Московский попаданец. Менеджер по связям с Иваном Грозным.

Владислав Надточий

Московский попаданец. Менеджер по связям с Иваном Грозным.

Надточий В.Д.

Московский попаданец

Менеджер по связям с Иваном Грозным

Аннотация

Двенадцать лет он работал с клиентом по прозвищу Грозный. Теперь у него клиент по имени Иван Васильевич. Настоящий. Аркадию Степановичу Кочкину пятьдесят семь лет. Он менеджер по ключевым клиентам, пережил девять генеральных директоров и дефолт, носит очки на шнурке и записывает всех людей в тетрадку в клетку. В офисе его зовут «менеджер по связям с Грозным»: только он умеет разговаривать с застройщиком, который швыряет в поставщиков степлеры. Молодой начальник в белых кроссовках уже готовит ему почётную пенсию.

На дне рождения внучки, в Коломенском, Грозный звонит в седьмой раз. Аркадий уходит поговорить в Голосов овраг, садится на камень в зелёном тумане, а встаёт уже в 1553 году. С бейджиком на шее, баночкой мыльных пузырей и лысиной, на которую немедленно садится государев кречет.

Иван Васильевич вспыльчив, начитан, швыряется посохом и не терпит, когда ему перечат. Но у Аркадия есть пять правил работы с ключевым клиентом, и они, как выясняется, работают даже в XVI веке. С ними он разберёт завал челобитных, встретит первых англичан, приплывших в Россию искать Китай, переведёт королевскую грамоту за одну ночь, отучит первопечатника читать корректуру с начала и прокатит самодержца на подъёмнике по лесам строящегося Покровского собора. А ещё поймает казнокрада с пряником, научит русского посла презентации «за минуту» и посватает невесту через сокола.

У Аркадия нет ни меча, ни придворного чина. Зато есть опыт переговоров, тетрадка в клетку и редкое умение вовремя сказать правду — даже человеку, которому никто не решается возражать.

Самостоятельная история из серии «Московский попаданец».

Глава 1. Ключевой клиент

Телефон у меня звонит двумя мелодиями. Обычная, для людей, играет что-то бодрое из начала девяностых. Я поставил её, когда ещё понимал, как это делается, и с тех пор не трогаю. А на одного человека у меня стоит «Полёт валькирий». Не потому что я люблю Вагнера. Просто когда начинают гудеть эти трубы, у меня есть ровно четыре секунды, чтобы встать, застегнуть пиджак, выйти в коридор и сделать лицо человека, который весь день ждал именно этого звонка.

В пятницу, в восемь сорок утра, валькирии полетели, когда я стоял в лифте. В лифте нашего офисного здания, между прочим. Компания «Подъёмник» тридцать лет продаёт и обслуживает лифты и эскалаторы, а в офисном здании на Шаболовке лифт у нас чужой, старый, с картонной табличкой «Не прыгать!» и с характером. Он подумал, дёрнулся и встал между третьим и четвёртым этажом.

— Кочкин! — сказал телефон голосом, от которого у нашей секретарши однажды завяла герань. — Ты где?

— В лифте, Игорь Вадимович.

Я прижал телефон плечом и достал тетрадку. На обложке было написано «Клиенты. Том 37». Станислав предлагал заменить её программой, но программа ни разу не звонила мне в восемь сорок с требованием немедленно починить шесть лифтов.

— В каком ещё лифте?! Вы лифтовая компания или кто?! У меня на Нагатинской шесть кабин не сданы, комиссия в среду, а ты в лифте катаешься!

— Не катаюсь, Игорь Вадимович. Стою. Это не наш лифт. Наш хотя бы знает, на каком этаже ему стыдно остановиться.

На том конце что-то упало. Игорь Вадимович Гроздев, хозяин строительной группы, возводившей в Москве комплексы с названиями вроде «Садов Семирамиды» и «Эдельвейс-Плазы», любил бросать вещи. Телефоны, ручки, папки. Однажды стул. Стул был пластиковый и летел в главного инженера, но я стоял рядом и хорошо запомнил траекторию.

