Московский попаданец. Инфоцыган на Хортице

Он отдал мне оселедец обратно и сказал молодому:

— Греби до Хортицы. Нехай князь подивится.

Пока мы плыли, я узнал их имена. Огромного звали Охрим Довбня, он был куренной атаман, то есть, как я понял, начальник над куренём, над несколькими десятками казаков, которые жили в одном большом доме и ели из одного котла. Молодого звали Грицько, а по прозвищу Шкварка. Почему Шкварка, я спросил.

— Бо тощий, — с гордостью объяснил Грицько. — Як шкварка на сковороде. Сала нема, одна шкурка.

— А тебе не обидно?

— Чего обидно? Казаку без прозвища нельзя. Дядько Охрим, ото, Довбня. Знаешь, шо таке довбня?

— Нет.

— Дубина такая. Сваи забивать. Бо як вдарит, так и сваю забьёт. А есть у нас Тарас Неийсыт, бо ест много, и Панько Засуха, бо горилку не пьёт. И Лысый Хвыля, бо лысый. И есть Петро Нетудыхата. Бо он раз ночью пьяный заплутал и залез не в ту хату. Ото и прилипло.

— А ему не обидно?

Грицько подумал.

— Ему, може, и обидно, — признал он. — Хата то была дьяка московского. Тот его половником выгнал.

Я понял, что попал куда-то, где с личным брендом всё устроено гораздо проще, чем у нас. Никаких логотипов, никаких позиционирований. Один раз залез ночью не в ту хату, и всё, ты бренд на всю жизнь.

Пока Грицько рассказывал, я соображал. Соображать было тяжело, потому что голова болела, и я замёрз. Но что-то в голове складывалось. Скалистые берега. Остров. Казаки с оселедцами, настоящими. Слово «Хортица». Слово «Днипро». Лодка из бревна. Отсутствие в радиусе видимости хоть одного провода, столба, катера или бутылки из-под лимонада.

Я сунул руку за пазуху. Телефон лежал во внутреннем кармане жупана, там же, где я его оставил. Рядом пряник. Телефон был мокрый, но, к моему изумлению, включился: я его покупал с защитой от воды, продавец обещал, что выдержит полчаса на глубине полтора метра. Экран засветился. Сеть отсутствовала. Время показывало двадцать часов сорок минут вторника, двадцать шестого мая. Дата. Год. Батарея тридцать один процент.

Грицько увидел, как засветился телефон, и уронил весло.

— Цыц, — снова сказал Охрим, не оборачиваясь. — Весло лови.

Грицько поймал весло, но глаз с телефона не сводил.

Тогда я сделал то, что делает любой человек в моём возрасте, когда не понимает, где находится. Я открыл карты. Карты, конечно, без сети показали меня серым кружком посреди серого ничего. Тогда я сделал второе, что делает любой человек моего возраста. Я сфотографировал Охрима.

Вспышка у меня была включена. Охрим зажмурился, дёрнулся, рулевое весло ушло вбок, лодка вильнула, а Грицько с криком «свят-свят» перевалился через борт и повис на нём, держась одними руками. Рыба посыпалась в воду. Лещ, который лежал у меня на шее, воспользовался моментом и тоже ушёл в Днепр. Я бы на его месте поступил так же.

Когда всё успокоилось, Грицько вытащили, а рыбу назад не поймали, Охрим посмотрел на меня долгим взглядом и сказал:

— Ещё раз так сделаешь, я тебя, хлопче, сам в Днипро кину. Без сети.

Я убрал телефон. Больше мы до острова не разговаривали.

Остров, на который мы приплыли, оказался тем маленьким, на котором строили. Не очень высокий, скалистый, он стоял у западного берега большого острова, отделённый от него протокой. Мы пристали к деревянным мосткам у подножия. Тут стояло ещё десятка два лодок, некоторые такие же долблёные, а некоторые длинные, широкие, с плетёными бортами, обмотанными камышом. Я посмотрел на них и замер.

