Исповедь замученного Бога

Машина тронулась.

Вскоре появились первые группы людей, которые бежали навстречу машине. Чем ближе к центру, тем плотнее толпа, тем больше полицейских и людей в штатском.

«Разве они спасут, если сумасшедший спрячется на ком-нибудь верхнем этаже этих домов? – почему-то подумал Джон».

– Джон, надо встать, – Жаклин рассматривала улицы с множеством людей. Это избиратели. Они должны видеть ее мужа веселым и оптимистичным. – Так лучше ты запомнишься.

Президентская чета ехала, излучая огромную энергию любви к людям.

Но всех любить, значит никого.

Раздались выстрелы…

«Заговора, имевшего целью убийство, выявить не удалось».

Из ответа председателя комиссии Уоррена на пресс-конференции в Белом Доме.

– Что он о себе возомнил, этот Джон? Он кто, Бог, Линкольн или мой отец? – спрашивал накануне убийства некий Роберт Гринели в таверне «Под кустом ракиты», штат Эллинойс.

– Все мы винтики в этой махине, называемой Государственной Машиной. Но если один не из той обоймы, его убирают.

   Из разговора двух джентльменов у камина за год до убийства Кеннеди.

   Моисей

   Земля

Шел тридцать седьмой год перехода сынов Израиля через пустыню. Те, кто были молоды, когда пошли за великим Моисеем, уже состарились и хоронили друг друга. А их дети уже нянчили своих. Это был путь могил, рядом с которыми молодые женщины освобождались от бремени, и пустыню оглашали крики новорожденных. Тем, которым предназначено было родиться в этот год, только лишь через три года уже доведется стоять на земле обетованной своими ногами.

Не все гладко в этой жизни, но люди даже в таком изнурительном долгом переходе, когда сменялись поколения, не унывали. Их вел сам Моисей.

Время его, казалось, совсем не тронуло. Морщины на лице и шее стали глубокими, словно трещины в расколовшейся от долгого безводья земле. Мелкий песок вбуравился в кожу, которой можно было затачивать до тончайшей остроты ножи. Но этого, конечно никто и не мог сделать. Крючковатый нос Моисея обострился и если бы не добрый блеск внимательных умных глаз, сходство с хищной птицей стало бы отталкивать людей от своего пророка.

Еще три года скитаний: три жарких знойных лета и три весны с коротким цветением пустынных трав, три осени с песчаными бурями и три зимы, к исходу которых люди истощались и падали, как не спасенный от мора скот. Этих сроков Моисей не знал. Он был странным пророком, который лишь знал две конкретные вещи: начало исхода, и оно свершилось, и конец. Этот конец был началом свободы.

– Мы должны прийти на землю обетованную очищенными от пороков и зла, – обращался Моисей к своей постоянной пастве. – Те, кто изверился во мне, могут убить меня в любое время. Я иногда сплю, молюсь в уединении, просто стою рядом с вами. Возьмите камень и размозжите мне, спящему, голову, накиньте за спиной шнур и удавите, вонзите в меня нож, которым только что потрошили пустынного зверя. Но знайте, когда придем на нашу новую родину, я не проживу и мгновенья, чтобы насладиться нашей общей радостью. Я слишком стар, чтобы из своей груди производить смех и растягивать лицо в улыбке.

Да, это и не был поход в том полководческом понимании, когда руководитель имел твердый план, размечал путь и наделял каждую минуту движения каким-то особым смыслом. Все шли, останавливались, чтобы приготовить пищу, и это растягивалось на дни и недели. Молились всегда, но также и при первых же признаках беды, оплакивали умерших и радовались рожденным. И казалась прежняя жизнь раем, а издевательства и лишения хмурой улыбкой того времени. И те, кто это помнил, уже почти все умерли. А их дети передавали эти воспоминания своим детям и не очень верили, что есть мир, где все иначе, чем здесь, в пустыне.

А что же сам Моисей? Он брал силу в беседах с Богом. Иногда наедине, иногда при участии всей паствы. Но и эта сила была не беспредельной.

Умирал старый башмачник Ицхак. Он позвал к себе Моисея и попросил склониться над ним, ибо шепот его был почти неслышным…

– Учитель, – шептал Ицхак, – ты помнишь меня?

