Да будет Государство

Владимир Пайлодзе

Да будет Государство

Пролог. Тайный пациент.

Полесье. Наши дни. Клиника «Истоки». Три часа ночи.

Владимир неподвижно стоял у широкого окна, всматриваясь в затихший, темнеющий лес. В его руке тускло светился экран смартфона — единственного источника света в просторном кабинете. За стеклом, в густой сосновой чаще, не шелохнётся ни одна ветка. Даже ветер стих, будто почуяв: этой ночью в лесу произойдёт что-то, чему не место в привычном порядке вещей.

На дисплее горело короткое текстовое сообщение от старого, проверенного контакта. Человека, с которым командир не виделся и не выходил на связь последние пятнадцать лет. Бывший высокопоставленный офицер Главного разведывательного управления, ныне — скрытный частный посредник между теми теневыми мирами, которых для обывателей просто не должно было существовать.

Сообщение было сухим и предельно кратким:

«Он летит. Вертолёт. Без опознавательных знаков. Приземлится на твоей закрытой площадке ровно через четыре часа. Круг посвящённых — три человека. Никто в клинике не должен знать — ни свои, ни чужие. Он смертельно болен и готов заплатить любую цену».

Владимир внимательно прочитал строчки дважды. Потом стёр сообщение без следа — коротким движением большого пальца, словно смахивал со стола ненужную бумажку. Но в груди, под нательным крестом, шевельнулось тяжёлое, холодное предчувствие. Он знал этот почерк. Знал цену таким ночным визитам. И понимал: после этой ночи мир уже не будет прежним.

Он набрал короткий номер.

— Серёга, — негромко произнёс он в трубку, когда на том конце ответили. — Срочно разбуди Меха. Через четыре часа у нас в боксе будет гость. Особый гость.

— Кто, Князь? — заспанный голос Дока мгновенно стал собранным, военным.

— Ты не поверишь, — Владимир едва заметно усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего весёлого. — Но давай без лишних вопросов. Срочно готовь медицинский бокс.

Док на секунду замолчал, переваривая приказ. В трубке слышалось, как он сел на кровати, как зашуршало одеяло, как скрипнул пол под босыми пятками.

— Какой именно, Командир? Тот самый... из наших фантазий? Маскировочный корпус для Посоха Рода?

— Именно его. Гость будет... самого высокого уровня, Серёга. И он очень сильно напуган.

— Да кто это, Командир? Скажи хоть слово.

Владимир бросил пронзительный взгляд на тёмные силуэты сосен, едва различимых в свете полной луны за окном. Где-то там, за густым лесом, в бетонных коробках городов спали миллионы людей, не подозревая, что в эту ночь в их мире появится ещё одна трещина.

— Действующий президент соседней республики.

В трубке повисла тишина. Долгая, тяжёлая. Потом Док тихо выдохнул:

— Понял, Командир. Готовлю бокс.

И сбросил вызов.

***

Четыре часа спустя.

Тяжёлый военно-транспортный Ми-8, лишённый каких-либо опознавательных знаков и бортовых номеров, с глухим рокотом опустился на закрытую бетонную площадку. Та надёжно укрыта за густым сосновым бором на окраине заброшенного лагеря «Дружба» — того самого, что теперь числится на балансе частной клиники «Истоки» как «реабилитационный корпус».

Ночь была глухой, тёмной и совершенно безлунной. Только мощные галогеновые прожекторы слепящими лучами разрезали туман, освещая посадочный круг. От винтов вертолёта по бетону побежали круги пыли, запахло керосином и нагретым металлом.

Владимир спокойно стоял у края площадки, заложив руки за спину. Ветер трепал его седые волосы, но он не морщился — привык. Рядом с ним плечом к плечу замерли Мех и Паша Седой. Все трое были облачены в одинаковый армейский камуфляж без нашивок, шевронов и знаков различия. На поясах — короткие «Глоки», за спинами — компактные «Вепри» с глушителями. Вид у них был такой, будто они здесь не первый час и не первый год. Потому что так оно и было.

Сдвижная дверь вертолёта с грохотом ушла в сторону.

