Хлеб для живых

Позднее пришёл заказчик. Это был сын умершего, человек с маленькой красной складкой на переносице. Он остановился перед надписью и показал на имя.

— Вот это убрать.

Нахт положил кисть.

— Можно закрыть краской.

— Я сказал убрать.

Мужчина прошёл по комнате, проверяя, не забыли ли его других распоряжений. Сенеб отступил к стене с чашкой в руках. Заказчик задел его плечом. Красная вода выплеснулась на ступню.

Когда человек ушёл, Нахт долго смотрел на имя.

— Почему он не хочет, чтобы его брат здесь был? — спросил Сенеб.

— Потому что брат забрал себе больше, чем следовало.

— А этот правильно забрал?

Нахт посмотрел на него почти весело.

— Этот мне платит.

Он взял орудие и начал снимать тонкий слой. Сенеб следил за крошечными сколами. Одного родственника становилось меньше. Остальные продолжали сидеть за столом.

Когда они вышли, старуха всё ещё была под навесом. Она поманила Нахта. Он нагнулся, выслушал. Потом попросил Сенеба подождать и вернулся в часовню один.

На обратном пути мальчик не выдержал.

— Ты имя обратно сделал?

— Она попросила пока не трогать.

— А сын?

— Скажу, не успел.

Сенеб посмотрел на его сумку.

— Ты же успел.

Нахт некоторое время молчал.

— Смотрела бы она потом на пустое место. Каждый раз. Хлеб принесёт и посмотрит.

Сенеб шёл, думая об оставшихся на стене людях. Они сидели рядом так близко, будто никогда не ссорились.

У дома их ждала соседка. Хенут послала её поискать мужа. У Хори опять поднялся жар, и пришёл человек, знавший средства от болезней.

Нахт сразу ускорил шаг.

Сенеб бежал рядом. В комнате было душно. Возле Хори лежал маленький амулет; мальчик всё время трогал его, не открывая глаз. Хенут задавала пришедшему вопросы, а тот отвечал не на все. Просил показать, что ребёнок ел, как спал, давно ли начался кашель. Потом растёр что-то в чашке и велел принести воды.

Сенеб стоял у стены с сумкой. Он боялся поставить её: вдруг сейчас она понадобится.

Когда пришедший ушёл, Хенут присела возле сына. Попыталась дать ему пить. Тот выплюнул горькую жидкость и заплакал.

Нахт достал обломок известняка. На нём была рыба с круглым животом и смешным открытым ртом.

— Держи. Сам просил.

Хори посмотрел на рисунок, потом на отца.

— Это не такая.

— Какая не такая?

— Которую съесть.

Средство осталось на дне чашки тёмной полосой. Хенут соскребла её, попыталась развести ещё раз. Нахт сказал, что мальчик всё равно не выпьет.

— Тогда чего сидишь?

Он поднял на неё глаза.

— Что сделать?

— Не знаю.

Слово прозвучало сердито, почти как обвинение. Хенут убрала чашку, поднялась за водой. Сенеб подвинул сумку, чтобы она не споткнулась.

Пришедший забрал с собой кусок полотна. Прежде оно лежало в свёртке вместе с лучшей одеждой. Хенут отрезала щедро, а когда человек ушёл, стала пересчитывать оставшееся, будто могла таким способом вернуть нужную длину.

Нахт взял ткань у неё из рук.

— Я ещё заработаю.

— Сначала получи то, что заработал.

Он сложил свёрток. Хенут сразу переложила: у него край завернулся наружу.

Хори открыл глаза.

— Вы ругаетесь?

Они оба повернулись к нему.

— Отец не умеет складывать, — сказала Хенут.

Мальчик посмотрел на свёрток. Подозвал Нахта пальцем. Тот наклонился, и Хори что-то прошептал ему в ухо.

— Не скажу, — ответил Нахт.

Хори закрыл глаза, довольный. Сенеб хотел узнать, что именно, но Нахт уже поднялся.