-Да, помню, и помню твою семью, которую вырезали, и помню твой дом, который захватили враги наши, и помню твои слезы…

– Ты велик, но ответишь ли ты на вопрос: почему в мире так много зла? И надо было ли нам уходить от этого зла, чтобы приобрести новое?

– Почему ты так считаешь, башмачник? – спросил Моисей.

– На земле обетованной вновь будет литься кровь и слезы застилать глаза, но руку поднимет не чужеземец, не иноверец, а свой человек. Не уйдем мы от греха первородного…

– Наша жизнь – это его искупление, – сказал Моисей. – Греховно наше бытие, но иначе не должно быть: каждый орган, каждый человеческий член требует действия, движения. Откусив от древа познания, мы сами на себя взяли заботу о своем существовании.

– Я умираю, ты помнишь о моих бедах, а я о них уже забыл. Я не помню лица моей жены, не представляю, как выглядели мои растоптанные, истерзанные девочки, не помню, какой была дверь моего дома. Зачем я пришел в этот мир? Кому от того, что я жил, было хорошо?

– Когда ты был молод, ты был нужен тем, чья сытая жизнь зависела от твоего ремесла. Когда ты шел рядом, ты был нужен нам местом, которое ты занимал в пустыне.

– Учитель, для меня это сложно. Поясни свою мысль.

– Твое пребывание в этом мире не бесцельно, Ицхак. Ты вырос из семени и заполнил собой пространство, вытеснив этим часть неживого пространства. Наша задача – наполнить Вселенную мыслью.

– А что после меня? Эта мысль кому-нибудь будет нужна?

– Да, она нужна Вселенной. Отступает неживое, наступает жизнь. К чему бы ни прикасалась рука человека, ведомая мыслью, все оживает, наполняется особым смыслом, побуждает нас на новые представления и действия.

И умер Ицхак на переходе через сложные философские понятия, умер с улыбкой, ободренный тем, что прожил не зря.

А Моисей поблагодарил Бога за те же ответы, что он передал умирающему башмачнику. Почти все годы этого путешествия истощенный Моисей обращал свой лик к Богу и вопрошал: что есть добро и зло?

– Я увел народ от зла, – говорил он пустыне, – но новые беды обрушились на нас: зной и холод, болезни и смерть от когтей львов. Добро моих помыслов обратилось во зло…

– Добро и зло – суть одно, – сказал Бог. – Кормя свою овцу травой, ты приносишь ей добро, а зло – живым растениям. Но следующим росткам ты приносишь добро, освобождая место для роста. Любя своих детей, ты не любишь других детей. Любить всех одинаково ты не можешь. Ты любишь то, что рядом… В каждом добром поступке заключено зло, последствия которого неведомы никому.

– И тебе, Господи?

– Я есть и Зло, и Добро. Но по конечному счету я Добро, потому что оно движитель.

   ***

Ускоритель элементарных частиц выдал такое, от чего научный мир пришел в изумление: найдена частица мироздания!

Старый академик Моисеев торжествовал: то, что он предполагал, вычислив теоретически с мощью им же созданных формул, сбылось. Мир узнал, что есть некая частица, которую не увидеть, ни пощупать, ни измерить, благодаря которой существует Вселенная. Что там атомы, лептоны, криптоны! Они так же крупны, как для человека Земля, на которой он живет. Неизмеримо малая часть материи найдена, меньше которой теоретически не может быть ничего…

– Есть!

Академик оторвался от экрана вычислительной машины и в изумлении посмотрел туда, откуда исходил голос. А он шел от свечения в стене. На глазах это свечение стало приобретать контуры существа, похожего на человека. Приглядевшись, Моисеев догадался, что этот лик этого человека мог принадлежать лишь Богу.

– Как же так? Что еще может быть меньше этой частицы?

– Мысль. Но дело не в том, что может быть мизернее элементарной частицы. А в том, чем представляется вам?

– Основой мирозданья. Кирпичиками…

– Ах, это мышление строителей. – Свечение заколыхалось. – Эта частица неизмеримо больше, чем кирпичик! Больше стены, сделанные из непомерно большого количества таких кирпичиков. Это непробиваемый купол Вселенной в другой мир. А этот мир – мысль…

– Господи, – изумился Моисеев, – как же так может быть?