Первым на бетон спрыгнул рослый, подтянутый мужчина в строгом чёрном костюме, с незаметным микрофоном в ухе и настороженным взглядом — личная охрана. Он тут же окинул площадку профессиональным, цепким взглядом, отметил каждую тень, каждое укрытие. Следом за ним на площадку торопливо спустился пожилой седовласый мужчина в гражданском платье, с тяжёлым медицинским чемоданом в руке — личный врач. Руки его слегка дрожали, и он крепче сжал рукоятку чемодана, будто боялся его уронить.

А затем из тёмного нутра Ми-8 медленно показался он сам.

Высокий, плотный, широкоплечий мужчина с характерной, до боли узнаваемой внешностью, которую назубок знала вся Восточная Европа. Его лицо не сходило с экранов телевизоров добрые тридцать лет — в хорошем и в дурном, в победном и в проклятом. Но сейчас, в багровом свете сигнальных огней, этот сильный правитель выглядел совершенно иначе. На удивление усталым. Тяжело сгорбленным под грузом лет и страшной болезни. С глубокими, резкими морщинами на лице, которые не способна была скрыть даже ночная темень.

Александр Григорьевич Лукашенко. Действующий Президент Республики Беларусь.

Он сошёл на бетон и тут же огляделся вокруг — настороженно, по-звериному чутко, как старый вожак, почуявший опасность. Его цепкий, колючий взгляд скользнул по высоким серым стенам, по неподвижным фигурам в камуфляже и бьющим в глаза прожекторам. Ноздри раздулись — нюхал воздух. Привычка, выработанная десятилетиями.

— Где здесь... — хрипло начал он, но Владимир плавным движением руки остановил его. Не резко, не властно — просто остановил. Тем жестом, которым останавливают не человека, а саму спешку.

— Господин президент, — тихо, но твёрдо произнёс командир по-русски, шагнув навстречу. — Добро пожаловать. Прошу за мной. У нас очень мало времени до рассвета.

Лукашенко пристально посмотрел на него. И в самой глубине его тяжёлых глаз на мгновение проступил первобытный страх. Но это был страх не перед вооружёнными мужчинами в камуфляже — это был страх сильного лидера перед пугающей неизвестностью, за которой крылся его единственный шанс на жизнь. Он видел этот седой, как лунь, человека впервые. Но что-то в нём — в этой спокойной, почти ледяной уверенности — сразу сказало Лукашенко: вот тот, кто не станет врать. И не станет брать лишнего.

— Вы... вы и есть тот самый человек, который... — белорусский лидер запнулся, так и не договорив фразу. Голос его сел — не от старости, а от того, что слова вдруг показались ему слишком мелкими для того, что он сейчас переживал.

— Да, это я, — Владимир весомо кивнул. — Прошу вас, Александр Григорьевич. Время идёт.

Лукашенко сделал тяжёлый шаг вперёд. Потом ещё один. Его личный врач и бдительная охрана безмолвными тенями двинулись следом за своим президентом.

***

Их без лишнего шума провели в глубокий закрытый бокс клиники — просторное бетонное помещение, полностью лишённое окон, с массивной бронированной дверью. Воздух здесь пах стерильностью и озоном — запахом, которого не должно быть в обычном медцентре. Док уже ждал их.

Прямо по центру комнаты высился странный, футуристический аппарат — ослепительно белая капсула, внешне напоминающая дорогую закрытую барокамеру или медицинскую кровать со сдвижной прозрачной крышкой. К корпусу тянулись десятки разноцветных проводов, шлангов, а рядом мерцали ровным светом жидкокристаллические мониторы и панели управления. Всё выглядело так, будто эту штуку собрали в лаборатории будущего, куда случайно забрёл двадцать первый век век.

Но всё это высокотехнологическое великолепие было лишь искусной, тщательно продуманной маскировкой для внешнего мира.

На самом деле под пластиковым корпусом капсулы скрывался портал — уменьшенная версия пространственного перехода, которую Мех лично собрал на коленке для экстренных нужд. Небольшой бокс, рассчитанный ровно на одного человека. Сам древний Посох Рода был надёжно вмонтирован в массивное основание аппарата и искусно замаскирован под сложнейшие узлы инновационного медицинского оборудования. Только тот, кто знал, видел: сквозь фальшивые панели пробивается слабое, живое свечение — то самое, которое бывает только от живой земли десятого века.