Позже, когда Хенут вышла, тот рассказал: сын велел спрятать от матери рисунок рыбы, раз она всё равно сердится. Сенеб рассмеялся. Хори услышал, открыл глаза и сердито уставился на отца: обещал же не говорить.

Это была обычная маленькая ссора. Через несколько минут её забыли. Хенут вернулась, поправила сыну ткань под головой, спросила, не холодно ли. Он сказал, что жарко, потом сразу — что холодно.

Она снова позвала мужа.

Сенеб стоял возле двери и слушал, как они решают, кого ещё можно попросить прийти. Имя одного человека Хенут отвергла: тот в прошлый раз ничего не сделал. На другого не хватало припасов. Нахт предложил отдать часть того, что должен Бек, когда вернёт.

— Ему самому нечем кормить мальчика, — сказала Хенут.

Сенеб захотел уйти, но она уже увидела его.

— Сенеб, возьми рисунок. Положи на полку. Затопчем ещё.

Он взял рыбу. Поднёс к Хори, чтобы тот тоже посмотрел. Мальчик отвернулся: обида на отца ещё не прошла.

Сенеб положил камень рисунком к стене. Потом подумал и перевернул. Если Хори захочет, пусть видит со своего места.

Нахт вернулся к свёртку, взял инструмент, который мог бы отдать за помощь, повертел в руках. Хенут смотрела на него. Ничего не сказала.

Он убрал инструмент обратно. Без него нельзя было работать.

Нахт присел рядом с женой. Сенеб поставил сумку на пол. Никто этого не заметил.

На стене за спиной Хенут темнело старое пятно копоти. Сенеб подумал, что Нахт мог бы нарисовать здесь стол. Большой. Чтобы на нём было всё, что они любят.

Но вслух не сказал.

Глава 4 Утро без работы

На следующий день после обеда с луковицей мужчины не пошли в долину.

Сенеб узнал об этом по звуку. Обычно за стеной сперва начинали ругаться из-за осла, потом стучали сосуды, потом голоса уходили вверх по тропе. Сегодня голоса оставались на месте.

Отец затягивал пояс.

— Ты тоже пойдёшь? — спросил Сенеб.

— Пойду.

— А работать?

Бек сел перед ним на корточки. У него треснула кожа на нижней губе. Когда он улыбался, трещина расходилась.

— Мы попросим то, что нам должны.

— А если не дадут?

Отец потёр лицо ладонями.

— Тогда попросим ещё.

Он говорил спокойно, но завязал пояс дважды: первый узел всё время распускался у него в пальцах.

У Хенут с утра пахло дымом и кислым тестом. Хори лежал в глубине комнаты. Нахт ушёл вместе с остальными, и она злилась на вещи: на треснувший кувшин, на плохо скрученную нить, на дверь, которая цепляла пол.

Сенеб взял у неё из рук веретено. На костяной головке не хватало края.

— Я могу это починить.

— Можешь не потерять.

Он сел на пороге, стал обводить пальцем скол. Веретено постукивало о камень. Из глубины комнаты Хори попросил перестать.

Днём пришли женщины. Они разговаривали быстро, прислушиваясь к улице. Сенеб понял, что мужчины сели возле храма и отказываются уходить. Кто-то обещал зерно. Кто-то велел ждать распоряжения.

— Они там сидят, а дети здесь, — сказала Хенут.

— Наши тоже здесь, — ответила соседка.

Хенут посмотрела на неё и промолчала.

Женщины ещё посидели. Одна обещала принести немного чечевицы, другая спросила, нельзя ли занять у них муки. Хенут показала пустую чашу. Просившая заглянула, будто там могло остаться то, чего хозяйка не заметила.

Сатия пришла последней. У неё была недошитая одежда, которую Хенут обещала закончить. Она взяла работу с собой, сказала, что подождать можно. Хенут остановила её у двери.