– Это и есть. В своих беседах с пророком Моисеем мы говорили о грани между злом и добром. Эти два понятия взаимопоглащаемы и суть одно. Я говорил Моисею, вашему очень далекому прапрапрародителю, что я и есть, в конечном счете, победившее Добро. Почему? Потому что на мне и со мной перевес в виде той самой элементарной частицы, которая и есть Ничто, и в то же время это грань перехода в мир добра и счастья.

– Значит ли это, что человеческому существу невозможно перейти эту грань при жизни, и только его душа способна пройти ее?

– Нет, это не так, – сказал Бог простым и чистым голосом – Каждый человек при жизни миллионы раз пересекает эту грань. Он, его совесть, мысль постоянно взвешивают на весах добро и зло. И доказано же вами, людьми, что всегда побеждает добро. Потому что на его чаше весов ваша частица мирозданья… это и есть Я.

Воображение, как память

Скрывая от друзей и знакомых, я пишу небольшие литературные произведения. Это – испорченность школьной поры, когда учительница русского языка и литературы как-то сказала при всех, что у меня богатое воображение. На этом уроке я поленился раздумывать о "минусах" и "плюсах" произведений других авторов для сочинения на свободную тему. Лучше положиться на своё литературное воображение!

Оно-то и заставило меня, уже взрослого мужчину, "отпустить вожжи", когда я предложил жене "рассказать" о первой с ней встрече.

Мы живем с Инной около четверть века. Она пожала плечами, предполагая плачевный для меня результат.

– Нет, не той встречи, – тот час же предупредил  её опасения, – когда я увидел тебя в твоей библиотеке, а раньше, до этой.

– Разве до моей работы мы с тобой могли встретиться?

– Да, – твердо сказал я. – Только в нашей памяти эта встреча уложились в какой-то глубокий ряд. Итак, сначала вспомни, как это было.

– Так это было или ты выдумываешь?

– Для тебя будет неожиданным открытием! Сама поймешь.

Я откашлялся и важно начал выдумывать:

"Когда я учился в десятом классе, то каждый вторник мы с другом ходил в мастерские на практику. Они находились далековато от нашей школы – на территории вагонного депо, кстати, там когда-то и работал твой папа, а путь лежал мимо твоей школы. В первый же сентябрьский вторник ворота школы были открыты, и возле них, как обычно, на переменах резвилась школьная детвора.

Мы с Витькой Борисовым, а он всегда перед школой заезжал ко мне, чтобы оставить свой велик, ожесточенно спорили о свойствах Вселенной, перекрывая уличный шум криком своих глоток, извергавших понятия о «черных дырах», «парсеках», «геометрии Лобачевского» и прочем. Возраст был такой крикливый от выпирающих наружу из нас знаний, почерпанных черт знает откуда. И оба не слышали, как на нас наседал какой-то транспорт, кажется, легкий трактор. С его прицепа вихрем несся мусор по ближайшим к его холду улицам города, и только звонкий голос какой-то девчонки привел нас в чувство.

Она крикнула: «Мальчишки, берегитесь трактора!»

Всего несколько слов. И это была ты, да, ты! Я впервые увидел тебя. Как ты там оказалась? У тебя, кажется, закончился какой-то урок. И ты, как прилежная ученица, стояла у ворот с учебником и что-то зубрила по учебнику. Рядом с тобой девчушки из третьего класса играли в «классики», гоняя по квадратам, нарисованным мелом, баночку из-под сапожного крема, заполненной песком"…

Кажется, мне удалось увести Инну в страну воспоминаний о детстве. Она отстраненно уставилась в стену кухни, словно на ней проецировался фильм о ее школьных годах.

"А эта баночка «квакала», когда по ней ударяли ногой. Тебя могли бы заинтересовать новые перекрестные прыжки по квадратам: в твои годы, когда ты была во втором или третьем классе, так еще не прыгали"…

– Бандит, – засмеялась Инна, оторвавшись от вызванных волнующих воспоминаний, – что вы, мальчишки, понимали в этой игре! Но, самое интересное то, что я могла так подумать.