— Что это за диковина? — Лукашенко остановился у края платформы, недоверчиво разглядывая белую капсулу. Его взгляд был цепким, недоверчивым — взгляд человека, который всю жизнь имел дело с чужими секретами и не верил ни одному из них.

— Это наша уникальная лечебная методика, Александр Григорьевич, — спокойно произнёс Док, шагнув вперёд. Он был облачён в безупречно чистый белый халат и выглядел как первоклассный практикующий хирург. Голос его звучал ровно, без тени сомнения — так говорят люди, которые уже видели, как эта штука работает. — Вы сейчас ляжете внутрь этой ванны. Защитная крышка закроется. Вы погрузитесь в глубокий медикаментозный сон. Проснётесь ровно через двое суток. И... вы полностью изменитесь.

— Как именно я изменюсь? — Лукашенко хмуро посмотрел на врача, и его кустистые брови сошлись на переносице.

— Вы омолодеете, — тихо, со всей серьёзностью ответил Док. — На тридцать лет. Это минимум. Ваша болезнь отступит.

Белорусский лидер замер на месте, словно громом поражённый. Он перевёл ошеломлённый взгляд на Владимира, затем на Дока, а после снова уставился на сияющую белизной капсулу. В его глазах боролись недоверие, надежда и тот самый первобытный страх — страх человека, которому слишком долго обещали чудеса, и который слишком хорошо знает цену таким обещаниям.

— Это... это вообще возможно на нашей земле? Без колдовства?

— Да, — Владимир твёрдо кивнул, и его седые волосы блеснули под лампами. — Но помните: цена этой процедуры невероятно высока.

— Какая цена? Сколько серебра или золота вам нужно? Говорите! — президент подался вперёд, и в его голосе впервые за весь вечер прорвалась та самая властная нотка, которую знали все, кто хоть раз сидел с ним за одним столом.

— Вы не расскажете о том, что произошло здесь, ни одной живой душе, — ледяным тоном отчеканил Владимир. — Никогда. Ни единого слова о методе, ни единого намёка на это лесное место, ни одного упоминания о нас. Для всего мира вы официально объявите, что это... секретная медицинская методика, ваша личная, закрытая белорусская разработка. И больше ничего. Это наши железные условия.

Лукашенко погрузился в тяжёлое, гнетущее молчание. Он взвешивал каждое слово на своих внутренних весах — тех самых, которые не ошибались ни разу за тридцать лет у власти. Его взгляд метался между Владимиром, Доком и белой капсулой. Потом он медленно, весомо кивнул головой:

— Хорошо. Я согласен на ваши условия. Слово президента.

Он неторопливо разделся до нижнего белья и аккуратно лёг на мягкое ложе внутри капсулы. Движения его были медленными, обдуманными — каждое, как последний шаг перед прыжком в неизвестность. Его личный врач трясущимися руками подключил к его телу датчики приборов — исключительно для видимости, ради сохранения тайны. На самом деле провода не передавали никаких сигналов.

— Когда именно я открою глаза? — негромко спросил Лукашенко, глядя на опускающуюся панель. Голос его стал тише, почти детским — таким он был только наедине с собой, когда никто не видел.

— Ровно через сорок восемь часов, Александр Григорьевич, — мягко ответил Док, подкручивая тумблер. — Вы будете спать очень глубоким, исцеляющим сном. Вам, возможно, будут сниться... разные, странные вещи из вашего прошлого. Но когда вы проснётесь — всё будет хорошо. Уж поверьте моему опыту.

Президент посмотрел на него из-под бровей:

— А если... если я не проснусь вовсе?

— Проснётесь, — твёрдо и спокойно отрезал Док, ободряюще улыбнувшись ему. — Просто доверяйте нам.

Тяжёлая пластиковая крышка капсулы беззвучно поползла вперёд, мягко и герметично отсекая свет закрытого бокса. Аппарат негромко, ровно загудел — исключительно для виду и маскировки перед личным врачом и охраной.

На самом же деле прямо под обшивкой платформы сработал беззвучный затвор Меха. Портал открылся.

И тело спящего Александра Лукашенко мгновенно исчезло в пространственном разломе.

