Московский попаданец. Инфоцыган на Хортице

Владислав Надточий

Московский попаданец. Инфоцыган на Хортице

Московский попаданец

Инфоцыган на Хортице

Надточий В. Д.

АННОТАЦИЯ

Он учил людей успеху. Казаки научили его жизни. Ростислав Пряников — эксперт по личному росту с кредитом, четырьмя сотнями подписчиков и марафоном, который купили мама, приятель по ошибке и бот. Ради эффектного ролика он надевает шаровары, приклеивает накладной оселедец и отправляется на съёмку. Одна молния — и вместо подмосковного пруда под ним уже Днепр. На дворе 1556 год. На Хортице князь Байда строит крепость, а казаки не понимают, чем им может пригодиться московский специалист по «успешному успеху». Чтобы заработать себе место у общего котла, Ростислав объясняет тактику по школьному учебнику, придумывает рекламу для перевоза, затевает франшизу и сталкивается с конкурентом — самозваным святым с Афона. Но когда к острову подходит войско крымского хана, прежние уловки перестают работать. Впереди двадцать четыре дня осады, в которых нельзя откупиться красивыми обещаниями. Сумеет ли человек, всю жизнь торговавший мечтами, наконец сделать что-то настоящее? «Инфоцыган на Хортице» — приключенческая комедия о попаданце, казацкой вольнице и самом неожиданном уроке личного роста.

Глава 1. Марафон желаний

Мой марафон «Внутренний казак: семь дней до несгибаемого характера» купили три человека. Мама, Вовка Синичкин и бот.

Маму я не считаю. То есть считаю, конечно, она полноценный клиент, оплатила по полному тарифу, четыре тысячи девятьсот девяносто рублей, и даже прислала скриншот чека с подписью «на удачу, сынок». Но мама купила бы у меня что угодно. Если бы я продавал воздух в банках, мама взяла бы три банки и одну подарила тёте Гале. Это не продажа. Это материнская любовь, оформленная через платёжную систему.

Вовка Синичкин купил марафон по ошибке. Он хотел оплатить шаурму у метро «Печатники», ткнул не в ту кнопку в телефоне и оказался участником моего закрытого чата. Он написал мне в одиннадцать вечера: «Ростислав, это чё за казак, верни деньги». Я ответил, что возврат средств противоречит философии роста. Человек, который просит деньги назад, сам себя ограничивает. Вовка ответил одним словом, которое я не буду здесь приводить, и вышел из чата. Потом вернулся. Потом опять вышел. За три дня он выходил и возвращался одиннадцать раз, и это была самая высокая вовлечённость в истории моего проекта.

Третьим был бот. Он оплатил марафон с карты какого-то банка на Каймановых островах, зашёл в чат, написал «Отличный контент! Зарабатывай от 300 000 в неделю, пиши в личку» и больше не появлялся. Я долго думал, не написать ли ему в личку. Триста тысяч в неделю мне бы пригодились.

Меня зовут Ростислав Игоревич Пряников. Мне двадцать три года, я живу в Капотне и называю себя экспертом по личному росту. Ростислав, личный рост, понимаете? Это я придумал в девятнадцать лет и до сих пор считаю лучшей своей идеей. Моя школа называется «Пряник», потому что в жизни должен быть не только кнут. На логотипе пряник в короне. Логотип рисовала мама гелевой ручкой, а Вовка за двести рублей перевёл его в вектор.

Образования у меня, если честно, нет. Девять классов школы номер одиннадцать и полтора курса колледжа гостиничного сервиса. Из колледжа я ушёл сам, на втором курсе, после практики в гостинице у Курского вокзала. Там я понял две вещи. Во-первых, люди в гостиницах всегда недовольны. Во-вторых, если сказать недовольному человеку «я вас слышу» таким голосом, будто вы вместе пережили войну, он успокаивается и даже оставляет хороший отзыв. Вторая вещь показалась мне важнее любого диплома. Я решил, что умею работать с людьми, и ушёл в свободное плавание.

