Хлеб для живых

Владислав Логачев

Хлеб для живых

О создании книги

Текст романа подготовлен с использованием ChatGPT (OpenAI): он сгенерирован и доработан в диалоге с автором. Автор задавал направление работы и согласовывал изменения. Обложка и иллюстрации созданы средствами генерации изображений OpenAI.

Часть первая Хлеб

Глава 1 Чужой кусок

Хенут резала хлеб так, чтобы дети не заметили плесени.

Она соскребала серый пушок раковиной, откладывала крошки на отдельный черепок и поворачивалась спиной всякий раз, когда Сенеб поднимал голову. Он сидел у порога и пытался вытащить колючку из пятки. Колючка вошла глубоко, а признаться было стыдно: отец велел не ходить к пустым загонам, и Сенеб, конечно, первым делом пошёл туда.

— Дай ногу, — сказала Хенут.

— Уже вытащил.

— Значит, дай другую.

Он протянул больную. Она посадила его ближе к свету, зажала пятку между коленями. У неё были жёсткие пальцы, в трещинах возле ногтей белела мука.

Хори наблюдал за ними с циновки.

— Он даже не плачет.

— А ты отвернись, — ответила Хенут. — При тебе ему неудобно.

Сенеб посмотрел на неё с благодарностью. Она не улыбнулась, но ослабила пальцы.

Дома так никто не делал. Отец обычно говорил: «Потерпи, я сейчас», потом долго искал иглу, сердился на себя и наконец выдёргивал занозу вместе с кусочком кожи. После этого они оба ходили злые, пока отец не приносил с улицы что-нибудь совершенно ненужное: гладкий камешек, перо, жука в сложенном листе.

Мать Сенеба умерла в прошлом разливе. Сначала всё в доме продолжало пахнуть ею. Потом отец выстирал оставшуюся одежду, и запах исчез. Сенеб рассердился так сильно, что бросил в него миску. Отец не наказал. Только поднял осколки и долго сидел с ними на ладони, будто собирался что-то починить.

Теперь, когда Бек уходил на работу, Сенеб ел у Хенут. Иногда оставался и ночевать. Хори был младше и мешал спать: клал ноги ему на живот, разговаривал, просил рассказать про скорпиона, которого Сенеб никогда не видел, но однажды по глупости придумал.

— Большой? — всякий раз спрашивал Хори.

— С твою ступню.

— Врёшь.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Хори смеялся и начинал кашлять. Последние дни кашель стал сухим и длинным. После него мальчик лежал неподвижно, прислушиваясь к груди.

Хенут вынула колючку.

— Вот. Целое копьё.

Она показала её Хори, и тот уважительно посмотрел на друга.

Вошёл Нахт. Его пояс был белым от каменной пыли, а под ногтем большого пальца синела краска. Он рисовал для умерших такие вещи, каких живые в их улице не видели: пруды, где было больше рыбы, чем воды, тяжёлые виноградные гроздья, длинные столы с мясом.

Сенеб любил смотреть, как он работает. Сначала человек на камне был набором углов, потом Нахт проводил кистью ещё раз — и у человека появлялось колено.

— Выдали? — спросила Хенут.

Нахт снял с плеча пустую сумку.

— Сказали, завтра.

Хенут вернулась к хлебу. Раковина заскрипела громче.

Нахт сел возле Хори, приложил губы к его лбу.

— Горячий ты у меня. Зачем солнце проглотил?

— Оно само.

— Выплюнь к вечеру. Мне работать надо, в темноте не умею.

Хори хотел засмеяться, но только закашлялся.

Когда пришёл Бек, хлеб уже лежал на четырёх черепках. Хенут поставила пятый. Бек заметил, что куски стали меньше, и сделал вид, будто не заметил.

Он принёс луковицу, завёрнутую в тряпицу.

— Целая, — сообщил он. — Богатеть начинаем.

— Садись, пока не украли, — сказал Нахт.