***

На той, скрытой от посторонних глаз стороне пространственного барьера — в первозданном, пахнущем вековой свежестью лесу десятого века — его безмолвно встретил отец Анатолий.

Лукашенко мирно лежал на широкой мягкой кровати внутри маленького, сработанного из чистого бруса домика, плотно окружённого могучими вековыми соснами Полесья. Первозданный воздух древней Руси был невероятно чистым, прохладным, густо пахнущим смолистой хвоей и сырой лесной землёй. Таким воздухом не дышал ни один житель двадцать первого века — он был слишком чист для их лёгких, слишком жив для их крови.

Спящий президент в своём глубоком бреду не понимал, где он находится. Не мог объять умом, что конкретно с ним происходит. Но в его измученное болезнью тело впервые за многие, долгие годы непрерывной борьбы наконец-то пришёл... абсолютный, звенящий покой. Тот самый, которого не давали ни дворцы, ни кабинеты, ни тысячи подчинённых.

Отец Анатолий тихо сидел на стуле у изголовья его кровати, мерно и беззвучно читая очищающую молитву. Бывший советский замполит, ныне игумен, он знал толк в таких делах — не в медицинских, так в душевных. А здесь, в X веке, одно без другого не бывало.

Лукашенко закрыл глаза в своём видении. И уснул ещё глубже.

Ему снилось...

Он явственно видел себя совсем молодым мужчиной. Тридцатилетним, полным безудержных сил и грандиозных планов. В своём сне он легко, раскинув руки, бежал по бескрайнему зелёному полю — бежал свободно, без малейшей одышки и щемящей боли в груди. Он шутя, с хохотом поднимал огромные тяжести — без малейшего физического усилия. Он удивлённо смотрел на себя в чистое зеркало — и видел там лицо, которое не встречал в отражениях последние тридцать лет своей жизни. Лицо без глубоких старческих морщин и признаков угасания.

В этом сне он вдруг увидел свою мать — молодую, бесконечно живую, ласковую. Она стояла у крыльца старого дома и тепло улыбалась своему сыну. Та самая мать, которую он потерял слишком рано, и которую носил в себе все эти годы, как занозу.

Он видел своих сыновей — ещё совсем маленькими, звонко смеющимися детьми. Они весело бегали по траве, играли в прятки и звали его по имени. Не «папа», не «отец», а просто — Саша. Так, как звали его только дома, когда ещё не было ни политики, ни власти, ни этой бесконечной войны со всем миром.

Он видел... самого себя. Но совершенно другого. Того самого Сашу Лукашенко, кем он мог бы стать на этой земле, если бы в его жизнь не вмешалась эта бесконечная, удушающая государственная власть. Если бы не эта вечная политическая война со всеми. И если бы не этот липкий, непреходящий страх за своё будущее.

Он изредка приоткрывал глаза в бревенчатом домике десятого века, с трудом втягивая лёгкими живительный лесной воздух, — и снова послушно засыпал, проваливаясь вглубь целебного видения.

И каждый раз, с каждым новым вдохом он физически чувствовал, как внутри его дряхлеющего тела что-то глобально меняется. Как первозданный, девственный воздух древней Руси на глубинном уровне переписывает его больные клетки. Как разглаживаются застарелые морщины на лбу. Как уходит прочь въевшаяся в корни волос седина. Как его измученное плотью тело с каждым часом становится... совершенно новым.

***

Сорок восемь часов спустя.

Тяжёлая пластиковая крышка маскировочной капсулы в белом боксе комендатуры плавно ушла назад, открывая доступ свету ламп.

Александр Лукашенко медленно сел на ложе.

Осторожно. Словно прислушиваясь к работе собственного обновлённого организма. Он не спешил. Ему хотелось запомнить это ощущение — ощущение тела, которое не болит. Которое не ноет. Которое не напоминает о себе каждую минуту.

Он опустил взгляд вниз и посмотрел на свои ладони. И замер на месте, остекленев от шока.

Его руки были... совершенно другими. Молодыми. Жилистыми. Сильными. На коже не осталось ни единого пигментного возрастного пятна. Исчезли эти уродливые, вздувавшиеся от старости синие вены. Кожа была гладкой и здоровой. Он сжал кулак — и почувствовал, как пальцы слушаются его так, как не слушались последние десять лет.