Плавание пока было не очень. Если по-честному, я третий год плыл по кругу, как кораблик в ванной.

Ещё у меня есть кредит. Его история такая: в двадцать один год я купил курс «Миллион из ничего» у Арсения Златова. Златов большой человек, у него восемьсот тысяч подписчиков, белые зубы и фотографии на фоне вертолёта. Вертолёт, как потом выяснили люди в комментариях, стоит в музее авиации, и сфотографироваться с ним может любой желающий за триста рублей. Курс стоил сто сорок тысяч. Из ничего, как и обещали, получилось ничего. Кредит я плачу уже второй год. Златов за это время купил себе ещё один вертолёт, тоже, по-видимому, музейный.

Но я не сдаюсь. Главное правило успешного успеха: не сдаваться. Второе главное правило: если всё-таки сдался, назови это стратегическим разворотом.

Утро у меня начинается с аффирмаций. Я встаю перед зеркалом в прихожей, расправляю плечи и говорю:

— Я притягиваю деньги. Я притягиваю возможности. Я притягиваю…

— Ростислав, притяни мусор до лифта, — говорит мама из кухни.

Мама у меня мастер маникюра. Принимает клиенток на дому, в бывшей моей детской, где теперь лампа, вытяжка и кресло, похожее на зубоврачебное. Клиентки ходят к маме по пятнадцать лет, рассказывают ей всё про мужей, дачи и давление, а мама слушает, кивает и красит. Никакой рекламы у неё нет. Ни сайта, ни страницы, ни логотипа. Вывески тоже нет. Есть тетрадка с записью клиенток и очередь на три недели вперёд.

Я как-то раз предложил маме сделать ей воронку продаж.

— Зачем? — спросила мама.

— Чтобы клиентов было больше.

— Куда больше? У меня две руки, Ростислав. Ко мне и так Люда из сорок восьмой квартиры записывается на август.

Я тогда долго ей объяснял про масштабирование, про франшизу, про пассивный доход. Мама слушала, кивала и красила ногти Люде из сорок восьмой. Люда в конце сказала: «Нин, а твой-то умный какой». Мама ответила: «Умный. Только мусор не выносит». Так прошла моя первая и последняя презентация для малого бизнеса.

Ещё у нас живёт кот. Его зовут Дедлайн. Назвал его я, когда мне было семнадцать и я как раз прочитал первую книжку про тайм-менеджмент. Кот оказался полной противоположностью своему имени: он ничего не торопит, никуда не приходит вовремя и спит по двадцать часов в сутки. Мама говорит, что Дедлайн это мой тотемный зверь.

Папа у меня лифтёр. Они с мамой развелись, когда мне было двенадцать, развелись мирно, по-человечески, без битья посуды. Папа теперь живёт в Люберцах, ездит на рыбалку на Москву-реку и каждый раз, когда я рассказываю ему про свой бизнес, говорит одно и то же:

— Ростислав. Лифт или едет, или не едет. Всё остальное разговоры.

Папа в моих подписчиках не состоит. Он вообще не знает, что такое подписчики. Зато он знает все лифты Люберец по именам. Ну, не по именам, по номерам, но говорит про них так, будто это родственники.

Подписчиков у меня, кстати, было четыреста двенадцать. Из них живых, по моим подсчётам, около ста. Из живых сто человек примерно тридцать были мамины клиентки, которых мама подписала на меня, пока у них сохнет лак. Ещё человек двадцать бывшие одноклассники, которые подписались, чтобы смеяться. Остальные неизвестно кто. Кто-то, видимо, верил в меня. Или просто не нашёл кнопку отписки.

В тот вторник, двадцать шестого мая, у меня был важный день. Я ехал на съёмку.

