Сказки и хроники Ивана-дурака

Болото начало болеть. Воды его стали мутными и беззвучными. Камыши поникли. Огоньки погасли. Потерянные воспоминания, лишенные своего эмоционального сердца, начинали рассыпаться в пыль. И с этим исчезновением что-то тонкое, но важное начинало рваться в мире живых: связь поколений слабела, сострадание тускнело, искусство становилось ремеслом.

Аленушка почувствовала это первой. Холодная, серая пустота подступала к порогу ее избушки. Она вышла навстречу. Перед ней стояла фигура в бесцветном плаще, без лица, без глаз – просто олицетворение равнодушного, сухого архива.

«Ты мешаешь прогрессу, – прозвучал безличный, металлический голос. – Эти сантименты бесполезны. Миру нужны факты, данные, логика. Отдай это болото. Пусть оно станет… библиотекой. Упорядоченной. Без этой грязи чувств».

«Без этой «грязи» нет жизни, – тихо ответила Аленушка. – Воспоминание без чувства – все равно что цветок без запаха, звезда без света. Это уже не память, это – отчет».

Она понимала, что против Сухого Забвения не споть колыбельную. Его нельзя утешить. Его можно только… оживить. Рискуя собой, Аленушка сделала невероятное. Она не стала защищать болото. Она шагнула в самую его сердцевину, в холодную, обесцвечивающую трясину. И там, погружаясь по грудь в ледяную муть, она начала вспоминать вслух.

Но вспоминать не свои воспоминания. Она стала голосом самого болота. Она произносила не факты, а чувства. Закрывая глаза, она выкрикивала в наступающую пустоту:

«ЗДЕСЬ БЫЛА ЛЮБОВЬ! ЖГУЧАЯ И НЕЖНАЯ!»

«ЗДЕСЬ БЫЛ СТРАХ, ТЕМНЫЙ И ЛИПКИЙ, НО ЕГО ПЕРЕЖИЛИ!»

«ЗДЕСЬ БЫЛА РАДОСТЬ, ЯРКАЯ, КАК ВСПЫШКА СОЛНЦА!»

«ЗДЕСЬ ПЛАКАЛИ ОТ ТОСКИ, И СЛЕЗЫ ЭТИ БЫЛИ СОЛЕНЫМИ И НАСТОЯЩИМИ!»

Каждое ее слово, насыщенное прожитой, чужой, но настоящей эмоцией, било как молот по хрустальной скорлупе Сухого Забвения. Оно не могло переварить эту сырую, неудобную правду чувств. Бесцветный плащ начал трещать, на нем появлялись трещины, и из этих трещин бил наружу подавленный, загнанный вглубь свет – свет тысячи забытых переживаний.

Болото ответило ей. Из глубин поднялся рой болотных огоньков, но теперь они были не бледными, а яркими, цветными: алыми от страсти, золотыми от радости, синими от печали. Они окружили фигуру Забвения, танцуя вокруг него, обжигая его равнодушие своей эмоциональной правдой.

Сухое Забвение не было уничтожено. Оно было преображено. Его бесцветный плащ упал, рассыпался, а на его месте остался… тихий, строгий, но понимающий Архивариус. Он все так же собирал воспоминания, но теперь собирал их целиком – и факт, и чувство. Он стал не врагом, а союзником, упорядочивающим, но не умерщвляющим прошлое.

Аленушка, обессиленная, выбралась из трясины. Она была покрыта илом, дрожала от холода, но в глазах у нее горела победа – не над чем-то, а ради чего-то.

С тех пор Болото Воспоминаний изменилось. Оно не стало менее меланхоличным, но в его водах появились переливы цвета. Аленушка, теперь уже не просто хранительница, а Сердце Болота, продолжила свою тихую работу. Она знала, что мир снаружи все больше погружается в шум и скорость. Но она также знала, что пока есть место, куда можно принести свое утраченное чувство, пока есть кто-то, кто услышит шепот забытой боли или радости – душа мира не очерствеет окончательно.

А в столице, в самой большой библиотеке, появился новый, скромный отдел. Его называли «Отделом Сути». Туда приносили не только хроники и указы, но и дневники, письма, детские рисунки – все, что хранило в себе чувство эпохи. И главным советником по этим делам царь Елисей назначил заочно ту самую Аленку-Безумушку, чьего портрета не было, но о чьем существовании знал каждый, кому было что вспомнить.