Пока Хенут делила луковицу, Хори потребовал оставить ему середину. Сенеб сказал, что середины там нет: везде одно и то же.

— Есть, — возразил Хори. — Самая маленькая.

Нахт разнял несколько белых колец, положил на ладонь сыну крошечный тугой побег. Хори торжествующе поднял его. Сенеб сделал вид, что не смотрит, хотя теперь и ему хотелось такой же.

— Можешь половину, — предложил Хори.

Сенеб отказался. Побег был величиной с ноготь, его невозможно было поделить, не потеряв, и именно поэтому предложение показалось обидным. Бек незаметно подвинул сыну кусок со своего черепка. Сенеб заметил. Все замечали такие вещи и делали вид, будто заняты другим.

Они ели медленно. Хенут осталась у очага. Сенеб видел её босую пятку и край платья, залатанный другой тканью. Когда она присела поправить топливо, он заметил у неё в руке тот самый черепок с соскобленными крошками.

Он перестал жевать.

Бек сразу посмотрел на него. Потом — на Хенут.

— Я утром ел, — сказал он и положил половину своего куска возле очага.

— Все вы утром ели, — ответила она, не оборачиваясь.

Нахт полез в сумку, хотя они уже видели, что она пуста.

Бек вытащил у него из-под локтя плоский камень. На камне был нарисован гусь с человеческой головой.

— Это кто?

— Начальник.

— Непохож. У этого глаза умные.

Хори засмеялся. На этот раз кашель не пришёл сразу, и все успели обрадоваться.

За едой Нахт спросил, не починит ли Бек низкую скамью. Та давно шаталась, но сегодня Хенут едва не упала вместе с тестом.

— С утра починю.

— Он каждое утро говорит, — сообщил Сенеб.

Бек посмотрел на сына.

Хори прыснул и торопливо зажал рот. У него из ладони выскользнул луковый побег. Он принялся искать в складках одежды, всё больше сердясь, а взрослые вдруг стали смеяться — не над ним даже, просто наконец нашлось что-то, над чем можно.

Сенеб испугался, что обидел отца. Но Бек вытащил из-под себя скамью, поставил перед собой и потребовал дать инструмент немедленно: не хочет, чтобы два бездельника испортили ему доброе имя.

Скамья требовала больше, чем он думал. Нахт подержал один край. Они спорили, кто её делал и кто потом неправильно пользовался. Хенут предложила до конца спора посидеть на полу.

Сенеб пошёл за водой для отца. Вернувшись, застал Бека нагнувшимся над ножкой: подбородок вытянут, нижняя губа прикушена. Он всегда так делал, когда что-нибудь не поддавалось. Мальчик поставил чашку возле его ступни.

— Не каждое, — сказал он.

Бек поднял голову.

— Что?

— Ты не каждое утро говорил. Только вчера.

Отец взял чашку, отпил.

— И позавчера, — сказал он. — Тут ты прав.

Сенеб сел рядом. Через некоторое время Бек дал ему подержать орудие. Не работать, просто держать, пока он подгоняет дерево. Сенеб выпрямил спину.

Хори тоже хотел помочь, но Хенут велела ему лечь. Он долго спорил, потом лёг с таким видом, будто это его собственное решение. Когда скамью закончили, спал. Побег лука нашёлся у него под коленом.

Хенут осторожно сняла его с ткани и положила на край черепка.

Бек не сразу увёл его домой. Надо было вернуть инструмент соседу, пока тот не лёг. На улице ещё держался свет, но в проходах уже потемнело, и Сенеб то и дело наступал в выбитые ногами ямки. Отец шёл впереди, зажав орудие под мышкой. Свободной рукой придерживал край одежды, чтобы не цеплялся за стену.