Это были чайки. Точь-в-точь как та, в «Диком поле». Только настоящие, тёмные от воды и смолы, и пахли они так же. Смолой и сырым деревом.

Значит, Тимур Альбертович не врал. Копия была действительно в натуральную величину.

Наверх, к стройке, вела тропа. По ней ходили люди. Много людей, человек сто, а может, больше. Все в шароварах, кто в рубахах, кто голый по пояс, все загорелые, почти все с оселедцами. Одни тащили брёвна на плечах, по шесть человек на бревно. Другие копали землю и носили её в корзинах. Наверху, на краю обрыва, уже стоял земляной вал высотой в человеческий рост, а на валу ставили частокол из заострённых брёвен. Стучали топоры. Кто-то пел. Кто-то ругался. Где-то варили кашу, и запах этой каши догнал меня у самых мостков, и я понял, что не ел с утра.

Охрим вылез из лодки первым, взял меня за шиворот жупана, как котёнка, и поставил на мостки. Ноги у меня подогнулись. Кроссовки хлюпали. Шаровары висели мокрыми парусами. Оселедец я держал в руке, как дохлую ящерицу.

На мостках стоял казак с выбритой головой и чёрным чубом, в рубахе с закатанными рукавами, с пером за ухом. Худой, остроносый, со щетиной, в которой вполне можно было потерять ещё одно перо. В руке у него была дощечка, и на дощечке он что-то царапал.

— Охриме, — сказал он, не поднимая глаз. — Сколько рыбы?

— Была рыба. Нема рыбы.

— Как нема?

— Вот, — Охрим показал на меня. — Вместо рыбы.

Казак с пером поднял глаза. Посмотрел на меня. Посмотрел на оселедец у меня в руке. Посмотрел на кроссовки. Он смотрел долго, внимательно, и в глазах у него было то, что я потом научился у него различать: интерес учёного человека, перед которым положили неизвестного жука.

— Quid est hoc? — сказал он.

— Чего? — спросил я.

— Мартин Гусак, — представился он вместо ответа и слегка поклонился. — Войсковой писарь. Учился в Кракове. По-латыни понимаешь?

— Нет.

— А по-польски?

— Нет.

— А по-гречески? По-турецки? По-татарски? По-волошски?

— Я понимаю по-русски, — сказал я. — И немного по-английски. Уровень A2.

Мартин Гусак заинтересовался ещё больше.

— «А два», — повторил он и записал что-то на дощечке. — Это какой язык?

— Это не язык. Это уровень.

— Уровень чего?

Я хотел объяснить, но понял, что это займёт много времени, а каша пахнет всё сильнее.

— Можно мне поесть? — спросил я.

Это была, наверное, единственная за весь день совершенно правильная фраза. Охрим впервые посмотрел на меня почти одобрительно.

— Сперва допрос, — сказал он. — Потом каша. Потом посмотрим.

Допрашивали меня тут же, у мостков, на бревне. Охрим сел напротив, Мартин рядом с дощечкой, Грицько на корточках сбоку, а вокруг постепенно собрались ещё казаки, человек тридцать. Работа на стройке, судя по всему, временно остановилась. Новости здесь, видимо, распространялись быстрее, чем у нас в чатах.

— Кто ты? — спросил Охрим.

— Ростислав Игоревич Пряников.

— Чей?

— В смысле?

— Чей ты? Чей холоп, чей слуга, чей сын? Кому служишь?

— Никому. Я сам на себя работаю.

Это вызвало оживление. Казаки зашептались. Кто-то сказал: «Вольный, ото добре». Кто-то сказал: «Брешет».

— Откуда?

— Из Москвы.

— Как сюда попал?

Вот тут я задумался. Я ещё не до конца понял, куда попал. Точнее, понял, но не до конца поверил. Как говорит Златов, есть факты, а есть твоё отношение к фактам. Факты были такие: река, остров, казаки, лодки-чайки, частокол, ни одного провода. Моё отношение к фактам было паническое.

— Упал, — сказал я честно. — В воду. С лодки.

— С какой лодки?

