Московский попаданец. Менеджер по связям с Иваном Грозным.

Телефон врал — тут я не сомневался: за тридцать лет в продажах я научился распознавать враньё. Но сам я ещё не знал, какая тут настоящая дата, и мне почему-то очень хотелось, чтобы это был хотя бы не тот Иван Васильевич, о котором я подумал.

Потому что с Гроздевым я за двенадцать лет научился работать. А вот с настоящим Грозным у меня не было ни одного дня стажа.

Глава 2. Холодный звонок

Всадника звали Кондрат Ухватов, и он был стрелецкий десятник. Это я выяснил в первые три минуты, потому что Кондрат оказался из тех людей, которые сначала рассказывают о себе всё, а потом уже спрашивают, кто ты. Таких клиентов я люблю. С ними не надо ничего вытягивать, надо только вовремя кивать.

— Стрелецкий я, — сказал Кондрат и спешился, отчего земля под нами, по-моему, немного прогнулась. Он был на голову выше меня и вдвое шире, с бородой лопатой и маленькими добрыми глазами. — Из Воробьёвой слободы. Нас государь три года как завёл, стрельцов. Ране пищальники были, а теперь стрельцы. Кафтаны дали, топоры дали, пищали дали. Жалованье, правда, ещё не все дали, но обещали. Десятник я. Десять человек под рукой. Пять дочерей дома. Жена Улита. Сына Бог не даёт.

— Пять дочерей, — сказал я и записал. — Это много.

— Много, — горько согласился Кондрат. — Я каждый раз свечку ставлю. Николе, Георгию, Флору и Лавру. Флору и Лавру, правда, зря, они по лошадям. А всё одно девки.

— Ты, ключник, слова какие-то чудные говоришь, — заметил Кондрат. — «Клиент», «контакт»… Это по-немецки? — Хуже, Кондрат. Это по-офисному. У нас за такое иногда жалованье повышают, а иногда человека увольняют. Зависит от того, кто первым понял смысл.

— У меня одна дочь, — сказал я, чтобы поддержать разговор. — И одна внучка.

— Тоже девки, — посочувствовал Кондрат и посмотрел на меня как на товарища по несчастью. Это сразу нас сблизило.

— А у вас, Кондрат, семейный совет бывает? — спросил я.

— Бывает. Улита говорит, мы слушаем.

— Значит, у вас современная система управления.

— Какая?

— Надёжная. Решения принимаются быстро, виновный назначается заранее.

Кондрат подумал и просиял:

— А ведь верно! Только ты Улите про систему не говори. Она и без того всё знает.

Я спросил, какое сегодня число. Он сказал, что сегодня двадцать восьмое августа, день Моисея Мурина, а год, понятно, лета семь тысяч шестьдесят первого. Я записал цифры и стал считать. Тамара двадцать лет назад, ещё до того как стать директором, преподавала историю, и за тридцать два года брака я выслушал за ужином больше лекций, чем иной студент исторического факультета. Например, я знал, что на Руси считали годы от сотворения мира, и чтобы получить нормальный год, надо отнять пять тысяч пятьсот восемь. Тамара говорила это каждый раз, когда я путался в датах, и добавляла: «Аркаша, это проще, чем твои откаты». Откатов у меня, кстати, никогда не было. Это была фигура речи.

— А жалованье у тебя какое? — спросил я Кондрата. Он назвал сумму. Я машинально попытался пересчитать её в месячный оклад, вспомнил про налоги и осёкся. В этой стране налоговую декларацию, кажется, подавали прямо государю. Главное — не ошибиться в графе «чем недоволен».

Семь тысяч шестьдесят один минус пять тысяч пятьсот восемь. Я посчитал два раза, второй раз в тетради, столбиком. Получилось тысяча пятьсот пятьдесят третий. Август.