— У меня к вам вопрос, Игорь Вадимович, — сказал я. — Если мы лифтовая компания, почему лифт в нашем здании возит меня туда, куда ему хочется?

— Кочкин, не умничай!

Я записал: «Лифт. Самостоятельный характер. Начальство не уведомлять».

В офисе его зовут Грозный. Сначала звали за глаза, потом в глаза тоже, а ему понравилось. А меня соответственно называют «менеджер по связям с Грозным». Люба Зайцева, наш офис-менеджер, даже распечатала мне табличку на стол, обвела рамочкой и приклеила рядом смайлик в шапке Мономаха. Табличку я не снимаю. Во-первых, Люба обидится. Во-вторых, это правда.

— Значит, так, — сказал Гроздев. — В понедельник в девять у меня на объекте. С монтажниками, с бумагами и с хорошими новостями. Плохие новости можешь оставить дома.

— Плохие новости, Игорь Вадимович, я вам принесу первым, — сказал я. — Лично. Это у меня правило.

Он помолчал. За двенадцать лет я выучил: Гроздев кричит не от злости, а от страха, что его опять обманут. Его обманывали прорабы, поставщики и даже родной шурин. Я не врал. Не из святости: один раз соврёшь клиенту — и потом двенадцать лет сверяй показания.

— Ладно, — сказал он уже тише. — Приезжай. И это… Кочкин. Внучке там от меня. С днём рождения.

И повесил трубку. Я постоял в застрявшем лифте и подумал, откуда он знает про внучку. Потом вспомнил: я сам рассказал ему полгода назад, мимоходом, когда он сорок минут кричал про сроки, а потом вдруг спросил, есть ли у меня внуки. Я сказал, что есть одна, Соня, и она родилась шестого июня, в день Пушкина. Он ничего не ответил и стал кричать дальше. А вот, оказывается, записал.

У каждого человека есть своя тетрадь. Даже у Грозного.

Лифт подумал ещё немного и поехал вниз, хотя я нажимал «пять». Я не стал спорить. С лифтами, как и с клиентами, я давно не спорю.

Меня зовут Аркадий Степанович Кочкин. Мне пятьдесят семь лет, и я менеджер по ключевым клиентам. Это значит, что у меня шесть клиентов на всю компанию, но каждый из них приносит больше денег, чем отдел продаж в полном составе, включая кофемашину. Мама, пока была жива, называла мою работу «он у нас по связям», и в этом была своя правда. Я по образованию связист. Окончил Московский техникум связи на Варшавке, потом два года служил радистом под Читой, где научился трём вещам: слушать эфир, говорить коротко и не задавать начальству вопросов, на которые оно не знает ответа.

Родился я на Большой Ордынке, в коммуналке, где было шесть комнат, одна ванная и одиннадцать мнений о том, чья очередь мыть пол. Папа был слесарем на заводе, мама водила трамвай по тридцать девятому маршруту и знала по именам всех пассажиров, включая тех, кто ездил без билета. От мамы у меня, кажется, главный талант: я помню людей. Не лица, лица я забываю, а людей. Кто что любит, кого как зовут, у кого собака заболела, у кого сын поступил. Я всё записываю в тетрадь. Тетрадь у меня не первая. Первая была в девяносто первом году, когда я, двадцатидвухлетний, с техникумом и армией за плечами, продавал пейджеры в подвале на Таганке. Сейчас идёт тридцать седьмая. Она лежит во внутреннем кармане пиджака, в клетку, на сорок восемь листов, с ручкой на резинке.

Над тетрадью у нас в офисе смеются. Особенно смеётся Станислав.