Он медленно, не веря, поднял руку к собственному лицу. Потрогал пальцами щёки, подбородок.

Кожа на лице была упругой, подтянутой. Никакой дряблости. Никаких провалов.

Он поднял глаза и пристально посмотрел на стоявшего у пульта Владимира.

— Что... — его голос прозвучал совершенно иначе. Он потерял прежнюю хрипоту старости, став сильным, молодым, чеканным баритоном. — Что вы со мной сотворили, мужики?

Владимир молча, без лишних слов протянул ему небольшое ростовое зеркало.

Лукашенко уверенной рукой перехватил рукоять. Посмотрел на своё отражение. И застыл, не в силах моргнуть.

Из чистой зеркальной глубины на него прямо и гордо смотрел сильный мужчина лет сорока. С густыми, жёсткими седыми волосами без единого намёка на былую лысину. С ясными, пронзительными глазами. С тем самым лицом, которое он сам лично не встречал в отражениях добрые тридцать лет. Лицом, которое помнила только его мать. И которое он сам почти забыл.

Он всматривался в себя очень долго. Словно пытался запомнить это чудо. Словно боялся, что стоит моргнуть — и всё исчезнет, вернётся старое, больное, уставшее лицо.

Затем президент медленно опустил руку с зеркалом на колени. И пристально посмотрел на командира этих людей:

— Сколько... — его молодой голос на секунду дрогнул от избытка чувств. — Сколько я теперь должен вашей организации за эту жизнь? Говорите, любые деньги казна республики выплатит.

— Вы уже полностью со мной расплатились, Александр Григорьевич, — негромко, но очень весомо произнёс Владимир. — Вы согласились свято хранить наше молчание. Этого для нас более чем достаточно.

Лукашенко твёрдо кивнул головой. Медленно. Полностью осознанно. Он встал на сильные, помолодевшие ноги — и впервые за много лет не почувствовал, как что-то внутри него хрустнуло или заныло.

— Я буду молчать, как могила, — чеканно произнёс он. — Но помните моё слово, командир: если вашей организации когда-нибудь понадобится помощь... любая моя помощь на государственном уровне... только дайте знать. Я ваш должник до гробовой доски.

— Мы всегда знаем, где вас найти, Александр Григорьевич, — Владимир едва заметно, понимающе усмехнулся.

Белорусский лидер в ответ тоже открыто усмехнулся. Впервые за многие, долгие годы своей трудной жизни — совершенно искренне.

***

Его тайно вывезли с территории лагеря «Дружба» точно тем же секретным путём.

Тяжёлый вертолёт Ми-8 без огней плавно поднялся в ночное небо, заложил крутой вираж над сосновым бором и быстро исчез в глухой чёрной темноте, улетая на запад. Гул лопастей таял в небе, как дым.

Командир Владимир стоял посреди пустой бетонной площадки, подняв воротник куртки и спокойно глядя вслед улетающей машине. Рядом с ним, засунув руки в карманы камуфляжей, молча стояли Док, Мех и Паша Седой.

— Командир, — тихо, со сдержанным восторгом произнёс Мех, нарушая тишину ночи. — Мы только что на глазах вернули молодость и излечили от смерти президента соседнего государства. Самого Лукашенко.

— Да, Мех, именно так, — Владимир спокойно кивнул головой.

— И... что нам теперь делать дальше? Какие будут приказы?

— Теперь? — Владимир бросил последний взгляд в звёздное небо, где растаял гул лопастей вертолёта. — Теперь мы просто возвращаемся и ждём.

— Чего конкретно ждём, Князь? — нахмурился Док.

— Международной реакции, Сергей. Она последует незамедлительно.

***

Три недели спустя.

Минск. Дворец Независимости.

Действующий Президент Александр Лукашенко давал экстренную большую пресс-конференцию для ведущих международных журналистов.

Просторный брифинг-зал дворца был забит до самого отказа, яблоку негде было упасть. Ведущие корреспонденты, операторы с тяжёлыми камерами — все мировые СМИ были здесь. Представители американского CNN, британского BBC, Euronews, китайского CCTV — все они прилетели в Минск ради одного. По миру третью неделю циркулировали странные, немыслимые, совершенно безумные слухи, в которые отказывался верить разум.