Иван Васильевич, получается, молодой. Тамара рассказывала, что венчался он на царство в шестнадцать лет. Значит, ему сейчас двадцать три. Казань он взял осенью прошлого года. Опричнины ещё нет, до неё больше десяти лет. Царица Анастасия жива. Это я тоже помнил, потому что Тамара говорила, что при Анастасии он был ещё «более-менее», а потом уже «менее-менее». Это, конечно, не научная формулировка, но я её запомнил лучше, чем все даты.

Двадцать три года. Моложе Станислава.

Эта мысль меня почему-то немного успокоила. С молодыми начальниками я работать умею. Молодой начальник хочет, чтобы его уважали, боится, что его не уважают, и поэтому кричит чаще, чем надо. Старый начальник кричит реже, но попадает точнее.

— Ты чего побледнел? — спросил Кондрат.

— Давление, — сказал я.

— Кто давит? — Кондрат грозно огляделся по сторонам и положил руку на топор.

— Изнутри давит. Годы.

— А, — сказал Кондрат с облегчением. — Это у всех. У меня тоже давит, когда Улита говорит: «Опять девка». Ты есть хочешь?

Я хотел. Торт на пикнике я так и не доел, а с тех пор прошло, если считать по Тамариной формуле, около четырёхсот семидесяти трёх лет. Кондрат порылся в седельной сумке и протянул мне кусок ржаного хлеба и луковицу. Я съел и то, и другое. Хлеб был кислый, тяжёлый, вкусный. Лук был злой.

Тут над нами захлопали крылья.

Я поднял голову, и в тот же миг мне на макушку опустилось что-то тяжёлое, когтистое и недовольное. Я замер. Кондрат замер. Лошадь Кондрата отступила на шаг, а потом на всякий случай ещё на два.

— Не шевелись, — сказал Кондрат шёпотом. — Ключник, богом прошу, не шевелись. Это государев сокол.

Я не шевелился. Когти держали меня крепко, но аккуратно, не впиваясь, примерно как держит руку опытный стоматолог. Птица переступила с лапы на лапу, повертелась, устроилась поудобнее и, судя по звуку, принялась чистить перья. Сверху на нос мне упало маленькое пёрышко.

На макушке у меня, должен сказать, уже лет десять как просторно. Тамара называет это «вертолётная площадка». Видимо, площадка оказалась удобной.

— Шалый, — раздался сверху, с края оврага, звонкий девичий голос. — Шалый, ах ты пёс ты пернатый! Ты куда сел?!

По склону, цепляясь за ветки, спускалась девушка. Лет восемнадцати, в длинном синем сарафане, подоткнутом за пояс, чтобы не мешал бежать, с толстой русой косой и с кожаной рукавицей на левой руке. Лицо у неё было красное от бега, а глаза злые и весёлые одновременно, как бывает у людей, которые очень испугались, а теперь уже не боятся.

Она остановилась в трёх шагах, увидела меня, увидела сокола на моей голове, и вдруг согнулась пополам и захохотала. Хохотала она громко, звонко, от души, хлопала себя рукавицей по колену и никак не могла остановиться.

— Марьяша, — укоризненно сказал Кондрат, — ты чего ржёшь, как кобыла? Человек в беде.

— Ой, не могу, — выговорила Марьяша сквозь смех. — Ой, Кондрат Ермилыч, глянь! Сидит! На лысине сидит! Он его за пень принял! Мы его с утра всем двором ищем, батюшка уже исповедоваться пошёл, а он на лысине у какого-то… А ты кто? — спросила она меня, вдруг перестав смеяться.

— Аркадий, — сказал я, стараясь не кивать. — Степанович. Очень приятно.

Сокол на моей голове переступил. Я сказал «ой». Марьяша снова прыснула.

— Сейчас, — сказала она и подошла ближе. — Не шевели головой, дяденька Аркадий. Шалый, Шалый, иди, родненький, иди, золотенький…

Она вытянула руку в рукавице и тихонько посвистела. Когти на моей голове разжались. Сокол перешёл к ней на рукавицу. Я впервые увидел его как следует. Большой, серо-белый, с тёмными крапинками, с жёлтыми глазами, которые смотрели на меня так, как смотрел однажды на совещании финансовый директор, когда я принёс ему смету на банкет. Очень пристально и с явным расчётом.