Станислав Олегович Лемехов, наш новый генеральный директор. Двадцать девять лет, белые кроссовки, ухоженная борода и любимое слово «оптимизация». Девятый директор на моей памяти. Первый ходил в малиновом пиджаке и просил продавать что угодно, только не его самого. Второго посадили, третий уехал в Канаду. Остальные сменялись так быстро, что я не успевал запоминать подписи. Каждый начинал с моей тетради и заканчивал визитом к Гроздеву. После визита тетрадь почему-то переставала его беспокоить.

Станислав к Гроздеву ещё не ходил.

Когда лифт довёз меня до первого этажа, я поднялся пешком на пятый, немножко постоял на площадке четвёртого, потому что давление, и зашёл в офис. Люба тут же положила мне на стол две сушки и записку: «Станислав ищет. Очень. С ноутбуком».

С ноутбуком — это плохо. Без ноутбука Станислав просто разговаривает. С ноутбуком он показывает слайды.

— Аркадий Степанович! — Станислав появился в дверях, лёгкий, свежий, пахнущий чем-то цитрусовым. — Зайдёте? Буквально на пять минут.

Пять минут у Станислава обычно длятся сорок, но я пошёл. В его кабинете на стене висел плакат: «Изменения — это возможность». Под плакатом стоял фикус. Фикус, по-моему, был против изменений: он сбрасывал листья с тех пор, как Станислав пришёл.

— Аркадий Степанович, — начал Станислав и развернул ко мне ноутбук. — Вот смотрите. Это наша новая CRM-система. Клиентская база, история контактов, воронка продаж, автоматические напоминания. Все менеджеры уже перешли. Все, кроме вас.

— Я посмотрю, — сказал я.

— Вы это говорите третий месяц.

— Я смотрю, — сказал я. — Красивые у вас воронки. Только Гроздев в воронку не помещается. Он из неё звонит и требует начальника.

Станислав вздохнул так, как вздыхают молодые люди, когда им кажется, что они очень терпеливы.

— Аркадий Степанович, я вас очень уважаю. Правда. Вы легенда. Но компания меняется. Мы проводим оптимизацию. И совет директоров спрашивает меня: а что будет, если Кочкин завтра заболеет? Где его клиенты? В тетрадке? В голове?

— В голове, — согласился я. — И в тетрадке. Голова, конечно, старая, но тетрадка новая. Тридцать седьмая.

Он не улыбнулся. Плохой знак. Улыбаются те, кто ещё не решил.

— Есть программа, — сказал Станислав и закрыл ноутбук, как закрывают крышку чего-то окончательного. — Для сотрудников с большим стажем. Почётный выход. Хорошая компенсация, грамота, ужин, все скажут тёплые слова. Вы ведь через три года всё равно на пенсию. Я не тороплю. Подумайте до конца квартала.

Конец квартала у нас тридцатого июня. Я посчитал в уме, и получилось двадцать пять дней.

— А Гроздев? — спросил я.

— Гроздевым займусь я сам, — сказал Станислав. — Лично. Мы переведём его на новый формат взаимодействия. Цифровой. Без звонков в субботу.

Я представил, как Гроздев знакомится с цифровым форматом. Сначала летит ноутбук, потом специалист по внедрению. На третьем этапе, возможно, удастся договориться о встрече.

— Я подумаю, Станислав Олегович, — сказал я и записал в тетрадь: «Станислав. Оптимизация. 30.06. Фикус».

Он увидел, что я пишу, и у него дёрнулся глаз.

Вечером дома я рассказал всё Тамаре. Тамара Ильинична Кочкина уже двадцать лет директор школы номер какой-то, которая на самом деле теперь называется «образовательный комплекс», хотя дети там те же, что и раньше, и так же курят за гаражами. Мы женаты тридцать два года. Я часто говорю, что тридцать два года живу при самодержавии, и Тамара на это не обижается. Она отвечает, что самодержавие у нас просвещённое, а я в нём состою на должности придворного шута с правом совещательного голоса.

