мельник с лугом, поп, который пьёт, сосед, который ругается через забор. В четвёртую то, что не было ни срочным, ни важным. Например, челобитная одного дворянина из-под Твери, который жаловался государю, что его тёща плохо готовит. Шесть листов. С примерами.

Эту кучу я назвал про себя «Тёща».

Ещё мне страшно не хватало стикеров. Тех самых, жёлтых, квадратных, которыми у нас в «Подъёмнике» обклеивали всё, от мониторов до кофемашины. Без стикеров я чувствовал себя как без рук. Пришлось изобрести их заново. Я выпросил у Кондрата пук бересты, нарезал её ровными квадратиками и стал писать на них углём пометки: «срочно», «важно», «к Адашеву», «Тёща». Квадратики я втыкал в челобитные, как закладки. Подьячие смотрели на это с ужасом, как на колдовство. Через три дня у каждого из них на столе лежала своя пачка берестяных квадратиков. Через неделю самый молодой подьячий, Фрол, приклеил мне на спину, пока я не видел, квадратик с надписью «ключник». Я проходил с ним полдня. Адашев заметил, но ничего не сказал. Только, проходя мимо, поправил, чтобы висел ровнее.

Ещё я завёл листы. Бумага в Кремле стоила дорого, но Адашев мне дал. На каждом листе я писал: от кого челобитная, откуда, на кого, о чём, и куда я её положил. Это была, по сути, база данных. Бумажная CRM. Станислав бы удавился, но она работала.