Режим правки

– Ещё не проверила, – с улыбкой произнесла Светлана Михайловна. – Беги домой, завтра на уроке всё узнаешь.

Я сделал расстроенное лицо, будто бы услышанное меня сильно огорчило, попрощался с математичкой и на плохо гнущихся ногах вышел из класса. Только в коридоре мне удалось нормально вдохнуть и нормально выдохнуть – сердце колотилось, как стиральная машина на «отжиме». А спустя минуту я уже был в туалете и на последней странице первой попавшейся в портфеле тетрадки записывал заветный адрес – это была первая в этой истории победа, которую мне ещё предстояло развить. Или запороть.

С того момента я принялся писать Кате письмо. Дело это оказалось мне совершенно новым и непонятным. Что писать? О чём писать? «О снах? О книгах?» Да я понятия не имел, что можно написать любимой девочке!

И хотя тогда законы диалектики мне были не ведомы, я, тем не менее, решил взять количеством. Если мне не изменяет память, я накатал порядка пятнадцати-двадцати вариантов послания, один из которых каким-то образом попал в «Журавлёнка». К сожалению, ни один из написанных мной шедевров эпистолярного жанра так не был отправлен. Вы спросите, почему? Да потому что я попросту не решился это сделать. В смысле, сдрейфил.

– А, проще говоря, зассал, – произнёс я вслух.

Проблема была в том, что мне категорически не нравилось то, что выходило из-под моего пера. То есть, когда я писал письмо, его содержание казалось мне очень даже неплохим, а иногда и просто гениальным, но по прошествии некоторого времени я понимал, что написал очередную фигню. Я просто не мог это отправить адресату. Мне было стыдно…

Хотите знать, что было дальше? Извольте: время шло, а Катя так и не появлялась в школе. Я упражнялся в эпистолярном своём, прости, господи, онанизме, пока спустя два месяца с момента её исчезновения, не узнал от той самой Ленки Шишкиной, что произошло то, чего я боялся изначально – Катя с родителями переехала в какой-то другой город. Помню, я чуть не хлопнулся в обморок, когда новость эта дошла, наконец, до моего неокрепшего мозга. Ленка испуганно посмотрела на меня и поинтересовалась, всё ли у меня в порядке. Я ответил, что лучше не бывает, хотя сам был близок к немедленному отлёту в Страну Вечной Охоты. Надо ли говорить, что я не спросил, в какую именно школу перевели Катю, и почему так получилось.

Горю моему не было конца. Я не мог представить, как с этим жить дальше, да и вообще как дальше жить. Придя домой из музыкальной школы, я разревелся, как маленький. Это был провал, это был конец. Я переживал удар долго и тяжело – буквально рвал себя на части собственными зубами. Это заметили мои родители, но на все их расспросы я отвечал уклончиво – посылая их куда подальше, за что впоследствии мне было невероятно стыдно. Но потом случилось неизбежное – моя любовь начала постепенно улетучиваться, как воздух из худого воздушного шарика. Она ещё жгла изнутри, но со временем я стал замечать, что вспоминаю о Кате всё реже и реже, и воспоминания эти уже не сжимают грудь так, как раньше. А в один прекрасный момент перестал о ней думать вообще. Раз – и всё. Наверное, я просто вырос из своей детской любви, как из старых кроссовок.

Это был конец истории. Что называется, CUT.

«Интересно, а где она сейчас? – подумал я, вернувшись из прошлого в собственное кресло. – Как выглядит, чем занимается?»

Я посмотрел как бы внутрь себя и понял, что не вспоминал о ней все эти годы, хотя о других моих бывших думал регулярно и имел обо всех довольно точные сведения (в основном, благодаря болтливым знакомым и социальным сетям). И это озадачивало. Такая была любовь, и так бесследно всё исчезло.

А вот что было бы, если бы я отправил письмо по заветному адресу и получил бы положительный ответ? Вот что было бы тогда? Стали бы мы с Катей встречаться или нет? Переросла бы детская влюблённость в глубокое взрослое чувство, ради которого, по мнению некоторых мастеров художественного слова стоит коптить небо на этой планете, в смысле, жить? Или, всё-таки, нет? Понятно, что ответить на этот вопрос было невозможно. Как и любая другая нереализованная возможность эта так и осталась всего лишь нереализованной возможностью… И осознание этого убивало.