— Это кречет, — сказала Марьяша гордо. — Государев. Самый лучший. Его с Печоры привезли. Батюшка его два года учил. А сегодня на охоте он погнался за цаплей, цаплю не взял, а сам улетел, и не вернулся, и государь… — она вдруг сникла. — Государь сильно гневался. Батюшку моего при всех… Сказал, если к вечеру не будет кречета, то батюшке больше соколов не видать. И сам ускакал. А мы ищем.

— Ваш батюшка сокольник? — спросил я.

— Тимофей Голубев, — сказала Марьяша. — Государев сокольник. Лучший. А я ему помогаю. А ты как его поймал? Его никто не может подозвать, кроме батюшки и меня. Ты что, колдун?

Последнее слово она сказала легко, со смехом, но Кондрат при нём перекрестился, а я понял, что это слово мне здесь нужно запомнить и обходить стороной, как открытый люк.

— Не колдун, — сказал я. — Лысый. На лысине блестит. Он, наверное, принял её за озеро.

Марьяша посмотрела на мою макушку, оценила и снова засмеялась. Кондрат тоже засмеялся, сначала осторожно, а потом в полную силу. Я посмеялся вместе с ними. Есть правило, которое я не записывал в свой список, потому что оно слишком очевидное: если над тобой смеются, смейся вместе со всеми. Тогда это уже не над тобой.

Наверху, за краем оврага, загудел рог. Потом второй. Потом застучали копыта, много копыт, залаяли собаки, и кто-то закричал: «Едет! Едет!»

Кондрат перестал смеяться так резко, будто ему отключили звук.

— Государь, — сказал он. — Вернулся. Ключник, пошли. Марьяша, неси птицу. Быстро.

Мы поднялись наверх. Я поднимался последним и медленно, потому что склон был крутой, а мне пятьдесят семь лет и колено. Наверху открылось Коломенское. Совсем не то, из которого я уходил час назад.

Дворца, деревянного, огромного, многоэтажного, пока не было. Был двор, обнесённый высоким частоколом. Внутри стояли бревенчатые терема с крутыми крышами, крытыми тёсом, с резными крыльцами, с галереями-переходами, с маленькими окошками, затянутыми, как я потом узнал, слюдой. Пахло хлебом, дымом, конским потом. Над рекой стояла белая церковь Вознесения, острая, как карандаш, и на её фоне всё остальное казалось ниже и проще. У ворот толпился народ: стрельцы в красных и зелёных кафтанах, конюхи, какие-то люди в длинных одеждах до пят, собаки, гуси и одна корова, которая, по-моему, попала сюда случайно и сама этого стеснялась.

В ворота въезжали всадники. Человек двадцать, на хороших конях, в богатой одежде, с соколами на руках. Впереди ехал один. Не самый нарядный и не самый большой, но я сразу понял, что это он. Не по шапке и не по коню. По тому, как стихло всё вокруг, когда он въехал. Даже гуси замолчали. Даже корова.

Он был высокий и худой. Длинное лицо, нос с горбинкой, рыжеватая негустая бородка, быстрые светлые глаза, которые не смотрели на что-нибудь одно, а всё время двигались, перебегали с лица на лицо, будто он кого-то пересчитывал и всё время сбивался. Одет он был просто, для охоты: тёмный кафтан, шапка с соболем. На левой руке у него была рукавица, но сокола на ней не было.

Двадцать три года, подумал я. Мальчишка. И весь двор стоит, не дыша.

Молодой царь спрыгнул с коня, не дожидаясь, пока ему подставят стремя, и сразу пошёл через двор. Шёл быстро, широко, и все расступались. Возле крыльца стоял человек лет пятидесяти, в сером кафтане, с проседью в бороде, с лицом таким белым, что казалось, его посыпали мукой. Он стоял на коленях. Рядом с ним на земле лежала пустая сокольничья рукавица.

— Батюшка, — шепнула Марьяша рядом со мной и прижала сокола к груди.