— Почётный выход, — повторила Тамара и сняла очки. Очки она снимает, когда собирается говорить важное. Когда собирается говорить очень важное, она их ещё и складывает. — Аркаша, а ты сам-то хочешь?

— Не знаю, — сказал я. — Я хочу, чтобы меня об этом не спрашивал мальчик в белых кроссовках.

— Мальчику двадцать девять лет. Ты в двадцать девять продавал сотовые телефоны размером с утюг и считал себя гением.

— Я и был гением. Я продал утюг генералу.

— Ты продал утюг генералу, который потом три года звонил нам домой и спрашивал, почему не ловит в бане.

Генерал действительно звонил. Я научил его выходить из бани на крыльцо, чтобы поймать связь. С тех пор он поздравляет меня с Днём связи и каждый раз спрашивает, когда изобретут телефон, который не боится пара.

Тамара сложила очки. Значит, очень важное.

— Завтра у Сони день рождения, — сказала она. — Пять лет. Катя заказала пикник в Коломенском. Ты будешь там весь. Не наполовину. Телефон выключишь.

— Тамара, у меня Гроздев.

— У тебя Гроздев двенадцать лет, — сказала она. — А пять лет у Сони один раз.

С самодержавием не спорят. Я кивнул. Потом подумал и сказал:

— Выключить не могу. Могу поставить на беззвучный. Но если валькирии…

— Аркадий.

— А если Гроздев позвонит с другого номера? — уточнил я.

— Тогда я отвечу, — сказала Тамара. — Представлюсь отделом по работе с родственниками.

— Хорошо. Без валькирий.

Субботнее утро было из тех июньских, когда Москва вдруг вспоминает, что она красивая. Над Ордынкой висело чистое небо, на колокольне у Скорбященской церкви звонили, на газонах лежали студенты, а у подъезда наша соседка Вера Пантелеевна кормила голубей батоном и рассказывала им про давление. Я тоже про давление кое-что знаю, поэтому кивнул ей как коллеге.

Дочь Катя заехала за нами в одиннадцать. Катя ветеринар, работает в клинике на Каширке и разговаривает со всеми одинаково ласково, хоть с овчаркой, хоть с налоговым инспектором. Овчарки её любят больше. Её муж Денис был в командировке в Нижнем, поэтому на пикник мы ехали втроём плюс именинница. Именинница сидела в детском кресле в короне из фольги, держала на коленях подарок от меня, огромную бутыль мыльных пузырей с волшебной палочкой, и объясняла мне правила.

— Дедушка, это очень сильные пузыри, — сказала Соня. — Они волшебные. Если пузырь сядет на человека, человек становится добрый.

— А если на злого?

— Злой тоже становится добрый. Только не сразу. Сначала чихает.

Я записал в тетрадь: «Соня. Пузыри. Злые чихают». Соня проверила, что я записал правильно, хотя читать ещё не умеет, и удовлетворённо кивнула.

Всю дорогу до Коломенского Тамара, по старой учительской привычке, читала нам лекцию. Про то, что Коломенское было любимой загородной усадьбой московских государей. Что здесь отдыхал Иван Грозный, когда был молодым и ещё не таким грозным. Что он любил соколиную охоту и держал при дворе целую сокольничью службу. Катя за рулём кивала, Соня слушала, раскрыв рот, а я делал то, что делаю на этих лекциях тридцать два года: говорил «надо же» в нужных местах. Это очень полезный навык, его не преподают ни в одном вузе страны. Соня спросила, а Иван Грозный был добрый или злой. Тамара задумалась. Педагогический ответ на этот вопрос занимает примерно три урока и одну контрольную. Наконец она сказала, что он был очень разный. Соня подумала и сказала: «Как дедушкин Гроздев». Катя засмеялась так, что чуть не проехала поворот. Тамара сказала, что сравнение неакадемическое, но по существу верное. А я подумал, что если когда-нибудь буду писать мемуары, то начну их именно с этой фразы пятилетней внучки.

