Московский попаданец. Губернатор из Чертаново

Владислав Надточий

Московский попаданец. Губернатор из Чертаново

Настоящее произведение является художественным вымыслом. Все события и персонажи, за исключением общеизвестных исторических реалий, вымышлены. Любые совпадения с реально существующими или существовавшими людьми, организациями, местами и событиями случайны.

Глава 1. Губернатор Чертанова

В шесть сорок утра я уже стоял на газоне и смотрел на чёрный джип. Джип смотрел на меня фарами и делал вид, что он тут вырос.

— Тимур, — сказал я в рупор. — Пятый этаж, сорок вторая квартира. Тимур Альбертович. Выйдите, пожалуйста, на балкон.

Рупор у меня маленький, красный, на четырёх пальчиковых батарейках. Его подарил мне внук Степан на шестьдесят первый день рождения. Степану десять лет, и он сказал: «Деда, ты всё равно на них кричишь, так хоть горло побереги». Умный мальчик. В мать, а мать в меня.

На пятом этаже открылась форточка.

— Пётр Ильич, — сказал Тимур голосом человека, которого разбудили в шесть сорок. — Ну что опять?

— Опять газон, — сказал я. — Газон, Тимур Альбертович, это элемент благоустройства придомовой территории. Он не является парковочным местом. Он является травой. Вы на траве стоите уже девятый раз за месяц. Я считаю.

— Да там места не было!

— Места не было в половине первого ночи, — согласился я. — А в шесть утра Ковальчуки уехали на работу, и место есть. Вот оно, место. Я его вам своим телом держу.

Я действительно стоял на этом месте, посреди асфальта, раскинув руки, в оранжевом жилете. Жилет у меня ещё с работы. Тридцать два года я проработал в управляющей компании, начинал слесарем-сантехником, закончил начальником участка, и за эти годы привык к мысли, что человек в оранжевом жилете виден издалека, а значит, ему больше доверяют. Или больше его боятся. Тут как повезёт.

Тимур посмотрел на меня, на джип, на пустое место и закрыл форточку. Через три минуты он вышел во двор в тапочках, сел в машину и с ворчанием переставил её с газона на асфальт. Колёса оставили на траве две чёрные борозды.

— Спасибо, Тимур Альбертович, — сказал я. — Газон весной сеяли всем домом. Я вам потом покажу фотографии.

— Пётр Ильич, вот вы бы губернатором были, — сказал Тимур, вылезая. — Вы бы всю область построили.

— Я и так губернатор, — сказал я. — Двора. Иди спать.

Это правда. Во дворе меня так и зовут: губернатор Чертанова. Придумала Римма Эдуардовна с первого этажа, когда я на собрании собственников три часа зачитывал смету по капремонту кровли. Она тогда сказала: «Ну всё, наш губернатор опять доклад читает». Хотела обидеть. Прижилось.

Меня зовут Пётр Ильич Брагин. Мне шестьдесят один год. Я председатель совета многоквартирного дома номер четырнадцать по Чертановской улице. Это должность общественная, денег за неё не платят, зато каждый, кто живёт в доме, считает своим долгом сообщить мне, что я делаю всё неправильно.

Родители мои приехали в Москву по лимиту из-под Моршанска. Отец, Илья Петрович, крутил баранку самосвала на стройках, мать, Нина Сергеевна, штукатурила стены в тех самых домах, которые потом строили вокруг нас. Наш дом, кстати, тоже штукатурила она. Когда я пошёл в председатели, она сказала: «Пётр, ты там хоть потолки посмотри, мы их в восемьдесят втором делали». Я посмотрел. Потолки держатся. Мать умела.

Учился я в ПТУ после восьмого класса на сантехника. Потом, уже работая, кончил вечерний строительный техникум. Высшего образования у меня нет, о чём мне любит напоминать директор нашей управляющей компании Эльвира Робертовна Шумская. У неё два высших. Одно экономическое, второе, по-моему, по подписанию отписок.