— Ну? — сказал царь. Голос у него был высокий и неожиданно звонкий, совсем не такой, какой я представлял. — Ну, Тимоха? Где мой кречет? Солнце садится.

Тимофей Голубев хотел что-то сказать и не смог.

— Я тебе что сказал? — продолжал царь, и голос его поднимался всё выше. — Я тебе при всех сказал. Я царь или кто? Я слово дал или не дал? Мне что, слово назад брать? Перед всеми? Из-за птицы?!

Я знал этот тон. Я слышал его сотни раз. Это не гнев. Это загнанный в угол человек, который сказал лишнее при свидетелях и теперь не знает, как отыграть назад, не потеряв лица. Гроздев так однажды при всех пообещал уволить прораба, если к утру не будет бетона, а бетон пришёл в девять пятнадцать, и Гроздев полдня ходил по объекту злой, потому что прораба увольнять не хотел, а слово дал. Я тогда подошёл и сказал ему, что бетон, строго говоря, пришёл утром, а утро у нас до полудня. Он посмотрел на меня как на сумасшедшего, а потом сказал прорабу: «Скажи спасибо Кочкину». С тех пор мы, собственно, и работаем.

Марьяша сделала шаг вперёд, но я её опередил.

Я и сейчас не очень понимаю, почему. Наверное, привычка. Тридцать лет я выходил вперёд, когда клиент начинал кричать на кого-нибудь из наших. Монтажник напортачил, водитель опоздал, бухгалтерия перепутала счёт, а получать всё равно выхожу я. Потому что я умею. Потому что меня не жалко. Потому что на мне это не застревает.

В Москве холодный звонок обычно заканчивался словами «нам ничего не нужно». Здесь после такого звонка могли принести верёвку. Я решил, что отделу продаж в шестнадцатом веке явно не помешало бы корпоративное обучение.

Я вышел на середину двора, снял с головы воображаемую шапку, потому что настоящей у меня не было, и поклонился. Не в пояс, как, наверное, полагалось, а так, как кланяются на деловых переговорах в Японии, куда я ездил в две тысячи восьмом году продавать эскалаторы и ничего не продал, но поклонам научился.

— Иван Васильевич, — сказал я громко и спокойно. — Добрый вечер. Кречет нашёлся.

Стало очень тихо. Даже тише, чем было.

Кондрат за моей спиной издал звук, который, наверное, издаёт человек, когда видит, как его новый знакомый добровольно заходит в клетку к медведю. Марьяша ойкнула. А царь медленно повернулся ко мне. Его быстрые глаза наконец остановились. На мне.

— Ты кто? — спросил он.

Я тридцать лет занимался холодными звонками. Обычно на том конце провода хотя бы не держали топор. Здесь провода не было, зато топоров хватало.

Правило оставалось прежним: прежде чем просить о своём, сообщи собеседнику хорошую новость. Особенно если собеседник может велеть отрубить тебе голову.

— Кречет нашёлся, государь, — повторил я. — Он не улетел, он в овраге был. Сел мне на голову. Девица его сняла, дочь сокольника. Тимофей Голубев свою птицу хорошо выучил. Она домой вернулась. Просто не к нему, а ко мне. Перепутала немного.

Марьяша подошла и встала рядом со мной, держа сокола. Шалый посмотрел на царя жёлтым глазом и что-то пискнул. Это было похоже на «извините».

Царь переводил взгляд с кречета на Марьяшу, с Марьяши на мою лысину. Я почти слышал, как в его голове решается непростая задача: птица вернулась, сокольник жив, а незнакомца, похоже, пока казнить не за что.

— На голову сел? — спросил он.

— Так точно.

— Почему на голову?

— Блестит, государь, — сказал я и показал на макушку. — Кречет, видать, решил, что перед ним пруд. Только пруд этот уже лет десять как пересох.