Коломенское в июньскую субботу похоже на ярмарку, на которую пригласили всю Москву, а пришли только те, у кого есть дети и собаки. Мы прошли через Спасские ворота, мимо белой шатровой церкви Вознесения, которая стоит над рекой уже пятьсот лет и, кажется, нисколько не устала. Катя рассказала Соне, что эту церковь построил дедушка какого-то царя в честь рождения папы этого царя, и Соня спросила, а кто построил церковь в честь её рождения. Пришлось пообещать, что я лично построю ей шалаш на даче. Бабушка Тамара заметила, что сарай я строю уже шестой год, и с шалашом рекомендовала не торопиться.

Пикник Катя устроила на склоне, на траве, в тени яблонь, недалеко от деревянного дворца. Дворец этот, кстати, не настоящий, его построили заново по старым чертежам несколько лет назад, но он такой огромный, пёстрый и с таким количеством луковиц, что даже Соня, увидев его, сказала «ого» и уронила корону.

Пришли гости. Две подружки Сони из садика с мамами, Катина подруга с мужем-программистом, который всё время смотрел в телефон, и соседский мальчик Лёва, который пришёл без подарка, зато с жабой в банке. Жаба оказалась хитом. Лёва объяснял, что жаба умеет разговаривать, но только с теми, кто ей нравится. Со мной жаба не разговаривала. Видимо, я ей не понравился. Такого клиента у меня давно не было: за пять минут расположить его к себе не удалось. Я честно отметил неудачу в тетради.

Ровно в двенадцать сорок мой телефон в кармане тихо зажужжал. Я посмотрел на экран и сразу убрал. Гроздев. В двенадцать пятьдесят зажужжал опять. Гроздев. В час десять опять. Тамара посмотрела на меня через поле, через скатерть, через торт с пятью свечками, и я понял, что вижу этот взгляд в первый раз за тридцать два года. Им, наверное, останавливают драки в коридорах.

Я выключил вибрацию. Телефон стал просто мигать.

Мы задули свечи. Соня загадала желание и шепнула его мне на ухо, потому что вслух нельзя, а дедушке можно, дедушка записывает и никому не говорит. Желание было такое: чтобы дедушка никогда не уходил на работу в субботу. Я пообещал. Записал. Потом мы пускали пузыри, и Соня бегала по траве за самыми большими, а гости ели торт, и программист даже на минуту отложил телефон, чтобы попасть пузырём в жабу.

Я убрал телефон в карман. Обещание Соне держалось, пока не пришло сообщение от начальства. В нашей компании семейные праздники считались уважительной причиной отсутствия только у тех, кто ещё не научился отвечать на звонки.

В половине третьего телефон замигал в шестой раз, а потом пришло сообщение. Одно слово, заглавными: «ПЕРЕЗВОНИ». Потом второе: «Нагатинская. Лифт упал».

Я встал. Тамара посмотрела. Я показал ей экран. Тамара прочитала и сразу перестала быть самодержцем: она поняла, что «упал» в нашей профессии — слово серьёзное.

— Иди, — сказала она. — Пять минут. Только отойди от детей, не кричи при Соне.

Я отошёл. За дворцом начинается Голосов овраг. Это такой длинный глубокий распадок с ручьём на дне, с крутыми склонами, заросшими деревьями, где даже летом прохладно и тихо, а связь, наоборот, ловит плохо. Я об этом знал, но подумал, что там зато никто не услышит, как я буду разговаривать. Разговаривать с Гроздевым надо вдалеке от детей. Кричать я не собирался. Кричать собирался он.

На краю оврага, у тропинки, стоит табличка. Я много раз видел её и никогда не читал. Теперь, пока ждал гудков, прочёл. Там было написано про легенды. Будто бы в овраге время от времени ложится зелёный туман, и люди, которые в него заходят, пропадают, а потом выходят через годы, уверенные, что прошло полчаса. Будто бы ещё в двадцатом веке двое крестьян попали в такой туман, встретили там бородатых всадников, а вернувшись в деревню, узнали, что их не было двадцать лет. И что внизу лежат два больших камня, Девичий и Гусь-камень, к которым приходят загадывать желания.