— Кто у тебя дома?

Сатия перечислила детей. Старшая уже могла помочь, маленького не оставляли одного.

— Посиди у Хори. Мне спуститься надо.

Она завернула одежду заново, достала из ниши небольшую заколку для волос. Сенеб видел её прежде только по особым дням. Дерево было тёмное, с гладкой резной головкой; Хенут любила проводить по ней большим пальцем, когда поправляла причёску.

Теперь положила в свёрток и позвала мальчика.

У дороги её знали. Женщина, менявшая припасы на ткань и мелкие вещи, сначала отказалась даже разворачивать свёрток: уже видела, что там нет полотна. Хенут сама положила заколку перед ней.

— За это немного дам, — сказала женщина.

— Посмотри сначала.

Та посмотрела. Покрутила, подёргала резную головку. Сенебу захотелось отнять вещь: Хенут никогда не обращалась с нею так грубо.

Зерно отмерили маленькой чашкой. Хенут пересыпала в ладонь, разжала пальцы. Несколько тёмных крупинок упали на ткань.

— Ещё раз.

Женщина нахмурилась.

— Что тебе ещё?

— Отмерь без этого.

— У всех такое.

Хенут придвинула чашку обратно. Не повышала голоса, не объясняла, что дома больной сын. Просто ждала. Сенебу стало страшно, что теперь не дадут ничего.

Женщина ссыпала зерно, взяла из другого сосуда. Отмерила чуть меньше, чем в первый раз. Хенут проверила, приняла. Заколку завернули отдельно и убрали под корзину.

На обратном пути свёрток пришлось взять Сенебу. Хенут одной рукой держала волосы, другой подбирала край одежды возле ступеней. Мальчик прижал зерно к груди. Крупинки перекатывались под тканью, и он считал их движение чем-то вроде живого дыхания.

У поворота навстречу вышел осёл с грузом. Вьюки занимали почти весь проход. Хенут отступила к стене, потянула Сенеба за плечо. Он неловко повернулся, задел свёртком выступающий камень. Ткань разошлась по старому шву. Несколько горстей с шорохом ударились о землю.

Мальчик замер. Хенут присела быстрее, чем он успел подумать. Зажала дырку пальцами, отдала ему целый край и начала собирать. Осла придержали. Кто-то сердито попросил не сидеть посреди дороги, потом увидел рассыпанное и замолчал.

Сенеб опустился рядом. Зерно было на виду, совсем близко, но взять его оказалось трудно. Между крупинками лежали острые камешки, комки сухой земли, обрывки волокон. Он хватал всё вместе. Хенут забирала у него, просеивала через пальцы. Мелочь сыпалась обратно. Мальчик смотрел на неё с ужасом: казалось, она выбрасывает то, ради чего они пришли.

Колени обжигало. На ладони с ободранным пальцем налипла пыль. Он хотел сказать, что виноват осёл, но увидел, как Хенут ползёт на коленях к самому краю прохода, и принялся собирать молча. Прохожая женщина поставила свой сосуд, помогла им немного. Потом поднялась и пошла дальше. Сенеб не успел поблагодарить, даже лица не запомнил.

Возвращаясь, она попросила Сенеба подержать волосы. Из них выбилось несколько прядей, и ветер гнал их в рот. Он собрал, пока она завязывала шнурок. Вблизи шея у неё оказалась белее лица, с тонкими складками, которых он раньше не замечал.

— Больно?

— Нет. Выше подними.

Он поднял. Хенут затянула узел, взяла свёрток с зерном.

— Ты Нахту скажешь? — спросил Сенеб.

Она посмотрела на него.

— Он не слепой.

Мальчик понял, что вопрос вышел глупый. Заколку она носила много лет.

Дома Сатия сидела возле Хори и рассказывала, как её маленький проглотил косточку. Мальчик требовал показать, где она теперь. Сатия объясняла, что человека для этого пришлось бы разобрать, а ей он нужен целый.