– Слушай дальше. Ты была одета…

Инна встрепенулась, да я и сам напрягся, потому что это была самая важная и сложная часть моего "рассказа", она должна быть самой убедительной:

"Ты всегда одевалась намного изысканней твоих подруг по классу, – польстил я, – в тот год у тебя появилось кремовое платье, сшитое руками твоей мамы. Она не любила строчить на машинке. И ее ручные строчки были идеальными. Поверх платья – белый сарафан-фартук. Волосы пепельного цвета зачесаны назад, до появления челки оставался год и три месяца, когда ты спалишь волосы над плитой"…

Инна не сопротивляясь вошла в мои «воспоминания» оттого, что они были достаточно точными в деталях. Мы ведь много делились друг с другом о себе и своей жизни. Ее мама, когда еще была живой, часто вспоминала, как она достойно «тянула» девочек – Инну и ее сестер.

– Вот такой я тебя увидел, когда ты, подняв голову от книги, крикнула, предупреждая об опасности. Мы шарахнулись в сторону тротуара и пошли дальше.

– Хватит сочинять, выдумщик! Собирайся, пора на работу… Хотя я тебе благодарна за возвращение меня в сказочное время школьной поры…

День прошел в обычной городской суете. Пришла ночь, и мы крепко заснули..

Около пяти утра Инна дотронулась до моего плеча и, увидев, что я открыл глаза, таинственно приложила палец к губам, словно заговорщик.

– Спишь? А я вспомнила, – зашептала Инна, – та встреча у ворот школы не твоя фантазия. Она была!

Мои глаза округлились. Вот так дела!

– Но все было чуть-чуть не так, – прошептала Инна, – как ты мне рассказывал. Третьим уроком у нас должна была быть литература. Я действительно стояла с учебником, когда девочки из 4-Б крутили скакалку. А рядом мальчишки гонялись друг за другом…

Благодаря её уточнениям я совершенно ясно увидел то утро, расцвеченное яркими красками ранней осени: до сказки было рукой подать. И в эту фантазию входили двое мальчиков. Один долговязый, чуть сгорбленный от привычки везде пригибаться. Он и по аллее шел так, словно боялся зацепить плечами кроны дубов. А второй был на голову ниже. Это я шел чуть вразвалочку.

– Да, это был ты. Я усмехнулась твоей кепке-аэродрому, которая козырьком была свернута вбок. Сзади на вас, действительно, катился транспорт и не трактор, а инвалидная коляска с ручным управлением. Инвалид подавал сигналы. И тогда я не выдержала и крикнула: «Мальчишки! Отойдите!» Меня то вы услышали и ошарашено оглянулись и, как ужаленные, отскочили в сторону. Такие два взрослых попрыгунчика…

Инна стала потирать виски не оттого, что их ломило, а словно движения пальцами должны были помочь определить ей степень точности ее воспоминаний.

– Послушай, дорогая, – мой хриплый шепот  был вызван приятным ужасом от результата моего "воображения". Неужели я так просто смоделировал воспоминания о том? Так не должно быть! Неужели мне удалось выкопать "дальний" в нашей памяти эпизод, который оказался реальным?

Я осоловело сел на кровати и прижался к её спинке.

– Ты понимаешь, что это значит? – проснулся окончательно!

– Нет.

– Выходит, что воображение не исключительный дар, а возможность, данная человеку помнить больше, чем ему практически важно и держать это в глубине сознания, как бы на всякий случай. Вспоминать, оказывается, можно как бы скользя по оси координат времени от минус бесконечности до плюс бесконечности. То есть, между прошлым и… будущим. Человек, получается, складывает часть памяти в общую копилку, чтобы потом, иногда, черпать необходимую ему информацию. Она, копилка, ну пусть, по-научному, база, существует отдельно, независимо от нас, являясь собственностью всего человечества! Знание о жизни людей уже записано во Вселенной, и, когда мы говорим о воображаемом будущем, просто считываем то, что уже есть и предполагается нашим сознанием! Вот так и не иначе!

– Напыщенно, замысловато, – развела руками Инна, – и слишком категорично! А я все равно считаю первой встречу, как разумную, конечно, когда ты заглянул в нашу библиотеку. – На ее лице появилось мечтательное выражение.

