Московский попаданец. Инфоцыган на Хортице

— А если будет толк?

— Тогда посмотрим, — сказал князь, повернулся и ушёл на вал, где ставили частокол. Через минуту я услышал, как он кого-то распекает за кривое бревно.

Мартин Гусак ещё не ушёл, и я поймал его за рукав.

— Мартин, — сказал я шёпотом. — А какой сейчас год?

Мартин посмотрел на меня с жалостью, как на человека, которого слишком долго держали под водой.

— Лето от Рождества Христова тысяча пятьсот пятьдесят шестое, — сказал он. — Май. Конец мая. А от сотворения мира, если тебе так привычнее, семь тысяч шестьдесят четвёртое.

— Мне так не привычнее, — сказал я.

Тысяча пятьсот пятьдесят шестой. Я прикинул в уме. Получалось ровно четыреста семьдесят лет, день в день. Даже с учётом пробок на Каширском шоссе я опоздал очень сильно.

Я стоял у костра с оселедцем в руке и думал. Неделя. До воскресенья. Показать толк. Не самая плохая постановка задачи, если подумать. Златов на своих марафонах давал на «выход в доход» семь дней. Вот и мне дали семь.

— Хлопцы, — сказал я громко. — А можно мне сегодня вечером с вами поговорить? Всем вместе, у костра? Я хочу провести одно… занятие.

Казаки переглянулись.

— Шо за занятие? — спросил Лысый Хвыля, тот самый, с рыжими усами.

— Бесплатное, — сказал я. — Вводное. О том, как стать успешным.

— Горилка будет? — спросил кто-то сзади.

— Нет.

Интерес заметно упал.

— Зато будет пряник, — быстро сказал я.

Интерес поднялся снова. Я полез за пазуху и достал свой тульский пряник. Он был в прозрачной обёртке, обёртка выдержала Днепр, и пряник внутри был сухой, большой, с выпуклым узором и надписью «Тула». Казаки придвинулись ближе. Я поднял пряник над головой, как кубок.

— Вот, — сказал я. — Главный приз. Достанется тому, кто сегодня вечером сделает самый большой шаг к своей мечте.

— Пряник, — сказал Охрим за моей спиной. Сказал задумчиво, словно пробуя слово на вкус. — Ты, значит, теперь Пряник.

— Почему? — спросил я.

— Бо Пряников. И бо пряником манишь. Как коня.

Казаки захохотали. Слово полетело по костру, и через минуту я услышал, как кто-то у котла говорит другому: «Там Пряник пряником всех манит». Так у меня появилось прозвище. Я, если честно, не возражал. Златов полгода и сорок тысяч рублей потратил на неймингового агента, чтобы тот придумал ему «Арсений Златов: Золотой стандарт». А мне бренд сделали за одну секунду и бесплатно.

Вечером у костра собралось человек сорок. Почти весь Охримов курень и ещё из соседних. Пришли из любопытства, после работы, с мисками в руках. Харитон снова наварил каши, на этот раз с рыбой. Солнце село за правый берег, небо стало тёмно-синим, на нём выступили звёзды, такие яркие и такие частые, что я сначала не узнал небо. В Капотне звёзд не видно. В Капотне видно факел нефтезавода, и я с детства думал, что это самая яркая звезда.

Я встал у костра. Огонь подсвечивал меня снизу, как кольцевая лампа. Жупан высох и стал похож на халат. Шаровары я подвязал кушаком повыше. Оселедец решил не надевать: после истории на мостках это было бы неуместно. Пряник лежал на бревне, на видном месте, рядом с книгой «Взлёт с нуля».

Сорок пар глаз смотрели на меня. Сорок бритых голов, сорок пар усов, сорок мисок.

Я глубоко вдохнул и начал так, как начинал всегда.

— Друзья! Поднимите руку, кто хочет стать богатым!

Никто не поднял руку. Казаки ели кашу.

— Так, — сказал я. — Хорошо. Поднимите руку, кто доволен своей жизнью?

Подняли все. Сорок рук, в каждой ложка.

Такого я не ожидал. На моих вебинарах на этот вопрос руку не поднимал никто. Это был самый надёжный вопрос: сначала люди признаются, что недовольны, потом ты им объясняешь, почему, потом продаёшь им решение. Схема работала всегда. Даже Вовка Синичкин не поднимал руку.

— Вы уверены? — спросил я.

— А чего ж, — сказал Хвыля. — Воля есть, каша есть, Днипро есть. Сабля есть. Татарин рядом, есть с кем побиться. Чего ещё?

— А деньги? — спросил я.

— А шо деньги?

— Вы хотите больше денег?

Казаки задумались. Кто-то сказал «Ну, можно». Кто-то сказал «А куда их тут». Кто-то сказал, что в прошлом году под Очаковом взяли добычу, так её всю пропили в Черкассах за неделю, и было очень весело, и что если ещё денег, то ещё раз будет весело.