Хенут остановилась в дверях, дослушала. Сын смеялся, потом закашлялся. Она дала ему воды и принялась за зерно.

Дома зерно перебирали заново. Хенут разложила его тонким слоем, вынимала соринки кончиком ногтя. Она не ругала мальчика. Сенеб ждал, когда начнёт, и от этого ожидания всё никак не мог уйти к Хори. Наконец принёс воды и поставил рядом. Хенут взяла чашку, отпила, ткнула пальцем в место возле него: здесь ещё камень.

Он сел помогать. На ткани постепенно росла маленькая кучка чистого зерна. Всё, что они потеряли, осталось где-то на дороге, смешалось с землёй, и теперь никто не мог бы сказать, сколько именно упало. Сенеб долго искал глазами дырку в свёртке. Хенут подогнула край, проколола иглой и протянула нить. Мальчик следил за каждым стежком, пока отверстие не исчезло.

Молоть пришлось Сенебу. Он сперва обрадовался взрослому поручению. Потом устал и стал часто останавливаться. Хенут подправляла помол, проверяла, не осталось ли крупных частиц. Сатия ушла, всё-таки оставив недошитую одежду: заберёт, когда будет готова, торопиться некуда.

Хори попросил Сенеба не так шуметь.

— Я тебе еду делаю, — ответил тот.

— Всё равно.

Сенеб надавил на камень сильнее. Хенут перехватила его руку.

— Себе тоже делаешь. Тише можно.

К вечеру тесто уже подходило. Хенут поставила у порога пустую чашу и велела Сенебу не трогать: понадобится, когда принесут зерно.

Нахт вернулся с маленьким мешком. Взрослые долго пересыпали зерно из сосуда в сосуд и спорили, на сколько домов его хватит. Бек стоял в стороне. Он держал руку за спиной.

Дома Сенеб увидел на его запястье кровь.

— Упал?

— Ободрал.

— На камне?

— На человеке.

Бек отмыл руку и лёг, не поев. Сенеб долго слушал его дыхание. Он знал: отец не спит. Когда Бек спал, воздух тихо свистел у него в носу.

Глава 5 У стены храма

Бек ударил стражника не ради зерна.

Утром того дня, когда мужчины отказались идти на работу, он надеялся вернуться домой раньше обычного. Сенеб останется у Хенут, а он успеет закончить ручку для соседа, отнести её и получить обещанное. Он даже взял нужный кусок дерева, хотя, выходя с остальными, чувствовал, что возвращение может оказаться не таким скорым.

Они шли вместе. Кто-то громко повторял, что голоден, кто-то молчал. Старый каменотёс держал ладонь на животе. Он привык затягивать пояс перед работой и теперь всё поправлял его, хотя ничего тяжёлого поднимать не собирался.

Бек знал почти каждого. Не всех любил. Один постоянно жаловался, другой просил в долг и забывал, третий однажды унизил его при начальнике. Но сегодня они шли рядом, и выяснять, кого из них он любит, было некогда.

Возле храма сели в тени стены. Тень была узкая; места не хватало, и начался обычный спор, кто пришёл первым. Бек хотел съязвить, но посмотрел на старика и подвинулся сам.

Пришёл писец. Выслушал. Сказал, что надо говорить по одному.

Нахт поднялся и объяснил: дома нет припасов. Выданного не хватило. Люди не могут работать с пустыми руками и пустыми животами. Он говорил медленно, выбирая слова. Бек смотрел на него с неожиданным уважением. Дома Нахт часто спотыкался о собственную шутку и начинал сначала; здесь будто заранее знал, где закончится каждая фраза.

Писец сделал несколько отметок и попросил не заслонять свет. Люди отодвинулись.

Бек до этого дня несколько раз мысленно объяснял себе, что скажет распорядителю. Он будет говорить спокойно. Назовёт, сколько не получено, напомнит, какую работу они сделали, спросит, когда ждать. Всё это казалось достаточно простым, пока не пришлось стоять возле человека, который сам ничего не мог выдать.