Возле соседского дома толпились женщины с сосудами. Воду принесли поздно, и теперь каждая старалась встать ближе. Из-за плеч торчали горлышки, бока кувшинов тёрлись друг о друга с сухим неприятным звуком. Бек остановился позади всех. Сенеб думал, что отец сейчас протолкнётся, скажет, что ему только вернуть вещь, но тот поставил сумку на землю и сел рядом с сыном.

У мальчика слипались глаза. Он уткнулся носом отцу в плечо и почувствовал запах пыли, высохшего пота, дерева. Под тканью двигалась лопатка. Бек незаметно переместил руку, чтобы Сенеб мог устроиться удобнее, и долго сидел так, хотя очередь ушла вперёд.

Домой они принесли немного воды. Бек отлил в чашку и велел вымыть ноги. Сенеб сердился: пятка уже не болела, зато теперь надо было опять пачкать пальцы. Пока он возился, отец вынул из ниши одежду, которой не было в доме Хенут. Развернул, проверил швы. Одну вещь отложил отдельно.

Это была короткая рубашка Сенеба. У горла темнело пятно, не отстиравшееся после прошлого разлива. Ипет говорила, что не стоит тереть сильнее, всё равно скоро вырастет. Бек сложил её так, чтобы пятна не было видно.

Мальчик отвёл глаза. Ему вдруг показалось, что смотреть на отца сейчас нельзя. Он слишком громко вылил грязную воду, задел чашкой стену. Бек вздрогнул, потом раздражённо спросил, обязательно ли разбить всё до конца.

Сенеб лёг, не отвечая. Отец ещё долго ходил по комнате. Сдвигал вещи, вынимал что-то из сумки и клал обратно. Потом вышел к порогу. Оттуда раздался тихий скрежет: он подтачивал орудие, которое завтра понадобится в работе.

Сквозь сон Сенеб видел полоску света под отцовским локтем. Когда Бек наклонялся, полоска исчезала; когда выпрямлялся, снова ложилась на пол. Мальчик несколько раз открыл глаза проверить, на месте ли она, и заснул только после того, как услышал рядом тяжёлое отцовское дыхание.

Позднее Сенеб помнил этот обед лучше, чем день, когда умерла мать. Светлую полоску лука между пальцами отца. Синюю краску у Нахта. Хенут, которая наконец села и отломила себе хлеба.

В памяти хлеб всегда был свежим.

Глава 2 День у реки

За несколько дней до того обеда Бек повёл сына к воде.

Он собирался выменять немного рыбы и заодно исправить ручку на чужом ящике. Ящик был тяжёлый, громоздкий; нести его пришлось бы всю дорогу на спине, если бы Нахт не вызвался помочь. Хори увязался за ними. Хенут сначала запретила, потом потрогала его лоб и велела не заходить в воду выше колен.

— А если я упаду? — спросил Хори.

— Тогда вставай.

Нахт взял полотняную тряпицу на случай, если сын всё-таки упадёт и какое-то время не сможет исполнить материнское распоряжение.

Они вышли рано. Внизу земля меняла цвет. Камень уступал место затоптанной почве, дальше начинались поля. Сенеб каждый раз удивлялся, как быстро пропадало ощущение, будто ничего, кроме их улицы и скал, вообще не существует. Здесь кричали другие ослы. Люди шли в другую сторону. Женщина несла корзину так, словно в ней была пустота, хотя Сенеб видел тяжёлые дыни.

На берегу пахло мокрой верёвкой и рыбой. Мужчина в лодке вычерпывал воду половиной разбитого сосуда. Сенеб спросил, почему он не заделает дырку.

— Потому что тогда нечего будет делать, — ответил Бек.

Мужчина поднял голову.

— А тебе, вижу, уже нечего.

Бек рассмеялся и полез помогать. Ящик они поставили под навесом. Нахт снял сандалии, проверил, нет ли в них камней, хотя за дорогу ни разу не пожаловался.

Хори немедленно пошёл в воду.

— До колен, — напомнил Нахт.