Я посидел немного, слушая шум внутри собственной головы, потом посидел ещё, и вдруг оттуда донеслось:

– А почему бы не попробовать сейчас?

Я узнал этот голос, он принадлежал маленькому хвостатому существу красного цвета из моей головы, у которого на голове маленькие рожки, на нижних конечностях – копыта, а на кончике хвоста – острый коготь.

– Ну, так почему бы не попробовать? – снова спросил он.

– А если она замужем? Если у неё куча детей, и она не помещается на трёх стульях?

– А если, нет? – парировал чертёнок. – Вдруг она одинока, хороша собой и жаждет приключений?

– Да она меня, наверное, не помнит, – втянулся в разговор я, – столько лет прошло!

– А вот ты и узнай! – сказал мой оппонент и исчез.

«А ведь и правда, единственный способ это узнать – её найти!» – мысленно заорал я себе в ухо.

Несмотря на кажущуюся простоту, эта нехитрая мысль в буквальном смысле слова сразила меня наповал. Я вырвал свою задницу из тёплых объятий кресла, вернулся на рабочее место и полез в интернет. Забил в поисковой строке браузера её имя, фамилию и отчество в кавычках и… ничего не нашёл. Вообще ничего. Как говориться: «в списках не значится». Попробовал ещё, набирал в поиске рядом с её фамилией название города, где мы выросли, потом бегло потрусил соцсети, искал по картинкам, надеясь, что смогу узнать её через столько лет, потратил на это занятие уйму времени, но так ничего и не нашёл.

Я отъехал вместе со стулом от экрана, завёл руки за голову и уставился в покрытый трещинами потолок. Было понятно, что быстро найти её не получится. Начнём с того, что у неё теперь, наверняка, другая фамилия, это раз. Жить она может где угодно, в том числе и за границей, это два. И, самое главное, за прошедшие с момента нашей последней встречи двадцать с лишним лет она могла запросто измениться до неузнаваемости…

«Самое паршивое, – думал я, – что у меня очень скудные данные для поиска. Что вообще мне известно? Имя, отчество и фамилия (которая, скорее всего, уже сменена) и ещё адрес…»

Тут Меня словно укололи шпагой в самое уязвимое место.

– А какой у неё был адрес? – произнёс я вслух, понимая, что его-то я и не помню.

Точнее, помнил я только улицу – Лубашевского – а дом и квартиру – нет. Вообще. Я напряг память, я обхватил руками голову, я потёр виски одеколоном, но всё тщетно. Представляете, адрес, добытый в своё время с таким трудом, оказался потерян в глубинах моей дырявой памяти, погребён под наслоениями всякой ненужной информационной ерунды и мыслительного шлака! Это было немыслимо! Видимо, старость, которая, как известно, не радость, уже дотянулась до меня своей дряхлой, но твёрдой рукой.

Мне, конечно же, вспомнился анекдот про провалы в памяти, но смеяться при этом не хотелось.

«Это оплеуха от времени, не более», – подумал я и бросил взгляд на часы, и – о, ужас! – была уже почти половина двенадцатого, а у меня, в моём дурдоме под названием «Любовный карамболь – 2» не то, что конь, вообще никто по-настоящему не валялся!

Я бросил всё и чудовищным усилием воли заставил себя вернуться за компьютер. Там я, не отрываясь, как будто мне надо было завтра сдавать редактору весь сценарий, напечатал шесть страниц, на которых Вадим успел прийти домой и довольно посредственно отбрехаться от жены по поводу своего долгого отсутствия (жена что-то заподозрила, но тему развивать не стала), а Олеся в это время позвонила маме и утвердилась в своём решении залететь от Вадима, с целью увести того из семьи (дура набитая, обыкновенная, 1 шт.).

Очистив таким образом до зеркального блеска собственную совесть, я решил, что теперь имею полное право поесть, тем более что время уже было самое что ни есть обеденное, а завтрак я по своему вечному разгильдяйству пропустил. Я ринулся было к холодильнику с намерением достать оттуда, а после разогреть и с удовольствием употребить остатки вчерашнего плова, но искомого внутри не оказалось. Разочарованию моему не было предела. И даже не потому, что плова в холодильнике не было, а потому, что я забыл о том, что его там нет! А не было его там потому, что я его съел вчера на ужин, нарушив, таким образом, данное самому себе обещание не есть на ночь жирное…

Готовить совершенно не хотелось, поэтому я предпринял обычный для таких случаев манёвр – оделся, вышел из дома, пересёк заставленный машинами двор и вошёл в знакомое и проверенное заведение со странным названием: «Пространство и время».