Женат я был дважды. Оба раза по ошибке, но по разной. Первая жена, Тамара, ушла от меня потому, что я всё время был на авариях. Вторая, Жанна, ушла потому, что я, наоборот, всё время был дома и рассказывал ей про аварии. От Тамары у меня дочь Вера, ей тридцать шесть, она бухгалтер и живёт в Мытищах. От Жанны у меня сервиз «Мадонна», который она так и не забрала.

Живу я с котом. Кота зовут Протокол. Он рыжий, толстый и всегда садится на ту бумагу, которую мне надо подписать.

Пока я шёл домой с газона, на скамейке у подъезда уже сидела Римма Эдуардовна. Ей семьдесят восемь лет, она тридцать лет преподавала сольфеджио и до сих пор говорит так, будто ставит тебе двойку за неправильный интервал. Перед ней на асфальте шуршали голуби. Голубей было штук сорок. Перед голубями лежал батон.

— Доброе утро, Римма Эдуардовна, — сказал я.

— Доброе, — сказала она, не поворачивая головы. — Уже воевали?

— Беседовал.

— Весь дом слышал, как вы беседовали.

— Это хорошо, — сказал я. — Значит, профилактика сработала на весь дом. Римма Эдуардовна, а мы с вами на прошлом собрании о чём договаривались?

— Не помню.

— Мы договаривались, что голубей вы кормите не у подъезда, а на площадке за гаражами. Потому что у подъезда они потом... — я посмотрел на козырёк, — оставляют своё мнение. А Ковальчуки два раза в неделю этот козырёк моют.

— Голуби — птицы мира, — сказала Римма Эдуардовна.

— Мира, — согласился я. — Но не чистоты.

Она поджала губы и бросила голубям ещё кусок батона. Голуби взлетели, сделали круг над моей головой и, как по команде, высказали своё мнение прямо мне на жилет.

— Вот, — сказала Римма Эдуардовна с удовлетворением. — Птица всё понимает.

Я пошёл домой стирать жилет. Протокол встретил меня в прихожей, понюхал жилет и посмотрел на меня с уважением. Коты уважают людей, которые пахнут улицей.

День у меня начинался обычный. В восемь я позвонил в управляющую компанию по поводу протечки на девятом этаже. В восемь пятнадцать мне сказали, что протечки нет, потому что на неё нет заявки. В восемь двадцать я подал заявку. В восемь тридцать мне позвонили и сказали, что протечка будет устранена в течение трёх рабочих дней. В восемь тридцать одну я поднялся на девятый этаж, сам перекрыл стояк и поставил хомут на свищ. Хомуты у меня в ящике в прихожей, рядом с ботинками. Их там двадцать шесть, разного диаметра. Протокол на них спит.

В десять пришла Вера. Без звонка, как всегда, у неё ключи.

— Пап, — сказала она с порога. — Я на минуту. Степан у бабушки Тамары, мне в налоговую, я мимо. Ты таблетки пьёшь?

— Пью.

— Покажи.

Я показал коробочку с отделениями по дням недели. Вера её подарила, и я пью таблетки только потому, что боюсь, как она будет проверять. Вера пересчитала таблетки, удовлетворённо кивнула и посмотрела на меня так, как смотрела её мать, когда я приходил с аварии в три ночи.

— Ты опять с Тимуром ругался.

— Откуда ты знаешь?

— Мне Римма Эдуардовна написала, — сказала Вера. — В мессенджере. Она тебя мне всегда пишет. Пап, ну зачем ты? Тебе шестьдесят один год. Отдохни. Поезжай куда-нибудь. В санаторий. Я тебе путёвку найду.

— В санатории тоже газоны, — сказал я. — И тоже на них ставят.

— Пап!

— Вера, — сказал я. — Я тридцать два года всё это чинил. Если я сейчас перестану, оно рухнет.

— Оно не рухнет. Ты на пенсии.

— Оно не знает, что я на пенсии, — сказал я. — Трубы, Вера, не читают пенсионное удостоверение.