Тишина продержалась ещё секунды три. А потом царь Иван Васильевич, двадцати трёх лет от роду, взявший Казань и венчанный на царство, запрокинул голову и захохотал. Так же звонко и громко, как Марьяша в овраге, по-мальчишески. За ним засмеялись те, кто стоял рядом. Потом те, кто стоял дальше. Потом засмеялся весь двор, даже стрельцы, даже конюхи, а корова протяжно замычала.

— Тимоха, — сказал царь, вытирая глаза рукавицей. — Встань. Встань, дурак. Слово моё было до заката. А до заката ещё вон сколько. Бери свою птицу. Птица умнее тебя: нашла самое блестящее место в Коломенском и туда села. Встань!

Тимофей Голубев поднялся. Ноги у него дрожали. Марьяша подбежала к нему, отдала сокола, и он взял птицу на руку так бережно, как берут младенца, и что-то зашептал ей, гладя перья. Мне он не сказал ни слова. Только посмотрел. Но так посмотрел, что я понял: этот человек меня запомнил навсегда.

А царь повернулся ко мне и нахмурился:

— А шапка твоя где?

— Шапку, государь, потерял при перемещении, — сказал я.

— При каком ещё перемещении?

— Между службами, государь. Меня послали в одну, а вышел я в другую. У нас за такое сперва виноватого ищут, потом бумагу пишут. Иногда виноватого не находят, а бумагу всё равно пишут.

Царь прищурился. Я мысленно вычеркнул из списка безопасных слов «служба» и «бумага». Второе, похоже, было здесь даже опаснее первого.

— Теперь ты, — сказал он. Смех у него из голоса ушёл так же быстро, как пришёл. — Ты кто такой? Откуда в моём овраге? Почему без шапки? Что это у тебя на шее? Почему кафтан короткий? Говори.

Пять вопросов подряд. Классический клиент, который проверяет, не будешь ли ты юлить. Я знал главное правило таких разговоров: отвечать по порядку и коротко. Не оправдываться. Не врать. Врать здесь, я это чувствовал кожей, будет хуже, чем у Гроздева. Гроздев за враньё уходил к конкурентам. Здесь конкурентов не было.

Но и всей правды я сказать не мог. Если я скажу двадцатитрёхлетнему царю шестнадцатого века, что пришёл из двадцать первого, через туман, из оврага, меня либо сочтут сумасшедшим, либо колдуном. Сумасшедшим, может, ещё ничего. Колдуном не надо.

Значит, говорить правду, но не всю. Это в продажах называется «правильно расставить акценты».

— Аркадий, Степанов сын, Кочкин, — сказал я. — Москвич. Родился на Ордынке, за рекой, в Замоскворечье. Служил по торговой части. Последние тридцать лет занимался связями: связывал тех, кому что-то нужно, с теми, у кого это есть. Шапку потерял, когда упал в овраг. Кафтан короткий, потому что так у нас носят. На шее грамота моя, с именем и чином.

Царь протянул руку. Я снял бейджик и отдал. Он рассматривал его долго, вертел, щупал пластик, смотрел на свет, особенно долго разглядывал фотографию.

— Лицо, — сказал он. — Твоё лицо. Как живое. Кто писал?

— Мастер один, — сказал я. — Иконописец по лицам. Быстро пишет.

— Плохо пишет, — сказал царь. — Ты тут как с похмелья.

Он был прав. Фотографию делали в понедельник после корпоратива.

Он прочитал вслух, легко, без запинки, не по слогам, как Кондрат. Он вообще, видимо, читал много и быстро.

— «Подъёмник». Что за подъёмник?

— Дело наше так называется. Мы людей поднимаем. Наверх. На высокие этажи.

— Как поднимаете?

— Ящиками. На верёвках. Ворот крутится, ящик едет.

Царь подумал. Глаза у него снова забегали, но теперь иначе, не тревожно, а с интересом.

— Как в монастырях на стены, — сказал он. — Корзиной. Знаю. А «менеджер» что такое?

— Это на чужой манер, — сказал я. — По-нашему управитель. Приказчик.

— «По ключевым клиентам», — прочёл царь и поднял бровь. — Ключник, что ли?