Идея пришла ко мне неделей раньше, в маршрутке. Я смотрел, как молодой парень в спортивном костюме уступает место бабушке, и вдруг подумал: вот чего не хватает современному мужчине. Не хватает казачества. Воли, удали, шаровар, сабли и чтобы степь. Современный мужчина сидит в офисе и боится начальника. А казак никого не боялся. Значит, нужен марафон, который разбудит в человеке внутреннего казака.

К вечеру того же дня у меня была готова структура. День первый:

«Оседлай

себя».

День

второй:

«Шаровары возможностей». День третий: «Чуб как символ фокуса». Четвёртый, пятый и шестой я сочинил в метро, а седьмой назывался «Сечь в голове» и был задуман как кульминация. На седьмой день участник должен был, по моей задумке, отрубить себе всё лишнее. Мысленно.

Марафон я запустил сразу, без рекламы. Потому что Златов учил: сначала продай, потом сделай. Продал трём, как вы уже знаете. Сделать оставалось всё.

Теперь нужен был ролик. Хороший, яркий, с атмосферой. Я нашёл в интернете этнопарк «Дикое поле», в сорока километрах от Москвы по Каширскому шоссе. Там были мазанки, плетень, колодец-журавль, конюшня с тремя лошадьми и пруд, на котором стояла настоящая, как писали на сайте, «копия казачьей лодки-чайки в натуральную величину». Ещё там давали напрокат костюмы. На фотографиях в костюмах стояли улыбающиеся семьи с детьми, а над ними висела надпись: «Почувствуй себя запорожцем!»

Я позвонил. Ответил мужчина с усталым голосом, представился Тимуром Альбертовичем, директором.

— Съёмка? — спросил он. — Свадьба?

— Контент, — сказал я. — Я эксперт по личному росту. Снимаю ролик для марафона.

— Понятно, — сказал Тимур Альбертович. Судя по голосу, ему действительно всё стало понятно. — Три тысячи за вечер. Костюм отдельно, пятьсот. Лодка с вас ещё пятьсот, там вёсла хорошие, не потеряйте. Лошадей не дам, лошади у нас для детей.

— А почему не дадите?

— Потому что вы эксперт, — сказал Тимур Альбертович и положил трубку.

Я прикинул бюджет. Четыре тысячи на этнопарк, проезд, плюс надо было купить новую батарею для кольцевой лампы. Итого почти всё, что заплатили мама и бот. Деньги Вовки я честно отложил, на случай, если он всё-таки дойдёт до суда.

— Ростислав, — сказала мама, когда я собирал сумку. — Ты куда на ночь глядя?

— Не на ночь, мам. На закат. Закат даёт тёплый свет, это основа визуала.

— А пообедать?

— Я на интервальном голодании.

— Ты на интервальном голодании потому, что у нас до пятницы одна гречка, — сказала мама и сунула мне в сумку пакет с двумя бутербродами и пряник. Обычный, тульский, с повидлом, в прозрачной обёртке. — Это тебе. Для бренда.

Я хотел обидеться, но пряник был тульский, а я с детства их люблю. Положил в боковой карман.

В сумку ещё пошло вот что. Телефон, конечно. Кольцевая лампа на складном штативе, большая, сорок пять сантиметров, с регулировкой яркости и тремя цветами света. Пауэрбанк на солнечных батареях, который я купил на распродаже, потому что продавец сказал, что с ним можно жить в тайге. Петличка. Маркер для доски, неизвестно зачем, просто он всегда лежал в этой сумке. Моя книга.

Да, у меня есть книга. Называется «Взлёт с нуля». Я её написал за десять дней и напечатал в типографии у метро тиражом двадцать экземпляров, в мягкой обложке, потому что твёрдая была дороже. На обложке я в пиджаке, со скрещёнными на груди руками, на фоне неба. Небо я вырезал из чужой фотографии, а пиджак взял у Вовки. В книге сто двенадцать страниц, крупным шрифтом. Восемнадцать экземпляров до сих пор лежат у меня под кроватью. Один я подарил маме, а один всегда ношу с собой, на случай, если встречу инвестора.