– Я знала всю свою девичью жизнь, что встречу именно тебя. Это знание не торопило меня с замужеством. Я отвергала все попытки ухаживания за мной, не почувствовав, что появился именно ты! Со стороны это выглядело странным и мои подруги допытывались: «Кого ты ждешь? Принца? Как Ассоль на берегу моря вглядываешься в горизонт, не покажутся ли алые паруса?» Ты понимаешь, что при этом добавляли они? Догадываешься? Но я действительно не знала, как в деталях произойдет наша встреча. И вот ты впервые вошел в нашу библиотеку, и мне сразу стало ясно, что ты, именно ты, единственный и неповторимый…

Меня тоже растрогали ее воспоминания, и я почти забыл о своем открытии.

А Инна продолжала:

– Ты появился среди стеллажей веселый, самонадеянный красивый молодой человек. И требовал последние номера толстых московских журналов.

– Меня распирало от гордости, – радостно поддакнул я, – напечатали мой первый опус, мое "продолжение" "Мастера и Маргариты! Мне позвонили из журнала и поздравили. Я искал тот номер.

– Ты был в нетерпении, – улыбнулась Инна, – ты пошел за мной следом к стеллажу, где лежала стопка еще не разложенных поступлений. Я оглянулась и мне показалось, что на меня наплывает  облако… А потом  представилась армада парусников, заходящих в морскую бухту неизвестного континента. Представились сигнальные трубы у вахтовых, матросы забегали, сигналисты махали разноцветными флажками. Я встречала эту армаду одна, аборигенка, давно ждущая разнообразия в унылом существовании… Помнишь оформление сцены оперы "Юнона и Авось"?

Инна удивительно романтична. Огромная волна благодарности и нежности нахлынула на меня. За четверть века супружеской жизни ее душа не очерствела, не покрылась коростой обыденных обид, упреков и сожалений. Она каждый день с трепетностью невесты, идущей под венец, воспринимает мою близость с ней. Вот и сейчас Инна прижалась к моей щеке и очень медленно, мы пошли на сближение наших губ. От этой неторопливости и предвкушения поцелуй был изумительно сладким…

Прошел месяц с небольшим.

Вчера, когда я был один, а Инна ещё задерживалась, на память сама пришла сценка, как за год до школы в младшую группу детского сада пришла новенькая девочка. Я не видел ее лица. Людка Самойлова в полдник жевала крошащееся печенье, запивая его какао, своим шепелявым голоском щебетала: «А в младшей группе новенькая…»

С незнакомой мне девочкой я столкнулся один и, как оказалось, последний раз в… той жизни. Вопреки всем предупреждениям воспитателей мы притащили санки и взобрались на небольшую горку.

Очередной раз, съезжая с горки, меня потащило в сторону и я  умудрился врезаться в дерево и потерять сознание..

А у столба внизу стояла новенькая.

Очнулся в кабинете медсестры: нас с этой девочкой повезли в поликлинику на рентген. Уже приехала мама. По пути медсестра рассказывала маме, что мои санки отлетели в сторону. От испуга новенькая девочка упала и расшибла бровь. Ей зашивали ранку.

В садик я тогда не вернулся. Приехала бабушка и просидела со мной до самой школы…

Раздался звонок в дверь. Я побежал в прихожую, включил яркий свет и пристально взглянул на вошедшую Инну.

– В чем дело, твои глаза как два монокуляра микроскопа высматривают микробы на моем лице!

– Нет, всё нормально, если так можно сказать. Тебе в детстве не лечили бровь?

– Ах это… Ты заволновался с большим опозданием!

Она молча приблизилась ко мне и пальчиком указала на едва заметный шрамик над правым глазом. Почти незаметный.

– Как я  мог не разглядеть его сразу за все эти годы!? – Только и развёл я руками.

Тигион или Территория мысли

  Книга первая

               Звия

             Предчувствие

Вы думаете, что невозможно перешагнуть через миллионы лет? Ещё как реально! Надо подумать о том, как оказаться в очень далёком будущем. Но сначала следует понять, что в другом времени многое не так, как в обычной жизни: и философия общества, и его развитие – совершенно иные… И тогда на помощь приходит анализ тенденций своего времени. Этот экскурс в диалектику даёт направление фантазии, как проекту будущего.