— Почти, государь. Ключевые, это значит самые главные. Самые важные люди. Которые больше всех платят и больше всех требуют. Таких немного. Вот с ними я и работал. Чтобы были довольны и не уходили.

— Самые важные люди, — медленно повторил царь. — И чего они от тебя хотели?

— Всего, — сказал я честно. — И сразу. И чтобы дёшево. И чтобы быстро. А когда сделаешь — спрашивают, отчего так дорого и почему так долго. Мне иногда казалось, что они заранее готовят оба вопроса.

Кто-то из свиты за спиной царя хрюкнул, пытаясь удержать смех. Царь покосился туда, и смех прекратился сам собой, будто его не было. Но угол рта у самого царя дрогнул.

— А если гневались? — спросил он. — Самые важные. Если на тебя гневались, тогда что?

— Тогда я записывал, на что гневаются, — сказал я и показал тетрадь. — И приходил на другой день. На другой день гнев обычно проходит, а дело остаётся. Дело можно сделать.

— А если на другой день тоже гневались?

— Тогда приходил на третий.

— А если тебя вовсе прогоняли?

— Тогда, государь, через неделю звали обратно. Другие-то к ним приходили один раз. А я уже знал, с какой стороны у них дверь и в какую минуту лучше не входить.

Царь Иван Васильевич долго смотрел на меня. Потом, не оборачиваясь, обратился к свите:

— Слышали? Вот как служить надобно. А вы от одного моего слова прячетесь. Этот, выходит, и на третий день пришёл бы.

Свита смотрела в землю. Мне захотелось уточнить, что третьего дня я никому не обещал.

Похоже, я только что нажил себе человек двадцать недоброжелателей. Я мысленно записал это в тетрадь на будущее.

Царь протянул мне бейджик обратно. Я взял его и надел на шею. Он смотрел, как я это делаю, внимательно, будто запоминал.

— Говоришь ты чудно, — сказал он. — Слова вроде наши, а складываешь их не по-нашему. «Добрый вечер» говоришь. Кто так говорит? Так немцы говорят. Ты не немец?

— Нет, государь. Русский.

— Ты из Литвы? С Литвы бежал?

— Нет. Из Москвы. С Ордынки.

— На Ордынке я тебя не видал.

— На Ордынке, государь, народу много, — ответил я. — А я, признаться, старался царям на глаза не попадаться. До нынешнего дня получалось.

Кондрат за моей спиной шумно втянул воздух. Кажется, я опять сказал лишнее. Но царь неожиданно усмехнулся: похоже, осторожность москвичей он считал не худшим их достоинством.

Есть момент, когда клиент решает, обидеться ему или засмеяться. Длится он не больше секунды. Если в эту секунду ты отводишь глаза, клиент обижается. Если смотришь нагло, обижается тоже. А если смотришь спокойно и чуть виновато, как человек, который сказал лишнее, но не испугался, у тебя есть шанс.

Я не отвёл глаз. И вдруг вспомнил Соню: как она загадывала желание, чтобы дедушка никогда не уходил на работу в субботу.

— Язык у тебя длинный, — сказал царь и вдруг усмехнулся одной стороной рта. — А ты, Аркадий Степанов, язык свой бережёшь? Или он у тебя сам по себе?

— Он у меня, государь, тридцать лет на службе. Устал. Иногда сам по себе.

— Устал, — сказал царь. — Ну смотри. У меня тут языки быстро отдыхают.

Сказано это было легко, почти весело. Но я почувствовал, как у меня по спине прошёл тот самый холод, который был в овраге перед туманом.

Царь повернулся к своим.

— Кто тут у нас? — спросил он. — Кто от Висковатого?

Из толпы выдвинулся молодой человек лет девятнадцати, худой, длинный, с цыплячьей шеей, с чернильным пятном на пальцах и в сером подьяческом кафтане, который был ему велик в плечах. Он кланялся так часто и так низко, будто пытался поднять что-то с земли и всё время промахивался.

— Я, государь. Гурий Ершов. Толмач. От Ивана Михайловича.