— С чайки. Такой, как у вас.

— Где упал?

— В пруд.

— В какой пруд?

— В «Диком поле».

Казаки переглянулись. Охрим переглянулся с Мартином.

— Дикое поле, — сказал Мартин, — это всё вот это вокруг. Степь от Днепра до Дона. Где там пруд?

— Это другое «Дикое поле», — сказал я. — Это этнопарк.

— Шо?

Я понял, что так мы не продвинемся, и решил сменить тактику. Златов учил: если разговор идёт не туда, переходи к ценности. Покажи, что ты можешь дать.

— Послушайте, — сказал я, вставая с бревна. Шаровары, отяжелевшие от воды, тут же поехали вниз, и я подхватил их одной рукой. — Давайте не будем зацикливаться на прошлом. Прошлое не имеет значения. Важно, куда вы идёте. Я эксперт по личному росту. Я помогаю людям раскрыть свой потенциал и выйти на новый уровень дохода. Я могу помочь и вам.

Наступила такая тишина, что стало слышно, как наверху, на стройке, кто-то уронил бревно и выругался.

— Шо он может? — спросил наконец один из казаков, пожилой, лысый, с рыжими усами.

— Помочь, говорит, — сказал Грицько. — Шоб мы вышли на новый уровень. Дохода.

— А мы где?

— На старом, видать.

Лысый подумал и сказал:

— А мне и на старом добре.

Казаки засмеялись. Охрим не засмеялся. Он поднялся с бревна, и я снова поразился, какой он огромный.

— Плавать умеешь? — спросил он.

— Умею, — соврал я.

Я умел плавать по-собачьи. В бассейне «Чайка» на Кропоткинской, в шесть лет, меня учил папа, и я тогда проплыл двадцать пять метров, держась за его руку. С тех пор я плавал только в отпуске, в Анапе, и тоже в основном по пояс.

— Покажи, — сказал Охрим.

Меня раздели до футболки и шаровар (джинсы под шароварами вызвали отдельное изумление, и Мартин долго щупал шов и заклёпки, бормоча по-латыни). Потом подвели к краю мостков. Днепр под мостками крутился тёмными воронками. Течение здесь, у острова, было такое, что щепку, которую бросил Грицько, унесло за три секунды метров на двадцать.

— Плыви, — сказал Охрим. — До той скалы и назад.

Скала была метрах в тридцати. Я посмотрел на скалу. Посмотрел на воду. Посмотрел на Охрима.

— Знаете, — сказал я, — физическая подготовка это, конечно, важно. Но в современном мире ценится в первую очередь интеллектуальный капитал…

— Плыви.

Я поплыл. Точнее, прыгнул с мостков, ушёл под воду, вынырнул, хлебнул Днепра и поплыл по-собачьи против течения, не продвигаясь ни на метр. Течение медленно, но верно уносило меня вбок, к чайкам. Я грёб изо всех сил. Казаки на мостках комментировали.

— Як собака.

— Не, собака лучше плавает. Моя Рябка лучше.

— Твоя Рябка втопилась прошлым летом.

— То она не втопилась, то она до хорунжего ушла жить. Бо там кормят.

— Глянь, а его несёт.

— Ой, несёт. До Чёрного моря донесёт.

— До Очакова. Там его турки выловят и за пять копеек продадут.

— За пять не возьмут. За три.

В итоге меня вытащили багром. Подцепили за шаровары и подтянули к лодке, как бревно. Я выполз на мостки и лёг, дыша, как кит.

— Стрелять умеешь? — спросил Охрим.

— Умею, — выдохнул я.

Я умел стрелять в тире в парке Горького. Один раз выиграл там плюшевого зайца. Правда, заяц был утешительный приз.

Мне дали ружьё. То есть, как я потом узнал, это называлось самопал: длинная, тяжёлая, килограммов на семь, штука с железным стволом и деревянным прикладом, с фитилём, который тлел и вонял. Мне показали, куда смотреть, куда наводить, где держать. Цель была тыква на колу, шагах в тридцати. Я прицелился. Ствол ходил у меня в руках, как удочка, на которую клюнул сом. Мартин Гусак отошёл на всякий случай подальше. Грицько лёг на землю.