Мальчик остановился, задрал платьице ещё выше и посмотрел на собственные колени, будто они могли переместиться.

Под навесом было тесно от вещей, которые хозяин лодки считал нужными. Клочья старой сети висели над головой, в корзине ворочалась рыба, под ногами лежал гладкий от постоянного употребления шест. Когда ящик повернули, из щели потекла тёмная вода. Бек подложил под край камень, наклонился ещё ниже. Сенеб видел, как у него на шее выступила жила.

Нахт принялся придерживать вторую стенку. Дерево было разбухшим, старая ручка держалась хуже, чем казалось с берега. Стоило потянуть, как один конец вышел вместе с раскрошившимися волокнами. Ящик тяжело осел. Бек успел отдёрнуть ногу, но Нахт задел голенью угол и несколько мгновений стоял, крепко зажмурившись.

Сенеб испугался сильнее, чем отец. На голени появилась узкая красная полоса. Нахт обтёр её мокрой ладонью и велел мальчику принести что-нибудь подложить. Тот бросился искать. Всё, что лежало рядом, почему-то не годилось: камни были круглыми, обрезки слишком тонкими, тяжёлый шест нельзя было отпустить без спроса. Наконец он нашёл короткую дощечку у самого края воды. Одну сторону облепили мелкие раковины. Он соскрёб их ногтем, ободрал палец и понёс добычу с таким видом, будто без неё работа остановилась бы навсегда.

Теперь держать ящик поручили ему. Бек показал место, где можно ухватиться, не прищемив кожу. Мальчик напряг руки заранее. Оказалось, груз почти не давит: Нахт уже принял большую часть на себя. Сенеб всё равно упирался пятками, тянул плечи назад. Ему нравилось, что отец больше не отсылает его с дороги.

По воде прошла лодка. Поднятая ею волна шлёпнула по берегу, добралась до их ступней и унесла несколько светлых стружек. Сенеб проследил за одной. Она кружилась, застряла возле корня, снова поплыла. В ней не было ничего нужного, но мальчик вдруг захотел догнать, спрятать: минуту назад её срезала отцовская рука.

Он пошевелился, и ящик качнулся. Бек коротко окликнул его. Сенеб вцепился крепче. Кожа между пальцами заболела, ноги начали дрожать. Пока отец подгонял ручку, мальчик успел разозлиться на работу, на воду, на Хори, которому разрешили бродить рядом, и тут же устыдиться этой злости. Когда наконец велели отпустить, он не сразу смог разжать руки. Долго тёр ладони о колени, стараясь, чтобы мужчины не заметили.

Сенеб стоял рядом с отцом. Тот держал ящик ногами и подгонял новую деревянную ручку. Руки у него были большие, неповоротливые на вид. Но тонкую щепку он снимал так аккуратно, что Сенеб всегда ждал: сейчас она порвётся. Щепка завивалась и падала целой.

— А ты можешь сделать лодку?

— Могу.

— Настоящую?

— Маленькую.

— Чтобы я сел.

Бек прищурился на него.

— Тогда тебе надо стать поменьше.

Новая ручка оказалась толще, чем требовалось. Бек снял ещё стружку, попробовал, опять снял. Нахт предложил помощь. Они обменялись инструментом, и Сенеб увидел, что отец сразу стал раздражаться.

— У меня бы получилось.

— Сейчас и получится.

— Дай сам.

Нахт вернул орудие. Лёг в стороне, прикрыл глаза. Бек работал слишком быстро, срезал лишнее, остановился. Подержал дерево перед собой.

Сенеб опустил голову. Ему хотелось, чтобы Нахт больше не смотрел.

— Давай другой кусок, — сказал Нахт.

— Этот подойдёт.

— Подойдёт. Только завтра отвалится.

Бек вскинулся, и Сенеб впервые испугался, что они сейчас поссорятся всерьёз. Отец говорил резко, Нахт отвечал всё спокойнее. Из-за этого Бек злился ещё сильнее.