И ещё учебник. Это отдельная история. За два дня до съёмки я решил, что для марафона нужна историческая база. Надо же знать, кто такие казаки, где воевали, кого побеждали. Я пошёл к соседке, тёте Гале, у которой внучка Соня закончила седьмой класс, и попросил на время учебник истории. Тётя Галя дала. Учебник был за седьмой класс, тяжёлый, в обложке с картинкой, а внутри на полях Соня всё разрисовала. Казакам на портретах она подрисовала очки, а одному гетману корону и подпись «котик».

Я прочитал учебник за вечер, со скоростью человека, который читает инструкцию к стиральной машине, когда машина уже течёт. Что-то запомнил. Многое перепутал. Учебник положил в сумку: вдруг в кадре пригодится, для солидности.

До «Дикого поля» я добирался на двух автобусах и пешком через поле. Поле было, кстати, вполне дикое: крапива по пояс и тропинка, протоптанная, видимо, такими же экспертами. У ворот висела деревянная табличка со стрелкой: «Сечь — 200 м». Под ней ещё одна, поменьше: «Туалет в Сечи».

Тимур Альбертович оказался лысым, грустным мужчиной лет пятидесяти в жилетке с карманами. Он посмотрел на меня, на кольцевую лампу, на мою сумку и вздохнул так, как вздыхают люди, которые давно перестали ждать от жизни чего-нибудь хорошего, но всё равно каждый день открывают этнопарк.

— Костюм, — сказал он и вынес мне из мазанки свёрток.

В свёртке были красные шаровары, широкие, как парус, на резинке. Белая рубаха с вышивкой. Синий жупан, по размеру на человека, который в два раза больше меня. Широкий пояс-кушак. Пластмассовая сабля в пластмассовых ножнах. И отдельно, в пакетике, как полезный сувенир, лежал накладной оселедец.

Оселедец, если кто не знает, это чуб на бритой голове. Длинная прядь на макушке, которую закручивают за ухо. Мой оселедец был из синтетики, чёрный, длиной сантиметров сорок, и крепился к голове на липучку. Липучка была на резинке, резинку надо было натянуть на голову, как налобный фонарик. Получалось, что у меня под оселедцем свои волосы, а на волосах резинка. Выглядело это, скажем прямо, на любителя.

— Он держится? — спросил я.

— Если не прыгать, — сказал Тимур Альбертович.

— А если прыгать?

— Тогда не держится.

— А сапоги?

— Сапоги в стирке, — сказал Тимур Альбертович. — Сапоги у нас детские. Вам в ваших кроссовках можно, в кадре всё равно не видно, вы ж в лодке.

Я переоделся в мазанке. Шаровары натянул прямо поверх джинсов, потому что они были такие широкие, что туда бы поместились ещё джинсы моего папы. Рубаху надел поверх футболки. Жупан сверху. Кушак обмотал три раза вокруг пояса, а он всё равно свисал до колен. В кармане жупана, внутреннем, глубоком, нашлось место для телефона и для пряника. Книгу и учебник я засунул в сумку через плечо, сумку повесил на грудь. Оселедец прилепил.

Из маленького зеркала в мазанке на меня смотрел человек, которого трудно описать. Если бы казака собирали в магазине по частям, а инструкцию потеряли, получился бы примерно такой.

— Отлично, — сказал я зеркалу. — Брутально.

Зеркало промолчало. Это я ценю в зеркалах.

Пруд был небольшой, но глубокий, с тёмной водой и камышами. Тимур Альбертович предупредил, что глубина в середине метра три, потому что пруд когда-то был карьером. Чайка стояла у мостков. Это была большая деревянная лодка, длинная, узкая, без киля, с плетёными бортами, обвязанными связками камыша. В ней было восемь скамеек для гребцов и уключины, и на носу, и на корме было по рулевому веслу. Пахла она смолой и сырым деревом. Я, конечно, не знал тогда, что так пахнут все настоящие чайки. Я думал, что это так пахнет копия.