«Пространство и время»

Внутри заведения меня окутал тёплый съестной аромат, запотевшие очки сделали окружающий мир мягче, и настроение моё моментально улучшилось. Я взял из стопки пустой поднос и пристроился в хвост небольшой очереди таких же, как и я – голодных обитателей северного мегаполиса.

«Всё-таки великая вещь – сытый желудок, думал я, уже сидя за столиком, рассчитанным на двоих. – Стоит человеку поесть, и он из дёрганного невротика мгновенно превращается в довольного жизнью бюргера, и нет ему уже ни до чего нет дела, кроме, может быть, как до отсутствия зубочисток в столовом наборе…»

Я с удовольствием поглотил фирменный рыбный салат, предварительно посыпав его мелкими сухариками из забавной баночки, которая здесь полная всегда стоит на раздаче; затем расправился с первым блюдом – очень приличной для общепита солянкой, налитой в милую моему сердцу расписную пиалу, беспричинно называемую некоторыми несознательными москвичами супницей, после чего сделал небольшой антракт – я всегда делаю небольшой перерывчик между первым и вторым, так уж повелось.

Я откинулся на мягкую спинку диванчика, на котором сидел, и окинул взором окрестности. Взгляд мой поблуждал сначала по интерьеру, немного задержался на маленькой девушке в белом поварском колпаке, шустро работающей на раздаче, а после прошёлся по посетителям, многие из которых были мне знакомы в лицо. Вдруг из-за соседнего с моим столика поднялась высокая рыжая девица и, оправив на ходу не по сезону короткую юбку, проследовала в туалет. Я, естественно, проводил её взглядом, отметив про себя, что ноги у неё длинные, каблуки сапог высокие, а колготки или рейтузы имеют весёленькую расцветку «в ромб», как у Арлекина.

Дверь туалета хлопнула, и смотреть стало больше не на что. Мой взгляд, как это обычно бывает, устремился внутрь, то есть в себя. Я стал размышлять о том, что произошло утром: начал с телефонного разговора, продолжил Лёхиной просьбой и когда перешёл к находке на шкафу, в моей голове как-то сама собой собралась картинка: я увидел перед собой сцену школьного актового зала, на которой стояли одетые в самодельные костюмы мои бывшие одноклассники и одноклассницы. Посередине стоял я сам в костюме не то шута, не то менестреля, в руках у меня была гитара.

– Вот сцена, актёры и зрительный зал! – запел я баритональным тенором, которого у меня отродясь не было.

– Играй, менестрель, играй! – подхватили те, кто стоял рядом со мной.

– Спектакль сегодня нас вместе собрал! – продолжил петь я, а ребята снова затянули: – Играй, менестрель, играй!

Дальше мы уже все запели хором:

Король и принцесса, разбойник и шут,

Играй, менестрель, играй!

Для вас в этот вечер на сцене живут,

Играй, менестрель, играй!

Тут я бросил взгляд в зрительный зал и в одном из последних рядом увидел Катю! Она сидела рядом со своей мамой и с улыбкой смотрела на меня. Глаза в глаза. Господи, как она была прекрасна! Боже мой, как же я в неё влюблён! И в её глазах тоже, несомненно, читалась любовь!

Я почувствовал, как у меня сначала защемило, а потом стало заметно чаще биться сердце. Затем появилось чувство жара, задрожали руки, а потом и всё тело. Я не особенно испугался, поскольку подобное со мной уже случалось, набрал в лёгкие побольше воздуха, в попытке подавить приступ, но стало только хуже. Когда ко всему прочему добавилось головокружение и темнота в глазах, я понял, самое время паниковать – открыл рот, чтобы позвать на помощь, но тут всё прошло, как и не было. Более того, мне стало гораздо лучше, чем было до.

– Простите, у вас не занято? – услышал я прилетевшую откуда-то извне фразу.

Я сначала не понял, что фраза эта относится именно ко мне, а не к кому-то другому. Меня ещё не до конца отпустило переживание приступа непонятной дурноты. Только после того, как она, эта фраза, прозвучала второй раз, до меня дошло, что объектом вопроса являюсь именно я.