Я понял, что надо менять подход. Нельзя продавать людям то, что им не нужно. Это я понял ещё в колледже, когда пытался продать постояльцу гостиницы платную подушку для беременных. Постоялец был мужчина пятидесяти лет. Нужен был другой подход. Найти боль. Где у них боль?

— Хорошо, — сказал я. — Давайте по-другому. Кто из вас мечтает о чём-нибудь?

Пауза.

— Я, — сказал Грицько и поднял руку. Единственный.

— Отлично! О чём ты мечтаешь, Грицько?

— Шоб у меня был конь, — сказал Грицько. — Вороной. И шоб сабля дамасская. И шоб жупан красный, як у князя на праздник. И шоб все говорили: от Грицько идёт. Не Шкварка, а Грицько. Шоб уважали.

— Вот! — Я показал на него рукой. — Вот это я понимаю! Вот это мечта! Грицько, ты хочешь стать брендом!

— Кем?

— Брендом. Это когда тебя все знают и уважают. Когда твоё имя само по себе стоит денег.

— А у меня уже имя есть, — сказал Грицько. — Шкварка.

— Это не бренд, это прозвище. Бренд это когда ты сам себя называешь. Как ты хочешь, чтобы тебя называли?

Грицько подумал.

— Грицько Вороной, — сказал он мечтательно.

— Потому что конь вороной?

— Ага.

— Но коня у тебя нет.

— Нема, — вздохнул Грицько.

— А вот здесь, — сказал я и поднял палец, — главный секрет! Секрет номер один! Не надо ждать, пока у тебя будет конь. Надо сначала стать Грицьком Вороным. Внутри. И тогда конь придёт к тебе сам!

Повисла тишина. Казаки смотрели то на меня, то на Грицька.

— Сам? — переспросил Хвыля.

— Сам, — твёрдо сказал я. — Это называется закон притяжения. Подобное притягивает подобное. Если ты думаешь как богатый, ты становишься богатым. Если ты думаешь о коне, ты притягиваешь коня.

Хвыля почесал лысину.

— Хлопче, — сказал он. — Я двадцать лет думаю о бабе. Шо-то ни одна не притянулась.

Костёр взорвался хохотом. Смеялись так, что Харитон опрокинул половник в кашу и полез его доставать. Охрим, который сидел в стороне на бревне и курил люльку, выпустил дым колечком, и усы у него снова зашевелились.

Я понял, что теряю аудиторию. Это худшее, что может случиться на вебинаре. На вебинаре в этом случае помогает срочность.

— Хорошо! — крикнул я, перекрывая смех. — Хорошо! Кто хочет узнать второй секрет? Он работает только сегодня! Только для тех, кто здесь! Завтра этот секрет будет стоить денег!

Это подействовало. Смех стих. Казаки, как и все люди, очень не любят, когда что-то бесплатное становится платным.

— Шо за секрет? — спросили сзади.

— Секрет номер два, — сказал я. — Зона комфорта.

— Опять он про зону, — простонал кто-то.

— Да! Опять! Потому что это главное! Вы сидите здесь, на острове. Вам тут хорошо. Каша, воля, Днипро. А мир огромный! Есть Москва, есть Краков, есть Венеция! А вы сидите здесь!

— Так мы ж замок строим, — сказал Харитон из-за котла.

— Вот! Вот именно! Вы строите замок! А надо строить не замок, а себя! Надо выйти из зоны комфорта, поехать туда, где страшно, где ты ничего не знаешь, где…

— Так мы туда и ездим, — сказал Хвыля с некоторым недоумением. — Под Очаков. Под Ислам-Кермен. Под Перекоп. Где турок с татарином. Там страшно и не знаешь ничего.

— А тут чего? — спросил я, теряясь.

— А тут мы отдыхаем.

— Отдыхаете? Таская брёвна?

— Ну да. Брёвна носить не страшно. Брёвна не стреляют.

Я замолчал. У меня кончились секреты. Точнее, они ещё были, их было много, весь марафон «Внутренний казак», семь дней, но все они почему-то вдруг перестали казаться мне секретами. «Оседлай себя». «Шаровары возможностей». «Чуб как символ фокуса». Я стоял перед людьми, у которых были настоящие чубы, настоящие шаровары, которые седлали коней каждый день, а не себя, и думал: как это всё им продать?

Когда я не знаю, что делать, я перехожу к отзывам. Перешёл и в этот раз.

— Хорошо, — сказал я. — Давайте спросим у Грицька. Грицько, ты уже сделал шаг к своей мечте?

— Який шаг? — спросил Грицько.

— Ты назвал себя Грицько Вороной. Как ты себя теперь чувствуешь?