— Гурий, — сказал царь. — Возьми этого. Отвези к Висковатому. Скажи, я велел разобрать: что за человек, откуда, чей. Если лазутчик, сам знает, что делать. Если дурак, пусть отпустит. Если умный… — он помолчал и посмотрел на меня ещё раз, быстро, с головы до ног. — Если умный, пусть оставит. Мне умные нужны. Только умные, которые служат, а не умничают.

— Слушаю, государь.

— А тебя, — царь повернулся к Кондрату, который стоял рядом со мной и, кажется, пытался стать меньше ростом, — тебя как звать?

— Кондрат Ухватов, государь! Десятник стрелецкий!

— Ты его нашёл?

— Я, государь!

— Вот и отвечаешь за него. Пока Висковатый не разберёт, он при тебе. Сбежит, с тебя спрошу.

— Не сбежит, государь! — Кондрат грохнул себя кулаком в грудь так, что у меня зазвенело в ушах. — У меня от меня никто не бегает! Жена вон двадцать лет не сбежала!

Двор засмеялся. Царь тоже чуть улыбнулся, махнул рукой и пошёл к крыльцу. На ступенях он остановился и обернулся.

— Аркадий Степанов, — сказал он. — А что ты сделал бы, если бы кречет на тебя не сел?

Я подумал секунду. Врать было нельзя, а правда была смешная.

— Позвонил бы, государь. Вашему сокольнику. Сказал бы, где видел птицу.

— «Позвонил»? В колокол, что ли?

— Почти, государь. Почти что в колокол.

Он задержал на мне взгляд, будто хотел спросить ещё что-то, но передумал и ушёл в терем. За ним, как вода в воронку, потянулась свита.

Двор снова зашумел, загоготали гуси, замычала корова. Я стоял посреди двора и чувствовал, что колени снова собираются уволиться без отработки. Ко мне подошли трое. Кондрат положил мне на плечо руку, тяжёлую, как мешок с цементом. Гурий Ершов поклонился так, что чуть не упал. А Марьяша, вернувшись от отца, сунула мне в руку что-то маленькое и тёплое.

Это было яблоко. Красное, крепкое, коломенское.

— Это тебе от батюшки, — сказала она. — Он сам сказать не может. Он с людьми не умеет, только с птицами. Он сказал: «Передай лысому, что Голубевы ему должны». А я от себя скажу: ты, дяденька, или очень смелый, или очень глупый. Я ещё не поняла.

— Я тоже ещё не понял, — сказал я.

Она засмеялась и убежала к отцу. Гурий проводил её взглядом, долгим, грустным и совершенно безнадёжным. Я этот взгляд хорошо знаю. Я сам так смотрел на Тамару целый год, пока не решился пригласить её в кино на «Кин-дза-дза».

— Нравится? — спросил я Гурия.

Он вздрогнул, покраснел до ушей и поклонился мне так же, как царю.

— Кто? Я? Ничего мне не нравится. Я толмач. Мне Висковатый велел латынь учить, и немецкую грамоту, и голландскую. Мне нравиться некогда.

Я достал тетрадь. Записал: «Гурий Ершов, 19, толмач. Марьяша Голубева, 18, дочь сокольника, смеётся. Безнадёжно. Пока».

Кондрат заглянул мне через плечо.

— Опять пишешь? — спросил он.

— Пишу.

— Про что?

— Про клиентов, — сказал я. — Про ключевых. Сегодня у меня их много добавилось.

Я ещё раз посмотрел на крыльцо, за которым скрылся молодой царь. Где-то там, в двадцать первом веке, на дне рождения внучки, наверное, уже доели торт, и Тамара смотрит на часы и сердится. А Гроздев ждёт ответа про упавшую кабину и тоже сердится. А здесь, в тысяча пятьсот пятьдесят третьем, двадцатитрёхлетний самодержец всея Руси только что взял меня, если говорить языком моей профессии, на испытательный срок без оформления. Без трудового договора, без соцпакета и с очень своеобразными условиями расторжения.