Она засмеялась, поцеловала меня в лоб, взяла из холодильника банку огурцов, которую я ей солил, и ушла. Вера всегда так: ругает, пересчитывает таблетки и уносит огурцы. Я её очень люблю.

В двенадцать я обходил территорию. Это у меня такая привычка с работы: каждый день в полдень пройти по двору, посмотреть, что изменилось. Ничего не изменилось, если не считать того, что на детской площадке кто-то открутил болт от качелей, а у мусорных баков кто-то оставил диван. Диван был зелёный, в цветочек, и на нём сидели два подростка с телефонами.

— Молодые люди, — сказал я. — Это ваш диван?

— Не, — сказал один. — Он сам тут.

— Сам он сюда прийти не мог, — сказал я. — У дивана нет ног. Точнее, есть, но они не для ходьбы. Кто его вынес?

Подростки переглянулись.

— Дядя Пётр, — сказал второй. — А правда, что вы на прошлой неделе Тимуру колёса мелом обвели и сфотографировали?

— Правда, — сказал я. — Это называется фиксация нарушения. Так кто вынес диван?

— С седьмого этажа, из тридцать первой, — сдал первый с удовольствием. — Они ремонт делают.

— Спасибо, — сказал я и записал в блокнот. Блокнот у меня в нагрудном кармане жилета. На обложке написано: «Акты осмотра». Внутри у меня весь дом. Кто, что, когда, сколько раз. Римма Эдуардовна называет этот блокнот «Книгой судеб». Тоже прижилось.

После обеда пришло то, ради чего я, собственно, и не мог уехать ни в какой санаторий. Пришли рабочие менять теплотрассу.

Теплотрассу у нас обещали поменять одиннадцать лет. Я одиннадцать лет писал письма. Письма были разные: вежливые, требовательные, жалобные, с фотографиями, с расчётами теплопотерь, с подписями жильцов. Одно письмо я написал в стихах. Не я, конечно, а Римма Эдуардовна, она в молодости писала стихи. Получилось хорошо: «Мы мёрзнем двадцать первый год, а трубы плачут в переход». Не знаю, что подействовало, но в этом году нас наконец внесли в план.

Рабочие приехали на экскаваторе. Экскаватор был жёлтый, старый, и экскаваторщик Николай, молодой и весёлый, первым делом спросил меня, где тут газон, чтобы на него не заезжать. Я чуть не прослезился. За все тридцать два года меня никто никогда не спрашивал, где газон.

— Вот тут, — показал я. — Его весь дом сеял. А тут можно, тут асфальт всё равно под замену.

— Понял, начальник, — сказал Николай.

Меня все рабочие сразу называют начальником. Видимо, жилет.

Копали они до вечера. Я стоял рядом, потому что не мог не стоять. Тридцать два года стоял рядом со всеми, кто копал, и привык. Николай копал аккуратно. Его напарник, пожилой молчаливый Анатолий, курил и смотрел в яму так, будто там что-то должно было найтись. Так оно и вышло.

Около шести вечера ковш экскаватора звякнул обо что-то металлическое. Николай остановился. Анатолий бросил сигарету, спрыгнул в яму и стал разгребать землю руками.

— Труба? — спросил я.

— Не, — сказал Анатолий. Это было первое слово, которое я от него услышал. — Колодец. Старый.

Я тоже спрыгнул в яму. В шестьдесят один год прыгать в яму не очень разумно, но я не удержался. Под слоем глины, кирпичного боя и каких-то гнилых досок лежал круглый чугунный люк. Не наш, не советский, с дырочками и надписью «Мосводоканал», а совсем другой. Тяжёлый, толстый, с выпуклым узором. Посередине узора шла надпись старыми буквами, с твёрдыми знаками.

Я стёр глину ладонью и прочитал:

— «Дремовъ. 1875».

— Чего? — спросил Николай сверху.

— Дремов, — повторил я. — Тысяча восемьсот семьдесят пятый год.

— А что такое Дремов?

— Город, наверное, — сказал я. — Где отлили.