Я нажал на спуск.

Сначала ничего не произошло. Потом произошло всё сразу. Порох на полке вспыхнул с шипением, мне в лицо полетели искры, я зажмурился, дёрнулся, и в этот момент самопал выстрелил. Звук был такой, будто рядом со мной взорвалась бочка. Приклад ударил меня в плечо так, что я сел на землю. Пуля ушла куда-то вверх, в небо, и через секунду с ближайшего дуба на нас упала ворона. Мёртвая. Видимо, от испуга, потому что дырки в ней никто не нашёл.

Тыква осталась на колу целая.

Казаки молчали. Потом лысый с рыжими усами снял шапку, подошёл к вороне, поднял её за лапу и торжественно сказал:

— А в ворону попал.

Тут все засмеялись так, что с мостков чуть не попадали. Смеялись долго. Грицько катался по земле. Мартин Гусак смеялся беззвучно, вытирая слёзы рукавом. Один только Охрим не смеялся, а смотрел на меня, и усы у него слегка шевелились. Я тогда ещё не знал, что так у Охрима выглядит смех.

— На коне ездишь? — спросил он, когда все успокоились.

Я подумал, стоит ли врать в третий раз. Решил, что не стоит. Чувствовал, что третий раз будет лошадь, а лошадь это не самопал, лошадь может обидеться.

— Нет, — сказал я. — Не езжу.

— А ну сядь, — сказал Охрим.

Подвели кобылу. Звали её, как мне сообщили, Мотря, и смотрела она на меня так, как смотрит кондуктор на безбилетника. Меня подсадили в шесть рук. Я лёг животом поперёк седла, полежал, развернулся и наконец сел, вцепившись в гриву обеими руками.

— Повод держи, — сказали снизу.

— А где повод?

— В руке у тебя грива. Повод левее.

Мотря постояла, вздохнула, как вздыхает мама над моими бизнес-планами, и пошла. Не туда, куда показывали казаки, а туда, куда ей было нужно, то есть к Днепру, на водопой. Шла она прямо с мостков, без всякой остановки. На краю мостков она наклонила голову к воде, и я, как санки с горки, съехал у неё по шее и второй раз за день ушёл в Днепр. Вынырнул я рядом с её мордой. Мотря пила воду и смотрела на меня с полным равнодушием.

— Слезать с коня умеет, — объявил Хвыля с мостков. — Быстро слезает. И красиво.

Меня снова вытащили багром, на этот раз за кушак. Охрим молча подождал, пока я отплююсь.

— Саблей рубишь?

— Нет.

— Землю копать можешь?

— Могу, — сказал я, подумав. — Но не хочу.

— Шо можешь? — спросил Охрим.

Я встал. Отряхнул шаровары. Поднял подбородок. Посмотрел на эту толпу загорелых, бритых, усатых, мокрых, хохочущих людей, у которых были самопалы, сабли, чайки и, судя по всему, никакого понятия о том, что такое личный рост. Мне вдруг стало обидно. Я двадцать три года жил на свете. Я написал книгу. У меня было четыреста двенадцать подписчиков.

— Я могу научить вас успеху, — сказал я громко.

— Чему?

— Успеху. Я могу научить вас достигать целей. Мыслить как победитель. Выходить из зоны комфорта.

— Из какой зоны? — переспросил лысый.

— Из зоны комфорта. Это где вам удобно и хорошо.

— А зачем из неё выходить, раз там удобно и хорошо?

Я открыл рот. Закрыл. Над этим вопросом, если честно, я никогда не задумывался.

— Потому что… — начал я. — Потому что рост начинается там, где заканчивается комфорт!

Лысый почесал голову. Потом посмотрел на Днепр, на стройку, на вал, на брёвна, которые таскали голые по пояс казаки.