Писец велел ждать. Слова оставались теми же, что вчера, что несколькими днями раньше. Только сегодня на них должны были ответить сразу многие.

— Мы уже ждали, — сказал Пасер.

Человек повернулся к нему, попросил не мешать записывать. Пасер зашёл с другой стороны, чтобы видеть, что тот пишет. Начался новый спор. Нахт встал между ними, сказал, что все услышали: сейчас запишут, потом передадут.

Бек увидел, как приятель бережёт чужую тростинку от толчка. Когда-то Нахт так же заслонял кисть, которой Сенеб хотел нарисовать на полу. Бек тогда посмеялся. Сейчас стало неприятно: выходит, они ещё и заботиться должны, чтобы их просьбу записали удобно.

Он ушёл к краю тени. Попробовал закончить взятую с собой заготовку. Дерево не слушалось: пальцы были влажными, инструмент соскальзывал. Рядом уселся Тети, попросил не сорить на него.

— Место выбери другое.

— Ты и выбери. Я сижу.

Бек хотел ответить, но передумал. Собрал стружки в ладонь. Несколько упали на одежду Тети, тот стряхнул, уже без злости. Они сидели бок о бок, глядя на закрытую дверь.

Нахт подошёл позже. Сел с другой стороны. Бек заметил у него на локте белое пятно: утром торопился и не отмыл.

— Ты бы домой сходил, — сказал он. — К Хори.

— А здесь кто останется?

— Мы останемся.

Нахт покачал головой.

— Домой пустой прийти — что сказать?

Бек перестал трогать заготовку. Он знал, как это бывает: человек ещё не вошёл, а в доме уже слышно, принёс он что-нибудь или нет. Сын смотрит на сумку раньше, чем на лицо. Потом спохватывается, спрашивает о работе, старается сделать вид, что встречал тебя самого.

— Я ей должен, — сказал Нахт.

— Ей?

— Не получилось с заказом. Часть отдали за другое. Она ждала.

Бек обтёр инструмент о пояс.

— Ты не нарочно.

Нахт пожал плечами. К дому всё равно предстояло возвращаться.

Пасер позвал их: спрашивали имена. Бек встал, пошёл отвечать. Писец поднял глаза, попросил назвать отца. Потом посмотрел на остальных, повторяя те же вопросы.

На минуту Беку стало легче. Раз спрашивают, значит, что-то двигается. Он ответил громко, ясно. Услышав своё имя в пересказе, решил, что теперь его точно не забудут.

К полудню тень переместилась. Старый каменотёс перестал поправлять пояс и просто лёг. Мужчины молчали. Тот, кого Бек не любил за забытые долги, достал остаток хлеба, отломил старику, потом завернул обратно так, чтобы никто не видел, сколько осталось.

Бек вспомнил Хенут с крошками возле очага.

Припасы привезли ближе к вечеру. Оказалось, не всё, не на всех и не оттуда, откуда должны были. Начали делить. Часть людей осталась ждать продолжения, часть пошла узнать, почему возле соседнего двора мешки есть, а выдавать их нельзя.

Бек пошёл с ними.

Нахт окликнул его. Он отмахнулся. Потом вспоминал этот жест в помещении у загонов: мог бы остановиться, забрать выделенное, уйти к сыну. Никто не заставлял идти дальше.

Перед складским двором было душнее, чем у храма. Стены не давали ветру пройти, люди теснились, нагретая пыль висела между лицами. Бек попробовал повернуть голову и обнаружил, что не может: чужое плечо упиралось в подбородок. Позади требовали пропустить вперёд. Впереди велели отойти. Отойти было некуда.