Анатолий постучал по люку костяшками пальцев. Люк ответил глухим, низким звуком, как будто под ним было очень глубоко.

— Хорошее литьё, — сказал Анатолий. — Сейчас так не льют.

Это было второе слово, которое я от него услышал. Точнее, третье, четвёртое и пятое. Видимо, люк его растрогал.

Я поднялся наверх и сразу позвонил в архив управы. Не дозвонился, конечно, был уже седьмой час. Тогда я полез в интернет. Внук Степан научил меня искать в телефоне, и я теперь ищу всё. Дремов нашёлся. Небольшой город, триста с лишним километров от Москвы, в позапрошлом веке уездный, теперь районный центр, население девять тысяч, есть краеведческий музей и памятник гусю. Почему гусю, не написано. Чугунолитейный завод купца Тюрина, основан в тысяча восемьсот пятьдесят девятом году, закрыт в тысяча девятьсот тридцатом.

— Как он к нам попал? — спросил я сам себя вслух.

— Купили, наверное, — сказал Николай. — Тогда, может, всё покупали в разных местах. Как сейчас в Китае.

— В тысяча восемьсот семьдесят пятом году здесь была деревня, — сказал я. — Чертаново. Тут даже водопровода не было. Какой колодец?

— Ну, может, у помещика какого был, — сказал Николай. — Колодец для воды.

Я посмотрел на люк. Колодец для воды обычно накрывают срубом, а не чугунным люком с надписью. И вообще всё это было неправильно. Я тридцать два года вскрывал подвалы, колодцы и коллекторы на этом участке и знал под землёй каждую трубу. Никакого колодца тут не было. По схемам не было, по документам не было, по моей памяти не было. А он был.

— Завтра аккуратно вынем, — сказал Николай. — Сдадим, может, в музей. Или вам, на память. Вы ж начальник.

— Не трогайте пока, — сказал я. — Я завтра позвоню в управу. Может, это историческое. Может, его охраняют.

— Кто его охраняет? Он в яме лежал сто пятьдесят лет.

— Вот и полежит ещё одну ночь, — сказал я.

Рабочие огородили яму сигнальной лентой и уехали. Я ещё постоял над ямой, сфотографировал люк на телефон, потом пошёл домой. Протокол ждал меня в прихожей с видом кота, которого не кормили три дня. Его кормили в два часа. Я это точно знаю, я его кормил.

Вечером в семь у нас было собрание собственников. Внеочередное, по поводу шлагбаума.

Шлагбаум у нас обсуждают пятый год. За пять лет собрание собиралось одиннадцать раз, и ни разу не было кворума. Кворум — это когда пришло больше половины собственников по площади. На собрание по шлагбауму обычно приходит восемь человек: я, Римма Эдуардовна, Ковальчуки, две сестры Ляпины из девяносто первой, бывший военный Сергей Степанович, который хочет шлагбаум, и Тимур, который шлагбаум не хочет, потому что тогда ему негде будет ставить джип.

В этот раз пришло девять. Девятым пришёл кот Протокол. Он вылез из моей сумки во дворе, сел на столик для домино, где мы раскладывали бумаги, и лёг ровно на протокол собрания. Мне пришлось писать протокол на его спине.

— Итак, — сказал я. — Повестка дня. Первое: установка шлагбаума. Второе: разное.

— А в разном что? — спросила Римма Эдуардовна.

— В разном будут голуби, — сказал я.

— Тогда я возражаю против повестки.

— Возражение принято к сведению, — сказал я и записал на коте: «Возражение Р. Э. принято к сведению». — По первому вопросу. Стоимость шлагбаума с установкой и пультами сто восемьдесят четыре тысячи рублей. На квартиру выходит девятьсот двадцать рублей разово. Плюс обслуживание.

— А кто будет открывать скорой? — спросил Сергей Степанович. Он всегда спрашивает про скорую, хотя сам шлагбаум хочет.

— Скорой будет открывать диспетчер по звонку. Или я.