И где-то далеко, в мире, куда ушли Иван-дурак и его Марья, старик, глядя в тихое, вечное озеро, улыбнулся. Его дело было в надежных руках. И не просто в руках – в чутком сердце, способном слышать даже беззвучный плач и безликую радость прошлого. Сказка жила. Теперь – в новом обличье.

Глава 9.

Аленушка и Зерно Будущего.

Шли годы, текучие и неспешные, как воды Болота Воспоминаний. Аленушка из девушки превратилась в женщину, затем в старицу с серебряными волосами, заплетенными в одну простую косу. Ее лицо покрыли морщины, но глаза – те самые большие, серые глаза – не потускнели. Они видели так же глубоко, только взгляд стал еще спокойнее, еще терпеливее.

Ее избушка на краю болота стала местом легендарным и… почти недоступным. Путь к ней теперь знали лишь те, кого сама Аленушка звала, или те, чья нужда была настолько велика и чиста, что тропинка к ней расступалась в чаще сама собой. Она стала больше похожа на дух места, чем на человека. Но она была жива. И она продолжала слушать.

Однажды глубокой осенью, когда листья падали в черную воду беззвучно, а воздух был прозрачным и острым, к болоту пришел человек. Вернее, это был уже не совсем человек, а его тень – слабый, дрожащий отблеск. Это был старый Ученый, последний из великих умов царя Елисея. Он не искал утраченного чувства. Он искал ответ на вопрос, который съедал его изнутри: что дальше?

Царство, несмотря на все порядки и прогресс, зашло в тупик. Урожаи больше не росли, как ни удобряли землю. Новые изобретения рождались тусклыми, без искры. Дети рождались тихими, слишком тихими, их глаза были полны знаний, но в них не горело любопытства. Казалось, само будущее перестало рождаться. Оно застряло в вечном, унылом «сегодня».

Тень Ученого, такая легкая, что камыш не гнулся под ее шагом, предстала перед избушкой.

«Хранительница,– прошептал он голосом, похожим на шелест пергамента. – Мир остановился. Мы знаем все, что было. Мы упорядочили все, что есть. Но что будет? Откуда берется завтра?»

Аленушка вышла к нему, завернутая в простой плащ. Она долго смотрела на его прозрачную, бесплотную форму.

«Вы ищете будущее в прошлом,– сказала она наконец. – Как росток ищете в пепле. Его тут нет. Будущее не в воспоминаниях. Оно в семенах, которые еще не упали в землю».

«Каких семенах?» – отчаялся Ученый.

«Семенах выбора. Семенах мечты. Семенах «а что, если…». Вы все так хорошо научились хранить и использовать, что разучились бросать».

«Бросать что?»

«Бросать в почву времени зерно невыгодной,безумной, ничем не подкрепленной надежды, – сказала Аленушка. – Вы боитесь ошибиться. А будущее рождается только из ошибок и дерзких догадок, у которых нет доказательств. Ваше царство стало слишком… взрослым. Оно забыло, как быть глупым и смелым».

Она повернулась и пошла вглубь болота, в самое его сердце, куда даже светлые воспоминания боялись заглядывать. Тень Ученого поплыла за ней. Они пришли к месту, где вода была не черной, а пустой – такой прозрачной и бездонной, что в ней отражалось не небо, а какая-то иная, серая пустота. Это была Заброшенная Завязь – место, куда падали и гибли, не успев прорасти, все невысказанные идеи, похороненные мечты, отвергнутые «глупые» вопросы.

«Вот оно, ваше не-будущее, – сказала Аленушка, указывая на мертвую гладь. – Здесь лежат семена, которые вы побоялись посеять. «А что, если летать, как птица?» «А что, если говорить с луной?» «А что, если создать цветок, который поет?» Вы посчитали это детской чепухой. И засохли они здесь».

«Но это же и правда чепуха!» – воскликнул Ученый.

«Для ума— да, – согласилась Аленушка. – Но не для души. Не для того, что творит новое. Иван-дурак, мой учитель, разговаривал с волками. Это тоже была чепуха. Но из этой «чепухи» выросли спасенные царства».

Она опустилась на колени у самой кромки пустой воды, погрузила в нее руки. Не для того, чтобы что-то достать. Чтобы отдать. Она начала шептать. Но шептала она не воспоминания. Она шептала вопросы. Те самые, «глупые», детские, на которые нет ответа.