Двери зала распахнулись, и Александр Лукашенко уверенным, пружинистым шагом вышел на сцену, направляясь к трибуне.

И весь огромный зал в то же мгновение оглушительно, синхронно ахнул.

Президент был... совершенно другим.

Перед репортёрами стоял молодой, пышущий здоровьем, сильный мужчина. С густыми, аккуратно зачёсанными седыми волосами. С гладким, волевым лицом, на котором не осталось и следа от былых старческих морщин и болезненной бледности. Это был тот самый Лукашенко, которого мир не видел на экранах последние тридцать лет.

Журналисты в панике переглядывались между собой. Шептались, лихорадочно строчили в блокнотах и без остановки щёлкали затворами фотоаппаратов, ослепляя подиум вспышками.

— Господин президент! — первым не выдержал и вскочил с места бледный корреспондент американского телеканала CNN. — Вы... вы выглядите совершенно иначе! Изменился ваш голос, ваша внешность... Что, ради Бога, произошло с вами за этот месяц?!

Лукашенко снисходительно улыбнулся своей новой, сильной улыбкой и спокойно поправил микрофон:

— Никакого бога здесь нет, уважаемый, — произнёс он чётким, молодым и сильным баритоном. — Я просто прошёл курс лечения через... одну нашу особую медицинскую методику. Это новейшая, совершенно секретная закрытая разработка моих белорусских учёных из Академии наук. Она позволяет на глубинном клеточном уровне полностью замедлить старение организма. И, как видите, радикально омолодить весь внутренний уклад человека.

— Господин президент! — выкрикнул корреспондент BBC. — Но ваши врачи всегда заявляли, что вы страдаете от... от возрастных недугов! Неужели Академия наук Беларуси за один месяц совершила прорыв, которого не смогли сделать американцы и китайцы за десятилетия?!

Лукашенко лишь усмехнулся:

— Американцы и китайцы тратят деньги на войны. А мы, уважаемый, тратим их на своих людей.

Весь зал замер в гробовом, ошарашенном молчании.

— Это... это чистая правда?! Вы не шутите перед камерами?! — выкрикнул кто-то с задних рядов.

— Абсолютная правда, — Лукашенко весомо кивнул головой, обводя зал своим прежним, колючим взглядом вожака. — Прямо сейчас я физически чувствую себя ровно на сорок лет. И, как вы сами можете убедиться, выгляжу ровно на сорок. Моё здоровье в идеальном порядке.

Зал в ту же секунду буквально взорвался лавиной яростных вопросов, репортёры перебивали друг друга, выкрикивая во всю глотку:

— Как именно работает эта клеточная методика?!

— Сколько триллионов долларов стоит один такой курс омоложения?!

— Можно ли применить этот секретный метод для других лидеров государств?!

— Это инновационная генная терапия или использование стволовых клеток?!

Лукашенко властным, спокойным жестом поднял свою сильную ладонь, призывая прессу к порядку:

— Наша инновационная методика является строжайшей государственной тайной Республики Беларусь, — отрезал он твёрдым, непреклонным тоном, не терпящим возражений. — Я не имею права раскрывать вам её внутренние технологические детали. Но скажу вам всем сегодня прямо перед камерами только одно: эта система работает безупречно. И в будущем она станет доступна... Но доступна исключительно для тех мировых лидеров и людей, кто... по нашему мнению, окажется этого истинно достоин.

Зал за кулисами оглушительно, панически загудел.

***

В тот же вечер весь привычный мир двадцать первого века буквально взорвался.

Бесчисленные триллионеры и богатейшие магнаты планеты из списков Форбс лихорадочно предлагали Минску миллиарды долларов за один только доступ к этой секретной барокамере молодости.

Ведущие мировые политики и лидеры сверхдержав в ультимативной форме требовали от Белоруссии немедленно раскрыть секрет бессмертия, угрожая санкциями и десантированием.

Величайшие учёные мира сокрушённо гадали на симпозиумах — как вообще подобная клеточная регенерация возможна при современном уровне науки.