— А когда вы умрёте? — спросила Римма Эдуардовна.

Все замолчали.

— Когда я умру, Римма Эдуардовна, — сказал я, — вы будете открывать. Я вам пульт завещаю.

Ковальчуки засмеялись. Сёстры Ляпины тоже. Римма Эдуардовна поджала губы, но я видел, что ей понравилось. Ей вообще нравится со мной ругаться. Я подозреваю, что она ходит на собрания только для этого. Как в театр.

Кворума, конечно, не было. Я зафиксировал отсутствие кворума, назначил повторное собрание на заочной форме, раздал бюллетени и уже собирался перейти к голубям, как вдруг из ямы во дворе раздался звук.

Звук был такой, что я его ни с чем не спутаю. Тридцать два года на аварийке учат узнавать этот звук за километр. Сначала глухой удар, потом шипение, потом бульканье, а потом рёв. Так рвётся под давлением старая труба горячего водоснабжения.

— Порыв, — сказал я и встал.

Над ямой поднимался белый пар. Сигнальная лента трепыхалась. Пар шёл из-под земли, сбоку, оттуда, где раскопанная старая теплотраса соединялась с вводом в дом. Видимо, экскаватор задел трубу, она весь вечер держалась, а к семи часам, когда в доме все открыли краны на ужин, давление выросло, и она не выдержала.

— Звоните в аварийку, — сказал я Ковальчукам. — Номер на доске у подъезда. Скажите: порыв трубы ГВС на вводе, дом четырнадцать, вода идёт в котлован. Сергей Степанович, никого к яме не пускайте. Римма Эдуардовна, уведите голубей.

— Каких голубей?

— Любых, — сказал я и побежал домой за ключами от подвала.

Тут надо объяснить. Чтобы перекрыть воду в доме, нужно спуститься в подвал, в тепловой узел, и закрыть там две большие задвижки. Ключи от подвала есть у управляющей компании, у аварийки и у меня. У аварийки они где-то в машине, а машина едет через весь район. У управляющей компании они в сейфе, а сейф в кабинете Эльвиры Робертовны, а Эльвира Робертовна по вечерам не отвечает на звонки, потому что, как она мне однажды объяснила, у неё «тоже есть личная жизнь».

А у меня ключи в прихожей. На гвоздике, рядом с хомутами.

Я взял ключи, фонарь и, на всякий случай, рупор. Рупор у меня всегда с собой, когда авария. Привычка. Подумал и сунул в карман жилета коробочку с таблетками: Вера положила их на две недели вперёд, и если я пропущу вечернюю, она узнает об этом раньше меня. Протокол бежал за мной до двери и мяукал, как будто хотел что-то сказать. Я сказал ему: «Потом». Коту всегда говоришь «потом», а он тебя потом за это не прощает.

Я спустился в подвал. Там было сухо и тихо, задвижки стояли на месте. Я закрыл первую. Вторая не шла. Её не открывали лет десять, и она прикипела. Я налёг на неё всем весом. Она скрипнула и чуть подалась. Я налёг ещё. Она подалась ещё. Наверху, в доме, я слышал, как гудят трубы. Потом гудение начало стихать. Ещё один рывок, и задвижка закрылась до упора.

В подвале стало совсем тихо. Я вытер лоб и поднялся во двор.

Во дворе было не тихо. Вода продолжала хлестать в котлован. Пар стоял столбом. Около ямы стояли Ковальчуки, Сергей Степанович, сёстры Ляпины, Тимур в тапочках, Римма Эдуардовна с пакетом батонов и человек десять соседей, которые пришли посмотреть. На собрание они не пришли, а на аварию пришли. Это всегда так. Если бы я объявил собрание по шлагбауму как аварию, у меня был бы кворум.

— Пётр Ильич, — сказал Сергей Степанович. — Вода идёт.

— Вижу, — сказал я. — Значит, это не наша вода. Это вода с магистрали, до нашего узла. Её надо закрывать в колодце на трассе. А колодец на трассе...

