Хлеб для живых

На верхнем повороте показался незнакомый мужчина. Мальчик прижал свёрток к животу, пропустил его. Человек даже не посмотрел. У него на плече висела верёвка, конец бил по бедру. Сенеб слышал это постукивание, пока шаги не исчезли, и всё время боялся, что его окликнут, спросят, куда идёт и что несёт. Ответ он придумал заранее: к Хенут. Теперь понял, что Хенут осталась у него за спиной и ложь заметят сразу.

К загонам он вышел слишком высоко. Пришлось спускаться боком. Под ногой поехала мелкая осыпь, мальчик схватился за стену. Крошки известняка набились под ногти. Еда в свёртке качнулась; он испугался, что разлил, но ткань была сухой. Сенеб присел, перевёл дыхание и впервые услышал за стеной мужской кашель.

Он узнал отца ещё прежде, чем увидел. Бек всегда кашлял коротко, будто досадовал на помеху. Сенеб хотел войти тихо, показать, что сумел добраться без помощи, но у порога задел обломок и шумно толкнул его внутрь.

Отец поднял голову. На мгновение лицо сделалось совсем чужим: настороженным, злым. Потом Бек узнал сына, отставил лежавший на коленях кусок дерева и протянул руку. Сенебу стало так хорошо, что он едва не сказал сразу всё, что придумал по дороге. Вместо этого только поднял свёрток, проверяя, не дрожит ли рука.

В заброшенном помещении за старыми загонами пахло мышами. Бек сидел на перевёрнутом сосуде. Кроме него там были ещё двое мужчин. Один при виде мальчика отвернулся к стене.

В свёртке были лепёшка и немного варёной чечевицы. Отец взял его миску, понюхал.

— Хенут готовила?

— Она сказала, ты и сам поймёшь.

Отец улыбнулся, но есть не начал.

— Как Хори?

— Спит. Всё время.

Бек протянул ему маленькую вырезанную птицу. Крыло ещё не было закончено.

— Отнеси. Скажи, доделаю, когда вернусь.

— А когда?

Бек поднял ладонь и накрыл ею миску.

— Скоро. Видишь, хлеб ещё тёплый?

Сенеб потрогал лепёшку.

— Уже нет.

Отец почему-то рассмеялся. Притянул его к себе, прижал щекой к животу. Сенеб терпел: в помещении были другие мужчины, а он уже не маленький.

Бек осмотрел сыну пятку. Сенеб поджал ногу, сказал, что уже зажило. Отец всё равно провёл пальцем возле прокола, проверил, не больно ли, и велел помыть ноги, когда вернётся.

— Здесь никто не моет, — заметил Сенеб.

На полу действительно было грязно. Мужчина у стены повернул голову. Второй сидел в глубине, подтянув одежду к подбородку, будто мёрз. Сенеб не мог хорошо разглядеть его лица.

Бек отпустил пятку.

— Там помоешь, дома.

— Мне когда домой?

— Уже иди. Мать…

Он осёкся. Сенеб посмотрел на него.

— Хенут ждёт, — закончил Бек.

Мальчик положил ладонь на птицу, хотел отдать обратно. Ему больше не нравилась игрушка. Почему отец сидит здесь, вырезает дерево, если можно прийти к ним и делать то же самое дома? Почему взрослые опять говорят так, словно он должен сам догадаться о чём-то важном?

— Ты меня заберёшь?

Бек кивнул.

— А если я здесь останусь?

— Не надо.

— Я тихо буду.

— Сенеб.

Отец произнёс имя привычным строгим голосом, и мальчик обрадовался: это был наконец его отец, который мог рассердиться на него и потому переставал казаться чужим.

Он встал. Бек подтянул ему пояс, сунул птицу глубже, чтобы не выпала по дороге.

— Хори скажи, пусть лечится.

— Он и так лечится.

— Тогда пусть быстрее.

Сенеб улыбнулся, не удержавшись. Отец тоже улыбнулся. Лицо сразу сделалось усталым, как будто до этого он держал его на весу.