Я поспешно вывернул глаза наружу и увидел перед собой молодую, слегка взлохмаченную шатенку с подносом в руках. На ней был серый свитер с горлом и джинсы, из бокового кармана которых торчал мобильный телефон. На носу болтались готовые вот-вот съехать на поднос ещё не до конца отпотевшие с мороза очки.

– Я спросила, можно ли к вам подсесть? – несколько смущённо сказала женщина. – Просто тут все остальные места заняты…

– Конечно, садитесь! – ответил я и зачем-то вскочил. Затем также поспешно сел.

Смущение на лице женщины сменилось доброй улыбкой.

– Я, должно быть, оторвала вас от каких-то важных мыслей, – сказала она, усаживаясь.

У меня перед глазами ту же пронеслись остатки недавнего видения. Маски, костюмы, стихи…

– Да, есть такое дело, – ответил я.

– Тогда извините, могу компенсировать компотом.

– Нет уж, спасибо, мне своего достаточно, – сказал я и усмехнулся – предложение её меня развлекло, будто мы были не в кафе, а в школьной столовой.

«Кстати, о школьной столовой, – подумалось мне, – что же мне такое привиделось?»

Я попытался вспомнить, куда именно меня занесло моё собственное воображение перед приступом, но кроме шутовского костюма и гитары в руках ничего возвращаться не желало, а ведь были же ещё и стихи! В отчаянии я бросил попытки ухватить скользкие, как рыбий хвост, уплывшие в никуда мысли, и принялся за второе. Но еда ожидаемого наслаждения не принесла – очень недурная котлета по-киевски с натуральным, заметьте, картофельным пюре были съедены в автоматическом режиме без особого удовольствия, а мой любимый персиковый компот вообще остался незамеченным. Как говориться: «осадочек-то остался».

– Нет, я всё-таки виновата перед вами, – снова прервала мои мысли моя соседка. – Может, я как-то могу загладить свою вину?

Я чуть было не ответил стандартной для таких случаев фразой: «Есть тысячи способов, дорогая!», но удержался. Вдруг у неё плохо с юмором.

– Ничего страшного, – сказал я, прокашлявшись для важности, – может, позже вспомню или придумаю ещё что-нибудь.

В серых глазах моей визави сверкнули искорки заинтересованности.

– А что вы придумывали, если не секрет?

– Обещайте, что не будете смеяться, – попросил я.

– Обещаю!

– Я думал над пьесой для школьного театра, которую мне заказал мой институтский приятель. Пьеса должна быть, как у Шекспира, только лучше, и, как бы это сказать, современнее. Сюжет неважен, главное, чтобы там нашлось место для дочери заказчика, из-за которой и затевается вся эта кутерьма. Так вот, незадолго до вашего появления мне в голову пришли слова песни, которую актёры поют со сцены, видимо, в конце спектакля. Вернее, её первые куплеты, но, когда вы меня отвлекли, я всё безнадёжно забыл. Помню только, что все были в каких-то смешных костюмах…

Глаза моей собеседницы значительно расширились.

– Вы серьёзно?

– Абсолютно, – ответил я и допил остатки компота. – У меня такое бывает постоянно. Если не запишу, то, что придумал, сразу забываю. Я даже записную книжку для таких случаев завёл, только забыл её дома. Кажется.

– Вы – драматург? – простодушно спросила женщина.

Я помотал головой из стороны в сторону.

– Нет, что вы, я зарабатываю на жизнь переводами и написанием сценариев к телесериалам. Иногда пишу книги, но их плохо издают, да и денег это совершенно не приносит.

– Обалдеть! – как мне показалось, искренне воскликнула женщина. – Нет, правда, обалдеть! Первый раз вижу живого писателя!

И хотя в её интонации не было издёвки, я смутился, но не подал вида и быстро спросил:

– А вы чем занимаетесь, если не совсекретно?

Женщина довольно мило сморщила носик.

– Я – врач-невролог, работаю в клинике «ЛЦ-Мед», если это о чём-то вам говорит. Специализируюсь на реабилитации больных, перенесших инсульт, в частности, на восстановлении памяти.

– Да вы шутите! – вырвалось у меня.

– Нисколечко!

– Тогда, может, вы поможете мне вспомнить то, что я забыл?