Я посмотрел на схему в голове. Колодец на трассе был за углом, у школы, и его, я точно помнил, три года назад закатали асфальтом при благоустройстве. Я тогда писал письмо, мне ответили, что всё под контролем.

— Аварийка что говорит?

— Говорят, едут, — сказал Ковальчук. — Говорят, минут сорок.

— За сорок минут котлован наполнится, — сказал я. — И вода пойдёт в подвал школы. А там у них, между прочим, архив и спортзал.

Я посмотрел в яму. Вода уже покрыла дно и подбиралась к старому чугунному люку. И тут я заметил странное. Вода не скапливалась над люком. Она уходила в него. В щель между люком и горловиной. Уходила быстро, с бульканьем, как в раковину, когда вынешь пробку. Если колодец был старым колодцем для воды, он давно должен был быть засыпан. А он был пустой. И глубокий.

— Он сбрасывает, — сказал я.

— Что сбрасывает? — спросила Римма Эдуардовна.

— Колодец. Старый. Вода уходит туда. Если его открыть, он примет больше, и котлован не переполнится, пока едет аварийка.

— А куда она там уходит? — спросил Тимур.

— Не знаю, — честно сказал я. — Куда-то уходит. Может, в старый дренаж. Может, в Чертановку. Сто пятьдесят лет назад тут много чего под землёй делали.

Это я, конечно, сказал от себя. Ничего тут сто пятьдесят лет назад не делали. Но вода уходила, и надо было что-то решать.

— Пётр Ильич, не лезьте, — сказал Сергей Степанович. — Вам шестьдесят один год.

— Мне шестьдесят один год, — согласился я. — Я в этих ямах прожил тридцать два из них.

Я перелез через ленту и спустился в котлован по лестнице, которую оставили рабочие. Вода была горячая, градусов шестьдесят, и шла мне по щиколотку. Сапоги у меня резиновые, рабочие, высокие, ещё со службы. В них я хожу на все аварии. Вера их называет «папины ботфорты».

Люк оказался тяжёлым, но не прикипевшим. Как будто его кто-то недавно открывал. Я поддел его ломиком, который тоже оставили рабочие, сдвинул на полметра. Под ним была темнота. Вода из котлована хлынула туда с шумом, как в водопад. Где-то далеко внизу она плескалась, и плеск этот был странный. Не как в колодце. Как на реке.

Я посветил фонарём. Внутри были чугунные скобы-ступеньки, уходящие вниз. На первой скобе тоже было выбито «Дремовъ».

— Ну что там? — крикнули сверху.

— Глубоко, — сказал я. — Принимает хорошо. Сейчас я его до конца открою.

Я налёг на люк. Он сдвинулся ещё. Потом ещё. Вода хлестала вниз. Я стоял на краю горловины одной ногой, другой упирался в стенку котлована, и в этот момент стенка, подмытая горячей водой, тихо, как-то даже деликатно, поехала.

Я помню, как полетел фонарь. Помню, как сверху закричала Римма Эдуардовна, причём закричала она не «ой» и не «помогите», а почему-то «Пётр Ильич, а голуби?». Помню, как я схватился за первую скобу, и скоба оказалась тёплой, будто её только что отлили. Помню, что в руке у меня всё ещё был рупор, и я зачем-то нажал на кнопку, и над двором прогремело моё собственное:

— Внимание, жильцы!

А потом стало очень темно, очень мокро и очень громко, как будто я ехал вниз по водосточной трубе многоэтажки, а рядом со мной ехала вся вода Чертанова.

Последнее, о чём я успел подумать, было не про жизнь и не про Веру. Я подумал, что так и не составил акт о порыве. Тридцать два года я ни разу не уходил с аварии без акта.

Это было неправильно.

Глава 2. Свинья на Дворянской

Очнулся я от того, что меня кто-то нюхал.

Нюхал внимательно, со знанием дела, начиная с сапог. Потом перешёл на колени. Потом добрался до жилета, задержался на нагрудном кармане с блокнотом и громко, с чувством, хрюкнул.