Наконец бросил испорченную ручку.

— Тебе хорошо. Нарисовал лишнюю руку, замазал.

Нахт сел.

— Думаешь, не видно, где замазал?

Он сказал это без улыбки. Бек посмотрел на него, выдохнул, пошёл искать другой кусок дерева. Сенеб остался у ящика. Тот больше ему не нравился: некрасивый, тяжёлый, из-за него отец выглядел неумелым.

Вернувшись, Бек положил заготовку перед Нахтом.

— Покажи.

Слово вышло сердитое, но Нахт не обиделся. Подвинулся, объяснил, где снять меньше, где больше. Сенеб присел ближе. Хори позвал их к воде, ему никто не ответил.

Когда ручка встала на место, Бек долго тянул её на себя, проверял. Потом повернул ящик, чтобы Нахт помог с другой стороны.

— Теперь не отвалится, — сказал тот.

— Если твои рисунки тоже так проверять, все люди останутся без рук.

Нахт рассмеялся. Напряжение разом исчезло. Сенебу стало легче, хотя он всё ещё сердился на ящик.

Пока мужчины убирали стружки, он услышал, как Бек сказал:

— С зерном верну. Не забыл.

— Сейчас не надо.

— Я не просил прощать.

— И я не прощал.

На этот раз отец не рассердился. Кивнул, спрятал инструмент в сумку.

Сенеб понял, что речь идёт о долге, и немедленно захотел оказаться подальше. После смерти матери отец всё время кому-нибудь что-нибудь обещал: зерно, работу, кусок ткани, который ещё предстояло получить. Мальчику казалось, будто люди забирают его понемногу, оставляя дома только усталого человека, которому не до разговоров.

Нахт засмеялся, не открывая глаз. Он лежал на боку, подложив сумку под голову. Они выглядели людьми, у которых впереди много времени, и Сенеб тоже решил никуда не спешить.

Хори упал почти сразу.

Вода была мелкая; он поднялся сам, но испугался так, что плакал уже на берегу. Нахт снял с него мокрую одежду, завернул в ткань. Сенеб ожидал, что отец станет ругать Хори. Нахт только сел рядом и начал выжимать одежду.

Бек отложил ящик. Принёс из лодки глиняную чашу, поставил перед мальчиком. В ней ползал маленький краб.

— Смотри, этот тоже ругается.

Хори всхлипнул.

— Он не ругается.

— Ты послушай.

Бек стал шевелить губами, изображая тонкий злой голос. Нахт велел ему не учить ребёнка дурным словам. Сенеб смеялся громче всех, хотя половину слов не знал.

Обратно они шли медленнее. Рыбы удалось получить меньше, чем надеялись: хозяин ящика решил, что старая ручка ещё послужила бы. Бек ругался, а Нахт говорил, что надо было дать ей послужить ещё один день, чтобы ящик упал с лодки.

Хори попросился на плечи. Нахт поднял его, потом, на подъёме, передал Беку. Сенеб шёл следом. Ему вдруг стало обидно до слёз.

Бек обернулся.

— Ты чего отстал?

— Ничего.

Отец посмотрел на Хори, потом опять на сына.

— Тяжёлый уже, — сказал он.

— Я и не просил.

— Знаю.

Он не стал ставить Хори на землю. Только протянул свободную руку. Сенеб не взял её сразу. Некоторое время они шли так: отец с вытянутой ладонью, сын рядом, сердитый, очень взрослый.

На крутом месте Сенеб всё-таки ухватился за два пальца.

Вечером рыбу делили на всех. Хенут проверила одежду Хори, понюхала её и посмотрела на мужа.

— Упал? — спросила она.

Нахт развёл руками.

— Встал.

Хенут хотела рассердиться, но Хори уже пересказывал ей разговор краба, и она повернулась к Беку с таким лицом, что оба мужчины поспешили заняться рыбой.