— Вёсла не потеряйте, — повторил Тимур Альбертович. — В прошлом году один блогер потерял. Нырял за ним сорок минут.

— Нашёл?

— Нет. Утопил ещё телефон.

Я заверил его, что я не такой блогер, отвязал чайку и оттолкнулся от мостков веслом.

Грести в одиночку огромной лодкой на восемь человек, чтобы вы понимали, примерно так же удобно, как ехать одному в пустом автобусе и рулить им из салона. Чайка поворачивалась куда угодно, только не туда, куда мне было нужно. Минут через десять, весь мокрый, я всё-таки вывел её на середину пруда, бросил якорь (камень на верёвке) и начал устанавливать свет.

Небо к этому времени стало интересным. С запада, со стороны Каширского шоссе, ползла туча. Тяжёлая, тёмно-синяя, с жёлтым подбрюшьем, она медленно наваливалась на закат. Солнце било из-под неё снизу, и всё вокруг стало золотым и тревожным: камыш, мазанки, вода, мои красные шаровары. Свет был такой, о каком мечтает любой оператор. Я понял, что у меня есть минут двадцать, максимум полчаса.

Штатив я поставил на скамью, закрепил кольцевую лампу, вставил в держатель телефон, включил запись. Встал на корме, расправил плечи, поправил оселедец.

— Друзья, — сказал я в камеру проникновенным голосом. — Сколько можно жить в шароварах страха?

Подул ветер. Оселедец взлетел и залепил мне глаз.

— Стоп. Дубль два.

Я поправил оселедец, закрутил его за ухо.

— Друзья. Пятьсот лет назад на этих землях…

Тут я остановился, потому что на этих землях пятьсот лет назад, насколько я понимал, был Каширский уезд, а никакие не казаки. Казаки были гораздо южнее, на Днепре. Я это знал, учебник я всё-таки читал.

— Стоп. Дубль три. Друзья. Пятьсот лет назад, на далёком Днепре, жили люди, которые не боялись ничего. Ни татар, ни турок, ни начальства, ни ипотеки…

Громыхнуло где-то за лесом. Я обрадовался: звук грома в кадре это бесплатная атмосфера.

— Их звали запорожцы. Они не ходили на работу, которую ненавидели. Они не ждали пятницы. Они брали саблю и шли за своей мечтой. И сегодня я научу вас, как найти в себе такого же казака. Всего за семь дней. Всего за четыре девятьсот девяносто. Ссылка в описании…

Тут ветер ударил по-настоящему. Чайку развернуло на якоре, как флюгер. Кольцевая лампа качнулась, штатив поехал по скамье, и я поймал его в последний момент. Из тучи упали первые капли, крупные, тёплые, по одной на квадратный метр. Камыш у берега лёг. На мостках Тимур Альбертович показывал мне руками что-то, что, вероятно, означало «немедленно к берегу». Или «вёсла не потеряй». Издалека было непонятно.

— Сейчас, — крикнул я ему. — Финальный дубль!

Я знал, что это будет лучший кадр в моей жизни. Буря, лодка, казак против стихии. Такой ролик посмотрят миллионы. Такой ролик посмотрит Златов и напишет мне в личку: «Брат, это мощно». Я включил на лампе холодный белый свет на полную мощность, чтобы лицо было видно на фоне тучи, вскочил на скамью, вскинул руку с пластмассовой саблей и закричал:

— Друзья! Буря — это не проблема! Буря — это возможность!

Молния ударила, как мне потом казалось, прямо в кольцевую лампу. Хотя, может быть, и не в неё, а куда-то рядом, в камыш, в воду, в железную скобу на носу чайки. Я не видел. Я только услышал звук, который невозможно описать, потому что он был громче, чем всё, что я слышал в жизни, вместе взятое. Как будто кто-то разорвал пополам небо, а потом ещё раз пополам. Всё стало белым. Белым было всё: вода, лодка, моя рука с саблей, мои шаровары. Сабля, кажется, расплавилась. Лампа точно горела, я видел, как она светит сквозь белое, ещё белее белого.