Я открыл глаза. Надо мной стояла свинья.

Свинья была крупная, розовая, с чёрным пятном на левом ухе и с красной ленточкой на шее. Ленточка была завязана бантиком. Свинья смотрела на меня маленькими умными глазками, как Эльвира Робертовна смотрит на жильца, пришедшего без записи.

— Доброе утро, — сказал я свинье.

Свинья хрюкнула ещё раз и ткнулась пятачком мне в щёку. Пятачок был мокрый и холодный.

Я сел. Сидел я в канаве. Канава была неглубокая, по пояс, и в ней текла вода. Не горячая, как в Чертанове, а обычная, холодная, мутная, с запахом тины и чего-то ещё, о чём не хотелось думать. За моей спиной из обрывистого берега торчала кирпичная труба, старая, кривая, сложенная из красного кирпича на известковом растворе. Из трубы текла тонкая струйка воды. Видимо, оттуда я и выпал.

Я ощупал себя. Руки были на месте, ноги тоже. Сапоги на мне, жилет на мне, хотя и мокрый. В одной руке, совершенно непонятным образом, я до сих пор сжимал рупор. Пальцы свело так, что я его еле отпустил. В нагрудном кармане лежали блокнот «Акты осмотра», ручка, складной метр и телефон в пакетике. Пакетик меня Вера научила: «Пап, ты вечно в воде, клади телефон в пакет». Вот и пригодилось.

На поясе висел свисток на шнурке. Тоже с работы. И ключи от подвала. Ключи от подвала меня почему-то успокоили. Если ключи от подвала на месте, значит, подвал где-то есть.

Я посмотрел вверх. Над канавой было небо, светлое, раннее, с розовыми облаками. Пахло дымом, навозом и сиренью. Где-то совсем рядом звонил колокол, неторопливо, басовито. Кричали петухи. Много петухов, штук двадцать, с разных сторон, будто перекликались.

В Чертанове петухов нет. Есть одна курица у сестёр Ляпиных на балконе, но она не кричит, она нервно квохчет.

Я вылез из канавы. Свинья вылезла за мной и встала рядом, как собака. Я огляделся.

Передо мной была улица. Широкая, немощёная, вся в лужах. По обе стороны стояли деревянные дома, одноэтажные и двухэтажные, с резными наличниками, с палисадниками, с заборами. Над заборами свешивалась сирень. Дальше, в конце улицы, виднелась белая церковь с зелёным куполом, а за ней какие-то каменные ряды с арками. По улице шли гуси. Гусей было много, целая процессия, штук тридцать. Они шли важно, в ногу, гоготали и не обращали на меня никакого внимания.

Ни одного столба. Ни одного провода. Ни одной машины. Ни одного джипа на газоне. Газонов тоже не было.

— Так, — сказал я вслух.

Свинья посмотрела на меня с интересом.

— Это не Чертаново, — сообщил я ей.

Свинья согласилась.

Я достал телефон из пакетика. Телефон включился. Зарядки тридцать один процент. Связи нет. Время показывало одиннадцать сорок семь вечера, тот же день, когда я полез в колодец. Дата тоже была прежняя. Я нажал на вызов Веры. Телефон подумал и сказал: «Нет сети».

Тогда я сделал то, что делает любой москвич, у которого пропала связь. Поднял телефон над головой и пошёл искать, где ловит. Сначала вдоль канавы, потом на бугор, потом залез на чей-то забор. Свинья ходила за мной следом и, когда я останавливался, тоже задирала пятачок вверх. Со стороны, наверное, казалось, что мы вдвоём молимся плоской чёрной иконке. На заборе ловило так же, как в канаве, то есть никак. Зато из-за забора высунулась баба в платке, увидела мужика в рыжем со светящейся дощечкой в поднятой руке, сказала басом «свят, свят» и захлопнула ставню. Я слез. В Чертанове связь пропадает только в лифте. Выходило, что весь этот город и есть один большой лифт, застрявший между этажами.