— Хлопче, — сказал он. — Мы третий месяц на этом острове. Спим на земле, едим кашу, таскаем брёвна, а с той стороны, за рекой, татары. Где тут твой комфорт? Покажи, я туда пойду.

Казаки снова засмеялись. Охрим поднял руку, и смех стих.

— Мартине, — сказал он писарю. — Шо скажешь?

Мартин Гусак долго смотрел на меня. Потом на мой телефон, который я держал в руке. Потом на книгу, которая торчала из сумки, мокрая, разбухшая, с моим лицом на обложке.

— Чужой человек, — сказал он. — Языку нашего не знает, а по-русски говорит чудно, но понятно. Оружия не знает. Работать не умеет. Чуб у него накладной, шаровары на нём поверх других штанов, синих, с медными заклёпками, и такой ткани я не видел ни в Кракове, ни в Венеции. Зеркальце у него светится и молнию мечет. Книжка у него, с его же парсуной на обложке. Значит, богат, раз парсуну свою на книжках печатает. А с другой стороны, если богат, почему такой глупый.

— Шпион? — спросил Охрим.

— Шпион был бы умнее, — сказал Мартин.

Это меня задело, но я промолчал.

— Тогда что с ним делать? — спросил Охрим.

Мартин Гусак пожал плечами.

— Князю показать. Князь любит разное чудное. Пусть сам решает.

— Князь на Большой Хортице, лес смотрит. До вечера не вернётся.

— Тогда пусть до вечера ест кашу, — сказал Мартин. — Ест он, я так думаю, умеет.

Каша была пшённая, с салом, с луком, густая, горячая. Её варили в огромном медном котле над костром, а мешал её здоровенный казак с животом, как бочонок, и с половником, как весло. Казака звали Харитон, а по прозвищу Пузо. Он насыпал мне в деревянную миску так, что каша лежала горкой, дал деревянную ложку и сказал:

— Ешь, московит. Худой, як Грицько. Двоих таких на всю Сечь нам не надо.

Я ел. Я никогда в жизни не ел ничего вкуснее. Ни у Златова на марафоне в отеле, где был фуршет, ни в той гостинице у Курского вокзала, где поваром работал настоящий итальянец из Твери. Каша была дымная, солёная, с хрустящими шкварками, и я съел миску за две минуты и протянул Харитону обратно.

Харитон глянул на меня с уважением.

— Едок, — сказал он. — Ото добре. Хоть шо-то умеет.

Он положил мне вторую миску. Я съел и её. Потом сел у костра, привалился спиной к бревну, вытянул ноги в мокрых кроссовках к огню и посмотрел в небо. Небо расчистилось, стало высоким, светло-зелёным над закатом. С Днепра тянуло прохладой. Где-то внизу у мостков тихо пели. На валу перекликались часовые.

Рядом со мной на корточках сидел Грицько и смотрел на меня так, как никто, никогда в жизни на меня не смотрел. Даже мама. Мама смотрела на меня с любовью, но и с жалостью. А Грицько смотрел с чистым, ничем не замутнённым восхищением.

— Слышь, Пряников, — прошептал он. — А правда, шо ты можешь научить, як богатым стать?

Я повернул голову. Посмотрел на него.

— Правда, — сказал я.

— А як?

Я подумал. Потом достал из сумки мокрую книгу «Взлёт с нуля», раскрыл её на первой странице, где крупными буквами было написано «Ты достоин большего», и протянул ему.

— Читать умеешь?

— Не, — сказал Грицько.

— Ничего, — сказал я. — Я тебе перескажу. Только сначала скажи. Сколько у тебя есть?

— Чего?

— Денег.

Грицько пошарил в шароварах, достал маленький кожаный мешочек, развязал и высыпал на ладонь. Там было несколько мелких тусклых серебряных монеток, одна медная и рыболовный крючок.

— От, — сказал он. — Всё.

Я посмотрел на эти монетки. И что-то во мне шевельнулось, нехорошее, знакомое. То самое, что шевелилось, когда я писал маме: «Мам, это не мне, это на развитие бизнеса».