«А куда уходит эхо, когда перестает звучать?»

«О чем думает река, прежде чем свернуть в новое русло?»

«Можно ли сплести веревку из солнечного луча?»

И по мере того как ее тихие, безумные вопросы касались мертвой воды, в ней начинало что-то происходить. На поверхности, как пузырьки, начинали появляться крошечные, хрупкие, полупрозрачные образы: крыло невиданной бабочки, башня из радужного стекла, музыкальная фраза несуществующей мелодии. Это были не готовые идеи. Это были возможности. Зерна. Едва намеченные контуры того, что могло бы быть.

Тень Ученого смотрела на это, и ее прозрачная форма начала медленно наполняться не светом, а трепетом. Трепетом того самого забытого чувства – любопытства.

«И…что с ними делать?» – спросил он.

«Забрать,– сказала Аленушка. – Не все. Одно. То, что отзовется в тебе, как эхо твоего самого старого, самого стыдного «а что, если…». И отнести в мир. Не как проект. Не как расчет. Как подарок. Как загадку. Бросить это зерно кому-нибудь – ребенку, поэту, пьяному мастеровому. И забыть. Не ждать урожая. Просто бросить».

Она аккуратно, как драгоценность, подняла с поверхности воды один пузырек-образ: это был схематичный рисунок механизма, который не приводился в движение силой, а… слушал тишину и двигался от ее изменения.

«Вот. Возьми. Это семя «механической внимательности». Бессмысленно. Бесполезно. Пока».

Тень Ученого протянула дрожащие, почти невидимые руки и приняла этот хрупкий дар. В тот же миг его форма стала чуть плотнее, в ней появился слабый, теплый отсвет.

«Я…я должен идти, – прошептал он. – Пока не забыл, как удивляться».

«Иди,– кивнула Аленушка. – И помни: будущее не строят по чертежам прошлого. Его сеют, как сумасшедшие садовники, не зная, что взойдет».

Тень удалилась, унося с собой зерно безумия. Аленушка осталась сидеть у Заброшенной Завязи. Она знала, что сделала важное дело – возможно, самое важное. Она не просто хранила прошлое. Она открыла шлюзы для будущего. Но плата была высокой. Каждое такое «посевание» отнимало у нее частичку ее собственной жизненной силы. Она чувствовала, как становится легче, прозрачнее, ближе к тому состоянию, в котором когда-то пришел к ней Иван-дурак.

Но она не жалела. Она смотрела, как на месте взятого пузырька на воде медленно, трудно, но начинает формироваться новый. Мир еще не исчерпал своих «глупых» вопросов. Значит, у него еще есть завтра.

А в царстве, через несколько месяцев, маленький сын каретника, которому старый, уже полузабытый всеми Ученый подарил странную игрушку-головоломку (тот самый «механизм внимательности»), вдруг, играя, изобрел новый способ крепления колеса – проще и надежнее любого известного. Это было маленькое, ничтожное открытие. Но оно пришло не из учебников. Оно пришло из игры. Из вопроса «а что, если?».

И где-то в глубине леса, на краю болота, Аленушка, сидя у огня, слабо улыбнулась. Первый росток проклюнулся. Будущее, хрупкое и непредсказуемое, снова начало пульсировать в мире. И в этой пульсации ей слышался тихий, одобрительный смех самого первого Дурака – того, кто знал, что все великое начинается с того, что умные люди называют глупостью.

Глава 10.

Аленушка и Последний Слушатель.

Время для Аленушки текло иначе. Она уже почти не отличала сон от яви, прошлое от возможного будущего. Ее избушка стала призрачной: стены иногда просвечивали, показывая лес, а крыша в ясные ночи была словно соткана из звездного света. Она не старела дальше – она растворялась, становясь частью Болота Воспоминаний, Заброшенной Завязи, шепота леса. Она была на пороге – того самого, за которым когда-то исчез Иван-дурак.

Но перед тем как окончательно уйти, ей предстояло выполнить последнюю обязанность Хранительницы. Не спасение царства, не борьба с бедой. Передача. Найти того, кто станет следующим Слушателем. Потому что цепь не должна была прерваться.

Она ждала знака. И знак пришел. Но не в виде просителя или чуда. Он пришел в виде тишины внутри тишины.