Из помещения мальчик вышел сердитым. Не обернулся. На дороге всё-таки остановился, подождал, не позовут ли обратно, не выйдет ли отец сказать, что передумал и они сейчас пойдут вместе.

Никто не вышел.

Уже возле дома Сенеб достал птицу. На её спине сохранилось светлое пятно, где Бек снял кору. Мальчик провёл по нему большим пальцем, проверил, заноз нет ли. Хотел при встрече сказать отцу, что игрушка получилась плохая: одно крыло не готово, клюв кривой.

Потом решил не говорить. Пусть сперва придёт.

Дома Хенут спросила, поел ли отец.

— Не при мне.

— Где сидел?

Сенеб покачал головой.

Она посмотрела на него, потом на циновку, где лежал её сын.

— Мне можно.

Он рассказал про большой пустой сосуд, про мышиный помёт, про человека, который отвернулся. Хенут выслушала, не задавая больше вопросов.

В ту ночь Сенеб проснулся оттого, что она искала что-то в темноте. Он услышал знакомый костяной стук.

— Веретено на полке, — сказал он.

— Спи.

Дверь тихо закрылась.

Глава 7 Два мальчика

Зерно привезли утром.

Не на всю улицу — только к дому Нахта. Двое мужчин поставили мешок у порога. Хенут провела ладонью по завязке, будто проверяла, настоящий ли он.

Нахт спросил, откуда.

— Выдали, — ответила она.

— Остальным?

— Не знаю.

Он стоял перед мешком, не прикасаясь. Потом из комнаты донёсся голос Хори, и Хенут отодвинула мужа плечом.

Она готовила весь день. Слишком долго вымешивала тесто, слишком часто заглядывала к огню. Хори дали жидкую кашу. Он проглотил немного и попросил птицу.

Сенеб вложил игрушку ему в руку.

— Крыло потом сделает.

Хори кивнул. Незаконченное крыло было толстым, с острыми следами резца.

К вечеру Сенеб пошёл к загонам. Нахт догнал его уже за последними домами и взял за плечо.

— Нельзя.

— Я только спрошу.

— Там никого нет.

Сенеб вывернулся, побежал. Внутри лежал разбитый сосуд. На земле темнели раздавленные чечевичные зёрна. Игрушечных стружек он не нашёл, хотя искал именно их.

Нахт вошёл следом.

— Где он?

Нахт посмотрел на стену. Там была глубокая свежая царапина.

— Не знаю.

— Он ушёл?

Нахт помолчал.

— Пойдём домой.

Сенеб оттолкнул его руку.

Он ждал у своего дома до темноты. Соседка вынесла ему воду и сказала, что ночью здесь холодно. Он ответил, что знает.

Позднее пришла Хенут. Она принесла его одеяло.

— Я здесь останусь.

— Хорошо.

Он не ожидал согласия и от этого едва не заплакал.

Хенут села рядом. Они долго смотрели на пустую улицу. В соседнем дворе плакал ребёнок, звенела крышка сосуда, кто-то ругал собаку. Обычный вечер продолжался, и Сенеб ненавидел его за это.

— Он за мной придёт, — сказал мальчик.

Хенут натянула одеяло ему на колени.

— Поешь сначала.

Она протянула лепёшку. Он выбил её из руки. Лепёшка покатилась, легла в пыль.

Хенут подняла её, долго очищала. Он ждал, что она ударит его. Но она завернула хлеб в ткань и убрала.

На другое утро Хори захотел выйти во двор. Хенут обрадовалась так быстро, что Сенеб тоже решил: поправляется.

Ему велели подержать дверь. Нахт поднял сына, поставил. Мальчик сделал несколько шагов и сел прямо на пороге. Сердито отстранил руку матери: не надо трогать, сам знает, где сесть.

Его оставили там ненадолго. Сенеб присел рядом, показал стружку, похожую на хвост. Хори не заинтересовался. Хотел посмотреть, что делают соседи, но из-за сидевших перед ним взрослых ничего не было видно.

— Отойди, — сказал он Нахту.