Грицько подумал. Потом встал. Расправил тощие плечи. Посмотрел на костёр, на звёзды, на Днепр.

— Як Вороной, — сказал он тихо.

И что-то в его лице было такое, что смеяться никто не стал. Даже Хвыля.

— Пряник Грицьку! — крикнул я и протянул ему тульский пряник.

Грицько взял пряник двумя руками, как реликвию. Повертел его, понюхал. Потом аккуратно развернул обёртку, и обёртка зашуршала. Казаки придвинулись ближе. Все смотрели на пряник. Грицько откусил кусок, медленно, с хрустом. Прожевал. Закрыл глаза.

— Мёд, — сказал он. — И ещё якесь варенье. Дядьку Охрим! Тут внутри варенье!

— Поделись, — сказал Охрим.

Грицько, ни секунды не раздумывая, разломил пряник. Потом ещё раз. Потом ещё. Пряник разошёлся по костру крошками, каждому по крошке, и каждый пробовал, и каждый что-нибудь говорил. Кто-то сказал «добре», кто-то сказал «сладко», а Харитон сказал, что в такой пряник надо класть больше мёду и меньше этого варенья, и что он знает, как сделать лучше.

А Грицько сидел на бревне, держал в руке пустую обёртку с надписью «Тула» и улыбался.

Я смотрел на всё это и не понимал, что происходит. Вебинар у меня провалился полностью. Ни одной продажи. Ни одного «вау». Аудитория смеялась надо мной в открытую. А при этом все довольны, все едят пряник, и Грицько чувствует себя вороным конём.

Охрим подошёл ко мне, когда все стали расходиться. Пыхнул люлькой.

— Чудно говоришь, Пряник, — сказал он. — Половины не понял. Про зону эту.

— Комфорта.

— Ага. Про неё не понял. А про то, шо хлопец сам себя назвал, это добре. Хлопцу это надо. Он у нас сирота, шкварка, его все гоняют. А ты ему сказал: ты Вороной. Ото и всё.

Он помолчал.

— Только коня ему не обещай, — сказал он. — Конь сам не придёт. Конь не дурень.

Ночью я лёг у костра, завернувшись в жупан, рядом с Грицьком. Грицько спал, обняв обёртку от пряника, как плюшевую игрушку. Над головой были звёзды. Днепр шумел внизу, у острова, перекатывался через камни. На валу тихо переговаривались часовые.

Я лежал и думал, что, наверное, я сошёл с ума. Что я сейчас лежу в пруду в «Диком поле», в коме, или меня уже везут в больницу, и всё это мне снится. Но каша была настоящая, я до сих пор чувствовал её вкус. И плечо после самопала болело понастоящему. И звёзды были такие, каких не бывает ни в каком сне.

Я подумал про маму. Про то, что она, наверное, уже звонит мне, а я не отвечаю. Про кота Дедлайна. Про Вовку, который так и не получит свои четыре девятьсот девяносто. Про кредит, который теперь, видимо, придётся платить через пятьсот лет.

Потом подумал, что у меня неделя. До воскресенья. Показать толк.

И уснул.

Утром меня разбудил Охрим. Пнул легонько ногой в бок и сказал:

— Вставай, Пряник. Пойдёшь на перевоз. За рыбой. Будешь Ярине помогать. Раз ты по деньгам мастер, вот и посмотрим. Она там с купцами торгуется. Нехай она тебе покажет, шо таке успех.

Он подумал и добавил:

— Только с ней не спорь. Она злая.

Перевоз был на левом берегу Днепра, напротив Хортицы. Туда меня отвёз Грицько на долблёной лодке, и всю дорогу пел про какого-то казака, у которого конь был вороной. Песня была грустная, а пел он её очень весело.

На левом берегу была небольшая бухта, песчаный пляж, несколько куреней из жердей и камыша, коптильня, из которой шёл сизый дымок, большой паром из связанных брёвен, причаленный к столбу, и длинный стол из досок, за которым стояла девушка.

Девушка была невысокая, крепкая, загорелая, в белой сорочке с вышивкой по вороту, в тёмной юбке, подоткнутой за пояс, босая. Тёмные волосы заплетены в одну толстую косу, коса закручена вокруг головы. На поясе у неё висел нож, связка деревянных палочек с зарубками и кожаный мешочек. Она стояла за столом и разговаривала с двумя людьми, по виду купцами. Купцы были в длинных халатах, в тюбетейках, у одного седая борода. Разговаривали они громко и все трое одновременно.

Грицько пристал к берегу и прошептал:

— Ото она. Ярина. Панасова дочка. Ты, Пряник, с ней тихо. Она меня в прошлом году веслом.

— За что?

— За то, шо я ей сказал, шо она красивая.

— А она что?

— А она сказала, шо красоту в котёл не положишь, и веслом.