Я хмыкнул. Тридцать лет в продажах учат не верить в чудеса, которые написаны на табличках. Чудеса, которые работают, никогда не рекламируют.

Гроздев ответил на первом гудке. Видимо, держал телефон в руке.

— Кочкин! Ты где?!

— В овраге, Игорь Вадимович. На дне рождения. Что упало?

— Кабина! В третьей секции! Пустая, слава богу! С седьмого этажа на шестой! Ловители сработали, но она висит, и монтажники говорят, это ваш брак, а ваши говорят, это мои строители там что-то сварили! Комиссия в среду! Ты понимаешь, что будет, если она упадёт при комиссии?!

Я спускался по тропинке вниз, потому что связь прерывалась и я надеялся, что внизу будет лучше. Внизу, конечно, было хуже. Голос Гроздева то пропадал, то возвращался, как радиостанция в армии в метель.

— Игорь Вадимович, — сказал я спокойно. — Ловители сработали. Это значит, лифт сделал то, что должен был. Он не упал. Он поймал сам себя. Это не брак, это как раз наоборот.

— Мне плевать, что он сделал! Мне надо, чтобы…

Связь пропала. Я посмотрел на экран: одна палочка. Ноль палочек. Одна. Я пошёл ниже, к ручью. Там, на дне оврага, лежали большие серые валуны, гладкие, отполированные тысячами ладоней. На одном было повязано несколько ленточек. Наверное, тот самый Девичий камень. На другом, пониже, сидела трясогузка и смотрела на меня так, будто я пришёл без записи.

Тут стало холодно.

Сначала я подумал, что это давление. У меня такое бывает: вдруг холод по спине, потом шум в ушах. Я даже нащупал в кармане коробочку с таблеткой. Но шум в ушах не появился. Появился туман.

Он не пришёл, как приходит обычный туман над рекой, медленно, понизу. Он просто стал. Сразу со всех сторон, белый с зеленоватым отливом, как молоко, в которое капнули зелёнки. Трясогузка вспорхнула и исчезла в нём. Деревья на склонах сделались серыми тенями, потом пропали. Звуки праздника наверху, детский визг, чья-то музыка, звон колоколов из Вознесенской церкви, всё стало ватным и далёким.

Телефон в руке вдруг ожил: четыре палочки. Полная связь. Из динамика ясно и чётко сказал Гроздев:

— Кочкин, ты меня слышишь? Кочкин! Если ты сейчас меня бросишь, я тебя…

Дальше он сказал, что сделает. Я слышал это много раз и не впечатлился. Но в тумане его голос прозвучал как-то странно. Гулко. Как будто он кричит не из трубки, а из-под земли, из глубокого каменного подвала.

— Игорь Вадимович, — сказал я, — подождите. Тут туман.

— Какой ещё туман?! У тебя всегда туман! У тебя не туман, у тебя отговорки!

Я хотел сесть на камень, потому что ноги стали ватными. Сел. Камень был тёплый, как будто на нём только что сидел кто-то большой. Туман сгустился так, что я перестал видеть свои ботинки.

— Кочкин… — сказал Гроздев уже совсем далеко. — Ко-оч-кин…

И связь пропала. Совсем. Экран погас, потом снова загорелся, и вместо четырёх палочек там стоял крестик. «Нет сети». Часы на экране показывали четырнадцать сорок семь.