Из открытых ворот пахло сухим зерном. Этот запах злил сильнее слов. Бек видел тёмную полосу на мешке, чужую ладонь, быстро развязывавшую горловину. Кто-то внутри протаскивал груз дальше, в тень. Снаружи поднялся крик: уносят. Бек не знал, уносили ли на самом деле или просто перекладывали, но сразу захотел пробиться к воротам и увидеть своими глазами.

Спереди оступился молодой мужчина. Люди качнулись. Бек успел подхватить его под мышку и поднять, хотя тому, кажется, было удобнее опуститься на корточки. На затылке молодого выступил пот. Он всё повторял, что ему только спросить, словно имел право пройти потому, что не собирался ничего требовать.

Бек вытолкнул его в сторону. Пальцы захватили край собственной рубашки, ткань треснула у шва. Он увидел короткую белую нитку и неожиданно вспомнил Ипет: утром она обязательно заметила бы разрыв, заставила снять и стоять, пока не зашьёт. Теперь разрыв останется до тех пор, пока Хенут не спросит, не легче ли ему ходить вовсе без одежды.

Пасер уже спорил у верёвки. Тети стоял чуть дальше, держал ладони перед собой, как держат возле пугливого животного. Бек попытался добраться до них. Под ногой скользнул пустой черепок. Он пнул его к стене, почувствовал, как край режет подошву сандалии, и выругался так громко, что соседний мужчина обернулся.

Бек ещё мог уйти. Проход вдоль стены оставался свободным. Там было тесно и пахло мочой, но можно было протиснуться, выбраться к дороге, вернуться за долей, которую уже делили. Он даже повернулся туда. Затем услышал сухой голос стражника и увидел старого каменотёса, протягивавшего руку за водой.

Позднее Бек не сумел бы объяснить, почему остался. Самого старика он не особенно любил: тот вечно лез с советами и мешал работать. Но сейчас его голая рука дрожала возле ограждения, за которым было всё, что им обещали, и Бек перестал смотреть на свободный проход.

Возле складского двора стояла стража. Пасер спорил, показывая на открытые ворота. Тети говорил, что нужно позвать распорядителя. Кто-то сзади толкнул, и Бек оказался слишком близко к человеку с палкой.

Старый каменотёс тоже подошёл. Попросил воды.

Стражник велел отойти.

Старик не услышал или не понял. Подался вперёд, ухватился за край ограждения. Палка ударила его по руке. Он закричал, съехал на землю, и Бек ударил раньше, чем успел решить.

Человек пошатнулся. Бек почувствовал под кулаком зубы, режущие кожу. Ударил ещё раз — уже решив, уже понимая.

Потом их толкали, кто-то рванул верёвку, упал сосуд. Пасер оказался внутри двора. Один мешок вытащили, другой зацепился. Бек держал стражника за одежду, пока Тети не ударил его самого по плечу.

— Отпусти. Хватит.

Он отпустил.

Когда всё закончилось, у него болела рука. Ладонь липла. Мешок, который вынесли, уже делили. Нахт стоял поодаль и смотрел на него так, что Бек не подошёл.

Он не испытывал гордости. Старика уводили, прижимая руку к груди. Стражник сидел возле стены и сплёвывал кровь. Ещё утром все эти люди встали, собираясь прожить обычный день.

Бек спрятал руку за спину.

Дома вымыл её. Сенеб спросил, обо что ободрал. Бек ответил: о человека. Сын не понял, и он не стал объяснять.

Он лёг и спрятал больную руку под край циновки. Сенеб дышал слишком ровно. Бек знал, что сын не спит, но не стал заговаривать: не мог ещё объяснить ему, почему после второго удара легче не стало.

Глава 6 Пока не остыл

Ночью в дверь постучал Нахт.

Они разговаривали возле стены, думая, что мальчик спит.

— Ты ударил стражника, — сказал Нахт.

— Он ударил старика.

— Ты меня слышишь?

— Слышу. Не кричи.

Потом долго было тихо.

— Уйди на несколько дней, — сказал Нахт. — Пока не уляжется.