Сенеб заснул у стены, не дождавшись конца ужина. Сквозь сон услышал, как отец сказал, что придётся его нести.

— Тяжёлый стал, — ответил Нахт.

— Ещё нет, — сказал Бек.

Глава 3 Поле для умершего

До остановки работы Бек поднимался затемно. На улице ещё не различали лиц; люди узнавали друг друга по голосам и по тому, как ступают. У одного звякало в сумке, другой кашлял, третий постоянно наступал на камни и начинал ругаться ещё прежде, чем совсем проснётся. Бек шёл молча. Дома оставался сын, сонный, сердитый, не желавший отпускать его с первого слова.

Подъём забирал дыхание. Впереди светлела полоса неба над скалами. Когда солнце выходило, оно сперва ложилось на верхние края камня, а люди ещё шли в прохладе между стенами. Бек любил эти несколько мгновений. Позже станет жарко, потом не останется времени смотреть вверх. Он поправлял ремень и старался не думать, чем сегодня накормит мальчика после возвращения.

У работы всё начиналось с проверки. Где осыпалось, что успели убрать, какой край можно тронуть, а какой ещё держит лишнее. Бек проводил ладонью по камню. Подушечки пальцев давно утратили чувствительность к мелким царапинам, но разницу поверхности он ощущал сразу. Шероховатое цепляло, гладкое уходило из-под руки. Он выбирал точку, ставил орудие, прищуривался.

Первый удар всегда получался громче, чем ожидал. Потом ухо привыкало. Из глубины отвечали другие удары, с разной частотой, и постепенно в этом шуме появлялся порядок. Бек узнавал, кто спешит, кто остановился поправить инструмент, кто упёрся в трудное место и сердится. Иногда ему казалось, что можно работать с закрытыми глазами, ориентируясь только на этот глухой разговор.

Пыль лезла в рот, оседала в складках возле глаз. Он выплёвывал, вытирал губы тыльной стороной ладони. Воду берегли, но сегодня молодой работник выпил свою слишком быстро и теперь всё поглядывал на чужие сосуды. Бек отдал ему немного. Ничего не сказал, хотя сам терпеть не мог людей, которые не умеют рассчитать простое.

На одном месте инструмент повело. Край откололся не там, где нужно. Бек замер, посмотрел, оценил, что осталось. Первым движением было ударить сильнее, наказать камень за упрямство. Он отвёл руку. Положил орудие, сел, дождался, пока перестанут дрожать пальцы. Отец когда-то говорил, что камню всё равно, насколько ты сердитый; ему достанется один удар, а тебе потом весь день исправлять. Бек давно не вспоминал эти слова. Теперь повторил про себя и принялся исправлять.

К полудню болели плечи. На старой царапине разошлась кожа, и ремень начал натирать именно там. Во время короткого отдыха Бек снял его, посмотрел на след, опять надел. Рядом говорили о выдаче, о том, кто ходил спрашивать и что услышал. Никто не говорил ничего нового. От повторения голод не становился меньше.

Возвращаясь, он подобрал короткий обрезок дерева, оставшийся после чужой работы. Покрутил, проверил ногтем, нет ли трещины. Из него могла получиться маленькая вещь, которую приятно держать в руках. Сенебу теперь всё казалось слишком детским. Хори обрадовался бы. Бек убрал обрезок в сумку, поднял голову и увидел внизу дома. Над одним шёл дым. Он попытался угадать, у кого уже готовят, и прибавил шаг.

* * *

За несколько дней до того, как кончился хлеб, у Нахта был заказ, о котором он не любил рассказывать Хенут: нужно было поправить роспись в небольшой погребальной часовне. Заказчик хотел добавить больше хлебов на столе перед покойным и заменить имя родственника, с которым поссорился.