Я сидел на камне, слушал, как стучит сердце, и думал, что надо бы встать и подняться наверх. Тамара ждёт. Соня ждёт. Торт ещё не доели. Я встал. Сделал шаг по тропинке. Тропинки не было. Под ногой была трава, высокая, мокрая, по колено. Сделал второй шаг. Трава. Ручей шумел где-то слева, хотя был справа. Я сделал третий шаг, споткнулся о корень, взмахнул руками, чуть не упал и, чтобы удержаться, схватился за что-то тёплое, шершавое и живое.

Это была лошадиная нога.

Туман вдруг стал редеть, быстро, как будто кто-то открыл огромное окно и его вытягивало сквозняком. Сначала я увидел копыто. Потом вторую ногу. Потом бок рыжей лошади, потом стремя, а в стремени ногу в сапоге из тиснёной красной кожи с загнутым носком. Потом полу длинного зелёного кафтана, потом широкий пояс с топором, а потом и самого всадника. Он смотрел на меня сверху вниз, огромный, бородатый, в шапке, отороченной мехом, и рот у него был открыт.

— Это… ты кто? — сказал всадник басом. — Ты откуда взялся?

Я отпустил лошадиную ногу. Лошадь посмотрела на меня с тем же выражением, что и трясогузка.

— Извините, — сказал я. — Я из оврага.

Всадник медленно перекрестился. Потом посмотрел на мой бейджик. Бейджик я забыл снять с пятницы: синий шнурок, пластиковая карточка, фотография, на которой я выгляжу так, будто меня фотографировали на паспорт в девяносто первом году, и надпись: «ПОДЪЁМНИК. Кочкин Аркадий Степанович. Менеджер по ключевым клиентам».

— Грамота, — сказал всадник уважительно и чуть-чуть испуганно. — На шее грамота.

Он наклонился, прищурился и прочёл вслух по слогам, как читают люди, которые учились грамоте поздно и с трудом:

— Под… ъём… ник. Коч… кин. Ар… ка… дий… Сте… па… нов сын. Ме… не… джер. По… клю… че… вым… кли… ен… там.

Он выпрямился в седле, и взгляд его сразу изменился.

— Ключник, значит, — сказал он. — По ключам. Ты чей человек, ключник Аркадий?

Я оглянулся. Овраг был тот же — крутой, с ручьём, — но деревья на склонах стояли другие, гуще и выше. Тропинка исчезла, ленточек на камне не было. А наверху, над краем оврага, вместо деревянного дворца, который я видел минуту назад, высились терема с резными крышами. Никаких лесов, табличек и туристов. Над крышами поднимался дым, пахло хлебом, навозом и сеном, а где-то лаяли собаки — много, хором. Белая шатровая церковь Вознесения над рекой стояла на своём месте. Та же самая, только стены у неё были светлее и ярче, словно её построили совсем недавно.

Я вспомнил табличку. Зелёный туман. Бородатые всадники. Двадцать лет.

Я достал из кармана тетрадь, открыл на новой странице и сел обратно на камень, потому что ноги снова отказали.

— Ты что делаешь? — спросил всадник.

— Записываю, — сказал я. — Это у меня правило.

Он подумал и кивнул так, как кивают люди, которые всю жизнь служили начальству и знают, что начальство тоже всё время что-то записывает.

— Пиши, — разрешил он. — Только быстро. Государь с охоты едет. Если он тебя, ключника, тут в овраге найдёт, а я не доложил, то с меня шкуру спустят. А с тебя две.

— Какой государь? — спросил я, хотя уже понимал какой. Я сидел в Коломенском, у царского двора, и бородатый стрелец в красных сапогах только что сказал «государь».

Во взгляде всадника появилась жалость — такая бывает к человеку, который упал в овраг и ударился головой.

— Какой-какой, — сказал он. — Наш. Иван Васильевич.

И тут, совсем некстати, у меня в кармане сам собой включился телефон, на секунду осветил экран и показал мне время, дату и крестик вместо сети. Крестик я уже видел. А вот дату я увидел впервые. Телефон уверял, что сегодня шестое июня две тысячи двадцать шестого года, четырнадцать сорок восемь.