— А мальчик?

— У нас побудет.

Сенеб закрыл глаза, когда отец вошёл. Он боялся, что его заставят выбирать: идти с отцом или остаться в доме, где лежал больной Хори.

Утром Нахт вернулся к ним. Сенеб уже поднялся со своей циновки. Нахт держал пустую сумку. Бек сидел на пороге и перетягивал ремень на сандалии.

Они говорили негромко. Сенебу велели собрать одежду и взять то, без чего он не обойдётся. Он не знал, сколько вещей понадобится на несколько дней. Сначала взял слишком много, потом рассердился и высыпал всё обратно.

Отец вошёл, присел рядом.

— Рубашку возьми. Одеяло я потом принесу.

— Ты куда пойдёшь?

Бек посмотрел на дверь, где ждал Нахт.

— Недалеко.

— Тогда я с тобой.

— Там тебе нечего делать.

Сенеб схватил рубашку. Отец потянул край, мальчик не отпустил. Некоторое время они держались за одну ткань, и ни один не мог сделать следующий шаг.

— Я не маленький, — сказал Сенеб.

— Знаю.

— Ты всегда так говоришь.

Бек отпустил. Сел на пол, прислонившись к стене. Сенеб стоял перед ним с рубашкой, которую теперь некому было отдавать.

— Я бы тебя взял, если бы можно было, — сказал отец.

Мальчик отвернулся. Нахт за дверью пошевелился, кашлянул.

Бек встал и начал собирать свои вещи. Кусок одежды, инструмент, маленький свёрток из ниши. Его завернул осторожнее остальных. Подал Нахту, тот положил в сумку. Сенеб хотел спросить, что там, но отец опять занялся сандалией, и слова застряли.

Потом Бек отыскал мальчикову рубашку, вывернул, проверил край. Оттуда торчала нить. Он потянул, понял, что сейчас распустит шов, обкусил и пригладил.

— У Хенут попроси, чтобы подшила.

— Сам попроси.

Отец подержал рубашку перед собой и кивнул.

Они вышли, оставив воду возле стены. Сенеб заметил и вернулся, чтобы накрыть сосуд: иначе налетят мухи. Бек ждал на улице. Мальчик нарочно возился дольше, чем требовалось. Хотелось, чтобы отец окликнул его сердито, поторопил. Тогда можно было бы сердиться в ответ.

Но тот не окликнул.

К Хенут Бек отвёл его сам.

— Я скоро.

— Куда?

— По делу.

Сенеб смотрел на отцовские сандалии. Один ремешок был новый, другой старый. Ему захотелось сказать что-нибудь такое, от чего взрослые перестанут говорить чужими голосами.

— Ты лук принеси.

— Принесу.

— Целый.

— Целый.

Бек потрепал его по голове. Потом опустил руку и поправил ворот его рубашки, хотя поправлять было нечего.

Через два дня Хенут послала Сенеба отнести отцу еду. Она не сказала места. Нахт показал тропу и велел никому не рассказывать.

Тропа поднималась за последними домами, потом уходила в сторону старых стен. Нахт прежде показал поворот, велел держаться нижнего края и не срезать через камни. Пока взрослый стоял рядом, дорога казалась простой. В одиночестве Сенеб сразу увидел несколько одинаковых мест, где можно было свернуть.

Он остановился возле первого, посмотрел назад. Между домами двигались люди; отсюда улица была похожа на глубокую трещину. Оттуда никто не следил за ним. Это одновременно радовало и пугало. Сенеб подтянул свёрток, пошёл дальше, нарочно не оглядываясь.

За стеной пахло горячим камнем. Ветер шевелил сухой сор, гнал его вдоль земли. Под одной плитой лежала тень, похожая на узкую воду. Сенеб подставил туда больную пятку, хотя она уже почти зажила. Отдохнул и сразу решил, что отец рассердится: еда остынет, а он тут стоит.