Я отогнал эту мысль. Пока отогнал.

— Убери, — сказал я. — Первое занятие бесплатно.

Грицько просиял. А я подумал, что это, кажется, первые слова, которые я сказал в этом веке не как эксперт, а как человек. Подумал и сам удивился.

Потом сверху, с вала, закричали, что идёт князь, и всё вокруг пришло в движение.

Глава 3. Успешный успех

Князь оказался совсем не таким, каким я представлял себе князей.

Я, честно говоря, представлял их по фильмам: толстый, в шубе, в шапке с мехом, с перстнями на каждом пальце и обязательно на троне. А по тропе от мостков поднимался невысокий сухой человек лет сорока, в простом тёмном кафтане без всяких украшений, в забрызганных грязью сапогах, с саблей на боку и с топором в руке. Борода у него была короткая, тёмная, с проседью. Лицо обветренное, быстрые светлые глаза. Шёл он легко, пружинисто, и за ним едва поспевали трое казаков, тащивших на плечах бревно. Топором он, похоже, только что пользовался по прямому назначению: на рукаве у него была свежая щепка.

Казаки вставали, снимали шапки. Охрим поднялся с бревна, и я тоже поднялся, на всякий случай.

— Байда, — шепнул мне Грицько с таким благоговением, с каким мои ровесники говорят про футболистов. — Князь Дмитро Вишневецкий. Его и султан боится, и хан боится. А он никого не боится.

Князь подошёл к костру, поздоровался с Охримом за руку, с Харитоном кивком, понюхал кашу, сказал «пересолил, Пузо», Харитон расцвёл, как будто его похвалили. Потом князь повернулся ко мне.

Посмотрел. Долго. На кроссовки, на джинсы, которые торчали из-под закатанных шаровар, на мокрую футболку с надписью «Think Big» (футболку мне подарили на марафоне Златова, она была на два размера больше и доставала мне до колен). На оселедец, который я держал в руке, потому что не знал, куда его деть.

— Это и есть ваш улов? — спросил князь у Охрима.

Голос у него был негромкий, ровный, с хрипотцой. Таким голосом не командуют, таким голосом спрашивают, и все сразу отвечают.

— Он, — сказал Охрим.

— Говорят, ворону убил?

— Убил, ясновельможный.

— Из самопала?

— Из самопала. В тыкву целил.

Князь задумчиво кивнул. Потом обратился ко мне:

— Как зовут?

— Ростислав, — сказал я. — Пряников. Ростислав Игоревич. Эксперт по…

Я запнулся. Говорить князю «по личному росту» мне вдруг показалось неловко. Рядом с этим человеком, у которого на рукаве была щепка, а сзади стоял недостроенный замок, слово «эксперт» звучало как-то жидковато.

— По успеху, — сказал я.

— По чему?

— По успеху. Я учу людей достигать успеха.

Князь поднял брови.

— А сам ты достиг?

Это был, как говорят на марафонах, вопрос на миллион. Обычно в этом месте я рассказывал про свой путь, про то, как я начинал с нуля, как верил в себя, когда никто не верил, и про то, что настоящий успех это не цель, а образ жизни. Рассказывал минут на двадцать, и к концу рассказа никто уже не помнил, какой был вопрос.

Я посмотрел на князя. На его спокойные светлые глаза. И понял, что двадцати минут у меня нет. Кажется, у меня не было и двух.

— Пока нет, — сказал я. — Но я в процессе.

Охрим хмыкнул. Князь вдруг улыбнулся. Улыбка у него была неожиданно молодая.

— Честно, — сказал он. — Это мне нравится. Мартин, ты его смотрел?

Мартин Гусак подошёл, поклонился и коротко, по-деловому доложил. Рассказал про джинсы с медными заклёпками, про зеркальце, которое светится, про книжку с парсуной и про то, что я говорю, что я из Москвы, но называю её какими-то чужими словами: «Капотня», «этнопарк», «уровень а-два». Рассказал про ворону. Про то, как я плаваю, он рассказал с особенным удовольствием.