– В смысле, ту песню, которую вы только что придумали? – уточнила женщина.

– Да, – подтвердил я.

Женщина сложила руки на столе, как советская первоклассница.

– На самом деле, вашей беде помочь несложно, – сказала она серьёзно. – Надо только восстановить в памяти то, что предшествовало вашей, как вы говорите, фантазии. Вспомните, что было перед тем, как вы это вообразили, и всё получится. В таких случаях обычно бывает достаточно найти так называемый триггер – некое событие, которое вновь запустит мыслительный процесс по старым рельсам и откроет, таким образом, доступ к воспоминаниям.

Сказать это было гораздо легче, чем сделать, но я решил попробовать. Кивнул в знак согласия и принялся вспоминать то, что произошло с момента моего прихода сюда. Вспомнил, как ставил на поднос блюда, как расплачивался, как поставил поднос на столик, как раздевался, как мыл в туалете руки, как ел, как глазел по сторонам, как мимо меня прошла девушка в арлекинских рейтузах… через мгновение в моей голове зажглась ослепительно яркая лампочка.

– Что, вспомнили? – воскликнула женщина. – По глазам вижу, что вспомнили!

– Дайте мне скорее бумагу и ручку, если у вас есть, конечно, – вместо ответа попросил я.

Женщина порылась в сумочке и быстро извлекла оттуда ручку и клочок бумаги. Я схватил и то и другое и записал заветные строки. Затем откинулся на кресле и посмотрел на свою спасительницу. Её глаза излучали озорство – она внутренне потешалась надо мной, а, возможно, даже хохотала. Я тоже улыбнулся.

«А ведь она довольно приятная женщина, – подумал я. – Не красавица, и в смысле фигуры – ничего особенного, но приятная. Так бывает. Интересно, замужем или нет?»

Мой взгляд неосмотрительно переместился с её глаз в область правой кисти.

– Я в разводе, – прочитав мои нехитрые мысли, сказала женщина.

– Я тоже, – сказал я. – Простите.

Тут моя собеседница, наконец, дала волю своим чувствам и рассмеялась в голос. Получилось у неё это задорно и звонко, прямо-таки по-девчоночьи. Так как я не знал, как на это реагировать, то просто засмеялся вместе с ней.

– Простите, ради бога, – немного успокоившись, произнесла женщина, – вы просто… просто…

– Давайте просто познакомимся, – сказал я максимально спокойно, привстал и протянул ей правую руку ладонью вверх. – Меня зовут Михаил, Михаил Сомов.

– Алиса, – ответила женщина, – Алиса Фогель. Очень приятно.

Её тонкая прохладная ладонь легла в мою и на мгновенье там замерла. В такие моменты надо непременно смотреть женщине в глаза и ни в коем случае не отводить взгляда. Уже не помню, кто так сказал, но это абсолютно верно и, как любил говаривать дедушка Ленин, архиважно. Вот я и смотрел, а она смотрела в мои. Когда её ладонь покинула мою, я откинулся на спинку дивана. Вокруг всё немного плыло.

«Просто я давно не знакомился с девушками, – подумал я. – Так недолго и хватку потерять…»

Наступила неловкая пауза, которую любезно прервала моя новая знакомица, спросив, избавив меня от поиска темы для продолжения разговора – её заинтересовала разница между написанием литературных произведений и сценариев для сериалов.

– Литературные произведения – романы, повести, рассказы, эссе – пишутся для тех, кто любит читать, а сценарии – для тех, кто читать ненавидят, – процитировал я уже не помню кого. – Поэтому и пишутся и читаются они по-разному.

– У вас интересная профессия, – покачав головой, сказала Алиса.

– Если честно, интересного в ней мало, – ответил я, напустив на себя побольше важности. – Рутина, нервяк и день сурка. И сроки горят.

– Любопытно, я думала, наоборот – писательский труд увлекательный и завораживающий.

Я горько усмехнулся.

– Простите за занудство, но «увлекательный труд» – это оксюморон. Труд не может быть увлекательным и, тем более, завораживающим, на то он и труд. А увлекательным и завораживающим обычно кажется незнакомый вид деятельности. Для вас, например, это писательство, а для меня – медицина. Честно скажу, для меня врачи – это не люди, а инопланетяне какие-то!

– Вы просто врачей не знаете! – выпалила Алиса.

– А вы – писателей! – парировал я.