Потом лодка ушла у меня из-под ног.

Я помню, как падал спиной назад, в воду, медленно, как в кино. Помню, что успел подумать одну мысль. Мысль была такая: «Вёсла не потерять». Помню, как вода сомкнулась над головой, тёмная и неожиданно холодная, совсем не майская, не прудовая. Помню, что шаровары надулись, как два воздушных шара, и потянули меня куда-то вбок. Помню, что сумка на груди стала тяжёлой, и я подумал, что там учебник тёти Гали и книжка «Взлёт с нуля», и что тётя Галя меня убьёт, а «Взлёт с нуля» наконец-то пойдёт ко дну, как и предсказывали комментаторы.

Потом вода вокруг стала другой.

Я не знаю, как объяснить. Пруд стоял на месте, а эта вода шла. Она текла. Она была огромная, с силой, с течением, она тащила меня, вертела, и в ней было что-то живое и древнее, как в большой реке. Я вынырнул, глотнул воздуха и снова ушёл вниз, потому что жупан, набрав воды, весил как мешок картошки. Вынырнул снова. Над головой было серое небо, дождя уже не было, только ветер. И вокруг не было ни мостков, ни мазанок, ни Тимура Альбертовича. Была широкая, просто бесконечно широкая река с крутыми скалистыми берегами, вдалеке зелёный остров, а прямо передо мной, метрах в десяти, покачивалась долблёная лодка, в которой сидели два человека и смотрели на меня с таким выражением лица, с каким, наверное, мама смотрела на мой бизнес-план.

Я хотел крикнуть «помогите». Но рот был полон воды. Вместо «помогите» у меня получилось что-то вроде «буль». Потом мне на голову упала сеть, и я перестал думать о чём бы то ни было.

Глава 2. Улов

Очнулся я на дне лодки, лицом вниз, в рыбе.

Рыбы было много. Она была мокрая, скользкая, пахла рекой и шевелилась. Какой-то крупный лещ лежал у меня прямо на шее и бил хвостом по уху, как будто хотел привести меня в чувство. Сеть на мне всё ещё была, я лежал в ней, как в гамаке, только гамак этот был мокрый, тяжёлый и весь в чешуе.

Надо мной разговаривали двое.

— Глянь, Охриме, дышит.

— Бачу.

— Утопленник, а дышит. Може, водяник?

— Водяник в шароварах не ходит.

— А може, то водяникова жинка? Бо шаровары красные.

— Грицьку, — сказал второй голос, низкий и очень усталый, будто человек произносил это имя уже лет сто. — Жинки водяниковы вусов не носят. А у этого вусов тоже нет. Значит, не жинка и не казак. Значит, дурень.

Я хотел возразить, что я не дурень, а эксперт по личному росту, но вместо этого закашлялся, и из меня вылилось, по ощущениям, ведро воды. Лещ испугался и уполз к корме.

— Живой, — удовлетворённо сказал первый голос. — Дядьку Охрим, давайте его назад кинем, а? Он, может, речной. Его, может, Днипро прислал. Обидится Днипро.

— Днипро на тебя пятый год обижается, — сказал второй. — Вытягай.

Меня перевернули на спину. Сеть сняли. Я сел, привалившись к борту, и наконец посмотрел вокруг.