Хенут помнила прежнюю работу в этом доме: за неё рассчитались не сразу и не полностью. Нахт пообещал больше не ходить, но теперь сын умершего прислал за ним и велел поправить старую роспись. Заодно можно было спросить про остаток платы. Нахт надеялся вернуться с чем-нибудь, прежде чем жена начнёт расспрашивать.

Нахт взял Сенеба помочь растереть краску. Хори не смог идти — снова жарило. Перед выходом он попросил нарисовать ему рыбу.

— Большую?

— Чтобы съесть.

Нахт пообещал и засунул за пояс чистый обломок известняка.

Часовня была тесной. Сенеб раньше думал, что внутри должно пахнуть мёртвым человеком. Пахло пылью, краской и немного мышами, как в кладовой. Он разочаровался и сразу почувствовал вину за разочарование.

На стене мужчина стоял рядом с женой. Лица у обоих были спокойные, молодые. Сенеб видел живую женщину, когда они входили: она сидела под навесом, опираясь на палку, и просила служанку не оставлять сосуд на солнце.

— Здесь она другая, — сказал он.

— Здесь она такой останется.

Нахт провёл пальцем по непоправленному месту, наклонил голову.

— Держи чашку ровно.

Сенеб взялся обеими руками. На стене росли деревья, которых он не знал. Мужчина ловил птиц, потом тот же мужчина сидел за столом, потом шёл по полю. Везде был живой, хотя ради него всё это рисовали потому, что он умер.

— А ему не надоест одно и то же делать?

Нахт обернулся.

— Тебе есть каждый день надоело?

Сенеб подумал и покачал головой.

— Вот.

Прежде чем взяться за рисунок, Нахт очистил стену. Внизу краска отставала тонкими чешуйками. Он снимал только то, что уже не держалось, а Сенеб подставлял обломок и смотрел, как исчезает край нарисованной одежды. От дыхания чешуйки взлетали. Приходилось отворачиваться, прижимать губы, стоять неподвижно, хотя затекали колени.

Свет попадал в часовню узкой полосой. То, что у двери казалось светлым, в глубине становилось серым. Нахт несколько раз выходил наружу с приготовленной краской, проверял её и возвращался. Сенеб тащился следом, бережно обхватив чашку. На солнце вода в ней просвечивала; в помещении казалась густой и тёмной.

В одном месте стена осыпалась сильнее. Нахт попросил достать из сумки свёрток, смочил поверхность и начал выравнивать. Его пальцы двигались иначе, чем с кистью: жёстко, с нажимом. Сенеб раньше думал, что рисовальщик только сидит и проводит линии. Теперь у него самого тянуло плечи, ладони липли, а работа всё ещё не дошла до рисунка.

Под потолком кто-то зашуршал. Мальчик поднял голову, увидел в углу движение, отступил и ударил пяткой сосуд. Нахт успел схватить его за локоть. Вода плеснула на пол, но чашка осталась в руках. Из-за стены выскочила маленькая мышь, перебежала через полосу света и исчезла под порогом.

Нахт не стал смеяться. Забрал чашку, поставил повыше и заставил Сенеба сесть. Сам поднял упавшую ткань. В этот момент мальчик заметил, что у взрослого тоже дрожит рука: слишком долго держал её над головой. Нахт разжал пальцы, согнул, подождал и опять взялся за край стены.

Позже, когда участок просох, он начал восстанавливать линии. Сенеб видел, как точно ложатся рядом ступни, подолы, руки. На одной кисти было слишком много пальцев. Нахт заметил сам, стёр лишний и несколько мгновений сидел, глядя на пустое место. Потом коротко выдохнул и продолжил.

Мальчик перестал спрашивать, скоро ли домой. Он приносил воду, отодвигал сумку, собирал мелкие камни, чтобы не попали под босую ступню. Когда Нахт попросил придержать край дощечки, Сенеб уже знал, куда встать, чтобы не загородить свет. Это знание радовало его больше, чем красивая фигура на стене: на фигуру он мог только смотреть, а здесь без него было бы немного труднее.