Мы снова рассмеялись.

Дальше наш разговор потёк сам собой, как вода под уклон – о том, о сём, с пятого на десятое… Я наслаждался общением, а про себя думал, что мне давно не было так хорошо и спокойно рядом с женщиной. Ведь с тех пор, как ушла Женька, у меня не было не то, что отношений или интрижек, а даже простого безподтекстного общения с представительницами опасного пола! Что, кстати, очень странно, поскольку, когда я был женат, никакого недостатка в общении с женщинами у меня не было, но стоило мне развестись – всех их как ветром сдуло. Хотя, по идее, должно было быть ровно наоборот! Интересно, что бы по этому поводу сказал старина Зигги3?

– Ну, вот, вы опять куда-то уплыли по реке из своих мыслей, – прервала мои рассуждения Алиса.

Я улыбнулся.

– Да, простите, со мной такое случается. Но, поверьте, вы тут не при чём. Это у меня с детства.

Алиса кивнула.

– Поэтическая рассеянность. Такое часто бывает, особенно с людьми творческих профессий, хотя профессия не всегда является определяющим фактором. У меня тоже иногда бывают мысли в четыре этажа, это нормально. Главное, вовремя вернуться в реальность или хотя бы в её окрестности. Впрочем, для писателя это, может быть даже и хорошо – чем дальше от реальности, тем забористее сюжет. Я права?

Сказав это, Алиса пальчиками отправила в рот сухарик и эффектно подняла правую бровь. Сделано это было настолько элегантно, что мне захотелось ей аплодировать.

«Это в ней так включилась женщина», – догадался я. Видимо, я был ей интересен.

– Вы абсолютно правы, Алиса, – сказал я, чуть отводя из-за смущения взгляд, – фантазии и воображение, словно партия и Ленин – близнецы братья. Проблема лишь в том, что большинство фантазий никуда не пришьёшь – они, так сказать, малопригодны для дальнейшего использования. Я говорю о тех фантазиях, или, лучше сказать, мечтах о другой жизни. Вы понимаете, о чём я?

– Безусловно! Не помню, кто сказал, что современные люди засыпают, придумывая себе другую жизнь, а просыпаться всё равно приходится в своей собственной.

– Потому что другой не дано, – вставил я.

– Именно так, – с грустью в голосе сказала Алиса, – и жизнь у нас одна и реальность одна, прошлое не вернёшь, будущее недоступно, и нет ничего, кроме настоящего… в нашем случае, беседы двух незнакомых людей в кафе со странным названием.

Сказанное мне понравилось, и я решил немного польстить моей новой знакомице.

– Мне кажется, вам надо срочно менять профессию и становиться писателем, точнее, писательницей. У вас хороший слог.

Было видно, что моя собеседница немного смутилась.

– Вы будете смеяться, но я баловалась писательством в детстве, даже в литературный кружок ходила. Стихи какие-то писала, короткие рассказы, но не могу даже вспомнить, о чём…

Меня словно поразило громом.

– Вы сказали, что занимаетесь восстановлением памяти? – спросил я, должно быть, громче, чем следовало бы.

– Да, – немного испуганно ответила Алиса, – мы, вроде бы с этого начали…

– Скажите, только честно, возможно ли восстановить в памяти то, что произошло, скажем, лет двадцать назад?

Брови моей собеседницы слегка приподнялись.

– Что, например? – аккуратно спросила она.

– Например, последовательность букв и цифр, – аккуратно ответил я.

Алиса сосредоточенно поёрзала попой на стуле и начала:

– Скажем так, – произнесла она, немного растягивая слова, – это очень даже возможно, если подлежащий восстановлению момент жизни был эмоционально подсвечен, то есть, сопровождался каким-либо переживанием. Телефонный номер или ещё что-то, записанное в спокойном состоянии, сохраняется в памяти, дай бог, часы, но если в момент записи человек волновался, боялся чего-то или же наоборот, находился в состоянии эйфории, то этот номер может сохраняться гораздо дольше, и совершенно неважно, сколько в нём было цифр. Я могу со всей уверенностью заявить, что запись, сделанная человеком в шоковом состоянии, может быть вспомнена им хоть через сто лет, если он конечно столько проживёт…

Алиса откинулась на стуле и замолчала. Затем забавно прищурила один глаз и внимательно посмотрела на меня.