— Покажи зеркальце, — сказал князь.

Я достал телефон. Тридцать процентов. Я посмотрел на князя, подумал и выключил вспышку. Потом открыл галерею и показал первое, что там было. Это было видео: мой кот Дедлайн спит на стиральной машине, а машина работает в режиме отжима, и кот вибрирует вместе с ней, не просыпаясь. Видео длилось двадцать секунд и набрало у меня рекордные шестьсот просмотров.

Князь смотрел. Охрим смотрел через его плечо. Мартин смотрел через другое плечо. Харитон бросил половник и тоже смотрел. Грицько смотрел снизу, протиснувшись между ними.

Когда видео кончилось, князь помолчал.

— Кот, — сказал он наконец.

— Кот, — подтвердил я. — Мой. Его зовут Дедлайн.

— На чём он спит?

— На стиральной машине.

— Что это?

— Это… — я задумался, как объяснить. — Это такой сундук. В него кладут бельё, а он его сам стирает. Крутит в воде.

— Сам?

— Сам.

— А кот зачем?

— Просто. Ему нравится.

Князь кивнул с совершенно серьёзным видом, как будто кот на самостирающем сундуке был обычным делом и вопросы вызывал только с точки зрения логистики.

— Ещё, — сказал он.

Я показал ещё. Показал Москву с высоты, с колеса обозрения на ВДНХ. Показал маму, которая красит ногти Люде из сорок восьмой. Показал метро. Показал Златова на фоне вертолёта (тут Грицько застонал от восторга). Показал свою кухню. Показал салют на Девятое мая. На салюте Харитон перекрестился, а Мартин Гусак сел на землю.

Тут телефон пискнул, предупредил, что батарея двадцать процентов, и я его выключил. Пауэрбанк с солнечной батареей лежал у меня в сумке, но я не знал, работает ли он после купания.

Князь долго молчал. Потом сказал, глядя не на меня, а на реку:

— Не знаю, кто ты. И откуда. Москва, говоришь? Мне про Москву много рассказывали. Никто не видал там ни башен стеклянных, ни огненных цветов в небе, ни котов на сундуках.

— Это будет потом, — сказал я, и сразу пожалел.

Князь посмотрел на меня. Быстро и остро, как укол.

— Потом, — повторил он. — А когда потом?

Я понял, что надо выкручиваться.

— Ну, как бы… Это в будущем. Я из будущей Москвы. Через пятьсот лет.

Мартин Гусак, сидевший на земле, перекрестился. Охрим не пошевелился. Князь продолжал смотреть на меня, и я не мог понять, что он думает.

— Мартин, — сказал он наконец. — Бывает такое?

— В Писании не сказано, — осторожно ответил Мартин. — У Аристотеля не сказано. У Плиния про людей с пёсьими головами сказано, а про таких нет.

— А у кого сказано?

— Ни у кого, ясновельможный.

— Ну тогда, — сказал князь, — будем считать, что не бывает. И нам так спокойнее, и ему.

Он повернулся ко мне.

— Слушай, Ростислав Пряников из будущей Москвы. Мне всё равно, откуда ты. Мне надо до осени поставить замок. Вот этот. — Он показал топором на вал и частокол. — Чтобы татарин сюда не пришёл, а если придёт, чтобы ушёл ни с чем. У меня каждые руки на счету. Твои руки, как я слышал, ничего не умеют. Самопал не держат, весло не держат, плаваешь ты как топор. Зато язык у тебя хорошо подвешен. Так?

— Так, — сказал я.

— Ну вот. Здесь у нас кто не работает, тот не ест. Это не я придумал, так всегда было. Даю тебе неделю. До воскресенья. Покажи, что от тебя есть толк. Любой. Хоть успехом своим, хоть кашу варить, хоть рыбу ловить. Если до воскресенья толку не будет, Грицько отвезёт тебя на левый берег, дадим тебе хлеба на дорогу, и иди куда хочешь. Хоть в Москву, хоть в свою будущую.