Надо мной было небо, серое, низкое, с рваными облаками, сквозь которые пробивалось солнце. Подо мной лодка, долблёная из целого ствола, узкая и вёрткая, с плоским дном, на котором лежала рыба, вёсла, мотки верёвок, глиняный горшок с чем-то и топор. Вокруг была вода. Много воды. Река текла быстро, мощно, с водоворотами, и берега у неё были не пологие, как у Москвы-реки, а скалистые, серые, крутые, в зелёных шапках кустов. Впереди, на расстоянии нескольких сотен метров, поднимался из воды большой остров, тоже скалистый, с обрывами, с лесом наверху. А справа от него, ближе к нам, стоял остров поменьше, и там, на маленьком острове, что-то строили. Я видел свежие светлые брёвна, земляной вал, людей, похожих издалека на муравьёв. Оттуда доносился стук топоров и чьё-то пение.

В лодке сидели двое.

Первый, молодой, лет девятнадцати, был тощий, загорелый до черноты, с длинными руками и вытянутой шеей, как у гусёнка. Голова у него была бритая, а на макушке торчал чуб. Настоящий. Длинный, тёмно-русый, закрученный за левое ухо. Одет он был в рубаху, когда-то белую, а теперь серую, и в широченные синие шаровары, подвёрнутые до колен. Босиком. На поясе нож. Глаза у него были круглые и восторженные, как у ребёнка, которому показали фокус.

Второй был огромный.

Я не преувеличиваю. Есть люди большие, есть люди крупные. А этот был огромный, как платяной шкаф, который решил отрастить бороду. Только бороды у него не было, были усы: длинные, седые, свисающие ниже подбородка, как два моржовых бивня. Голова тоже бритая, чуб седой и толстый, как канат. Лицо загорелое, в морщинах, и шрам через бровь. Руки у него были такие, что весло в них выглядело зубочисткой. Он сидел на корме, держал рулевое весло и смотрел на меня без всякого выражения. С таким лицом, наверное, смотрят на погоду: ну есть она и есть, что тут скажешь.

— Ты кто? — спросил огромный.

Я открыл рот. Закрыл. Подумал. В голове у меня было пусто и звонко, как в пустом ведре. И из этой пустоты, по старой привычке, само собой выскочило то, что я говорил на каждом вебинаре:

— Привет, друзья! Меня зовут Ростислав, и я помогу вам…

Огромный поднял бровь. Ту, которая со шрамом. Молодой открыл рот ещё шире.

— …раскрыть свой потенциал, — закончил я тише.

Наступила тишина. Только река шумела.

— Шо он сказал? — спросил молодой.

— Говорит, звать Ростислав, — сказал огромный. — Остальное не понял.

— А потенциал це шо?

— Не знаю. Може, по-турецки.

— Я не турок, — поспешно сказал я. — Я из Москвы.

Это была первая правда, которую я сказал в шестнадцатом веке. Как потом выяснилось, не самая удачная.

Огромный медленно повернул голову и посмотрел на меня внимательнее. Молодой даже привстал.

— З Москвы? — переспросил огромный.

— Да. Из Москвы. Капотня. Это район такой.

— Московит, — сказал огромный задумчиво. — В красных шароварах. С оселедцем.

Я поднял руку к голове. Оселедец висел у меня на лбу, мокрый, как водоросль. Липучка отстала. Резинка сползла на ухо. Я попробовал поправить, и оселедец остался у меня в руке целиком, вместе с резинкой.

Молодой охнул и перекрестился.

— Дядьку Охрим! Он чуб снял!

— Бачу.

— Сам снял! Рукой!

— Бачу, Грицьку, не слепой.

— Це ж чаклун! Це ж…

— Цыц, — сказал огромный. Он протянул руку, взял у меня оселедец двумя пальцами, повертел, понюхал. Потрогал липучку. Липучка затрещала. Огромный подумал и потрогал ещё раз. Липучка снова затрещала. Тогда он глянул на меня, и в его глазах впервые появилось что-то похожее на интерес. Не уважение, нет. Просто интерес, какой бывает у человека, который нашёл в рыбе пуговицу.

— Накладной, — сказал он.

— Накладной, — признался я. — Для съёмки.

— Для чего?

— Ну… Для образа.

— Для образу, — повторил огромный. — Чуб для образу. Москва.