Необходимо отталкиваться от того, что мысль строит мир. Сначала это модель, цивилизация может воспользоваться и ею, а иногда и в сочетании с другой, не менее сумасшедшей, на первый взгляд, идеей. Ведь то, что происходит сегодня – разве не безумие, с точки зрения людей, живших всего лишь полвека назад?

Итак, я, как автор, начинаю верить в то, что пишу, когда «нащупываю почву» под ногами. Ведь так поступает и учёный, когда создаёт теорию, основанную на первых лабораторных результатах, когда вещество показывает неожиданные и противоречащие фундаментальным теоретическим основам свойства. И тогда человек начинает строить такую систему логических умозаключений, которая оправдывает новое поведение материи.

                Глава первая

 Через 1 час после вспышки

Конец июля 1982 года выдался архи жарким. В Вашингтоне, ближе к полудню, уже плавился асфальт. Именно поэтому в пятницу генерал Хейг с семи утра был в своём кабинете. После обеда в такие дни у него был запланирован час сна под кондиционером.

– Мэри, – вызвал он по селекторной связи секретаршу.

– Да, генерал.

Мэри никогда не называла шефа госсекретарём. Она стояла перед ним навытяжку, не старая и не молодая, не красивая и не безобразная.

– В корпорации «Дженерал Электрик» тебя ждут. Вот телефон. – Хейг перегнулся через стол, бросив подготовленную им карточку. – Свяжешься, когда тебе будет удобно.

– Спасибо, – несколько суховато для благодарности сказала женщина.

Спросила:

—Подать сводку?

– Неси. О моей отставке президент доложит на утренней встрече. А пока не будем нарушать порядка.

Он хитровато взглянул на женщину. Она промолчала. Его воспитание!

Все помощники госсекретаря Александра Хейга тоже были на местах. За информацией Central Intelligence Agency следил референт доктор Браун. Сводку он передавал опять же через секретаря. Так уж было заведено. Но на этот раз Хейг, просматривая последние события, вызвал Брауна.

– Джордж, присаживайтесь. Вы должны поладить с Шульцем.

Доктор не дошёл до кресла и остановился. На лице его было написано крайнее недоумение.

– Почему?

– Ну, не надо изображать невинность, вы же аналитик.

Браун изогнул бровь:

– Ну да, имена у нас сходятся.

– Не поладите, пристрою. А теперь ответьте, что это?

Он протянул лист сводки с отмеченной красным цветом фломастера строкой. Сведения об СССР он помечал именно этим цветом.

Доктор ответил:

– Зафиксирован мощный выброс фотонной энергии на территории СССР. Это произошло на В центре пустыни Кара-Кум.

– Что значит – фотонной? Объясните – это связано с ядерной энергией?

– Нет. Это нейтральная элементарная частица с нулевой массой и спином 1.

– Отлично! Вспомним Гарвард. Итак, это природное явление или взрыв?

– Это шло от поверхности земли. Но не пуск ракеты. Время зафиксировано – 13.44 по Москве.

– Вы уже живёте по Москве?

Государственный секретарь подошёл к окну. Солнечные лучи упали на его лицо. Он резко развернулся и посмотрел на помощника:

– В недавней речи на пленуме Брежнев хвалился новым сверхмощным оружием, способном вызвать природные катаклизмы.

– Это возможно, если взорвать водородную бомбу на определённой глубине океана, что позволит спровоцировать цунами и вызвать гигантскую волну, которая сможет «вылизать» любое побережье километров на сто.

– А что, если предположить, что они сумели обуздать фотонную энергию, точнее то, что не может быть? В чем это может выразиться?

– Пока это из области фантастики, – пожал плечами доктор. – Русские в Дубне пытаются раскрутить частицы, но фотоны неуправляемы.

– А если они их приручили? Фантазируйте, доктор, ну! – потребовал генерал.

– Если допустить прорыв русских в экспериментах, – предположил референт, – то они могут через два-три десятилетия вывести космические корабли на световую скорость, или… Нет…