Отец отошёл.

— Ты тоже.

Хенут придвинулась к стене. Некоторое время Хори смотрел на улицу. Потом попросил обратно.

После этого выхода все почему-то говорили тише. Сенеб не понимал: сам же попросился, сам дошёл, чего теперь ещё? Он положил стружку возле птицы. Хори велел убрать, она колется.

Взрослые пытались кормить его маленькими порциями. Мальчик жаловался, что невкусно. Хенут дала то, что прежде он любил больше, но и от этого отвернулся. Она попробовала сама, словно еда могла испортиться по дороге от очага к циновке.

Сенеб съел свою порцию. Стал смотреть на оставленную чашку. Хори заметил.

— Не дам.

— Мне не надо.

— Смотришь.

Сенеб отвернулся. Хенут убрала чашку. Через некоторое время принесла другую, с водой, и Сенеб увидел, что у неё на подбородке белеет засохшая полоска: пробовала недоеденное, вытереть забыла.

Ночью Хори всё время раскрывался. Мать поправляла ткань, он скидывал. Нахт сказал, что ему жарко, надо дать полежать. Хенут ответила, что холодный воздух тянет от двери. Они говорили шёпотом, но мальчики слышали.

Сенеб закрыл голову краем одеяла. Ему хотелось уснуть хотя бы на несколько мгновений. Стоило начать проваливаться, как Хори кашлял или взрослые снова поднимались. Сенеб злился на всех и боялся, что они это заметят.

Однажды Хори позвал его.

— Ты спишь?

Сенеб притворился, что не слышит.

— Сенеб.

Он сдвинул ткань с лица.

— Что?

— Расскажи.

— Завтра.

Хори помолчал.

— Не про скорпиона. Про реку.

Сенеб сел. Рассказал, как Хори упал и думал, что его станут ругать. Тот возразил, что вовсе не думал. Сенеб напомнил про краба. Хори улыбнулся, но говорить за краба отказался: устал.

Мать принесла воды. Пока помогала сыну пить, Сенеб снова лёг. Было хорошо, что от него больше ничего не требуют. Потом Хори закашлялся, и это короткое облегчение кончилось.

Человек со средствами пришёл ещё раз. Сенеба отправили во двор, попросили подождать. Он слышал голос Хенут, отдельные вопросы. Почему не помогает. Что ещё можно сделать. Что принести.

Тот отвечал длиннее, чем в первый раз. Сенеб не разобрал слов. Дверь открылась, человек вышел, постоял, поправляя сумку. Мальчик пропустил его, прислонился к стене.

Хенут осталась в комнате. Нахт вышел во двор, потрогал скамью, которую недавно починил Бек, нажал на край. Она не качалась.

Он долго сидел на ней, не снимая сумки.

На четвёртое утро после того, как привезли зерно, Хори умер.

Сенеб не сразу понял. Утром Хенут велела ему принести воды. Когда он вернулся, во дворе сидели женщины. Одна прижала его лицо к своему животу, и он не мог отстраниться: у него в руках был тяжёлый кувшин.

Нахт сидел на полу возле циновки. Рука Хори ещё сжимала птицу.

Потом отец разжал ему пальцы. Слишком осторожно, будто мог сделать больно.

Сенеб вышел на улицу. Ему было стыдно, что первой его мыслью стало: теперь не придётся ни с кем делить одеяло.

Он стоял за домом и ждал, когда станет достаточно плохо, чтобы эта мысль исчезла. Но чем сильнее он старался, тем яснее видел ноги Хори у себя на животе и слышал: «Расскажи про скорпиона».

Сенебу велели переодеться. Он полез за рубашкой и увидел в нише свои вещи, принесённые из дома Бека. Они всё ещё лежали отдельным свёртком. Значит, его ждали только на несколько дней. Этого никто не говорил уже давно, но свёрток оставался на месте.

Он оделся сам. Завязал пояс неправильно, узел оказался сбоку. Хенут подошла поправить. Пальцы не слушались, и она начала сердиться на ткань.