Однажды утром привычный гул болота – перешептывания, вздохи, пузырьки воспоминаний – смолк. Не наступила мертвая тишина Сухого Забвения. Наступила тишина ожидания. Болото, лес, даже ветер – все замерло, прислушиваясь. Аленушка вышла на крыльцо. Она поняла. Мир затаил дыхание, потому что где-то рождался новый, кто сможет его услышать.

Она закрыла глаза и отдалась потоку. Не памяти, а внимания мира. Она видела внутренним взором, как этот поток, словно река, ищет русло. Он проносился мимо ученых в башнях, мимо мудрых старцев, мимо талантливых художников – все они были слишком наполнены собой, своим знанием, своим мастерством. Поток искал пустоту. Чистый сосуд.

И он нашел его. В самой обычной деревне, на краю царства. Мальчик. Сирота. Его звали Прохор. Он был немым от рождения. Но не глухим. Он слышал все, абсолютно все, но у него не было слов, чтобы это выразить, и голоса, чтобы это озвучить. Его считали пустым, простаком, тихим местным дурачком. Он выполнял самую черную работу, молча, и его единственной отрадой было сидеть на берегу реки и смотреть, как течет вода. Он не просто смотрел. Он сливался с этим течением. Его молчание было не отсутствием, а совершенной, бездонной емкостью для звуков мира.

Аленушка открыла глаза. Она знала. Он – следующий.

Но как передать дар тому, кто не говорит? Как научить слушать того, кто и так слышит всё? Нужно было научить его не слышать, а понимать услышанное. И не бояться этого понимания.

Она не пошла к нему сама. Она послала зов. Не голосом, а намерением. И зов этот подхватили те, кто служил ей все эти годы: старая ворона, которую Аленушка когда-то выходила; болотный огонек, который она спасла от обесцвечивания; само шевеление мха на северной стороне деревьев.

Прохор, сидя у реки, вдруг почувствовал странное беспокойство. Ворона села ему на плечо и не каркала, а смотрела в глаза глубоким, умным взглядом. Болотный огонек, невозможный здесь, на реке, заплясал перед ним в воздухе. Мох на камнях зашевелился, указывая тропу в лес. Мир вокруг него, всегда такой ясный в своей звуковой картине, вдруг стал направленным. Он звал.

И Прохор, не раздумывая, пошел. Его вела сама ткань реальности. Он пришел к Болоту Воспоминаний, не испугавшись его меланхоличной мощи. Он увидел просвечивающую избушку и на крыльце – фигуру, больше похожую на сгусток тумана в форме женщины, чем на человека.

Аленушка смотрела на него. Она видела его тишину. И в этой тишине – целую вселенную невысказанных звуков.

«Ты слышишь, как плачет корень под камнем?» – спросила она не голосом, а прямо в его сознание.

Прохор вздрогнул и кивнул. Он не просто слышал. Он чувствовал эту боль, тупую и долгую.

«Ты слышишь, как радуется только что раскрытый бутон?»

Снова кивок. В его груди отозвалось слабое, сладкое щемление.

«Ты слышишь песню, которую река пела тысячу лет назад?»

Прохор закрыл глаза. И на его лице отразилось изумление – да, он слышал! Это был глухой, мощный гул, совсем не похожий на сегодняшнее журчание.

Аленушка улыбнулась. Ее улыбка была как луч света, пробивающийся сквозь туман.

«Хорошо. Теперь слушай самое сложное. Ты слышишь молчание между звездами? Ты слышишь вопрос, который еще не задан? Ты слышишь будущее, которое еще не выбрало, каким ему быть?»

Прохор замер. Его внутренний слух, всегда пассивный, устремился в указанном направлении. Он услышал… не звук. Напряжение. Как натянутую струну мироздания. Бесконечное множество возможностей, вибрирующих в тишине, ожидающих… выбора. Чьего-то выбора. Его дыхание перехватило. Это было страшно. И бесконечно прекрасно.

«Это и есть дар, – сказала Аленушка, и ее образ стал еще прозрачнее. – Не просто слышать то, что есть. Слышать то, что может быть. И твоя тишина – не недостаток. Это твой инструмент. Ты – живая тихая заводь, в которой отражаются все голоса мира. Теперь ты должен научиться одно: отвечать».

«Как? – подумал Прохор, и мысль его была ясна, как колокольчик. – У меня нет голоса».

«Голос— не только звук, – ответила Аленушка. – Ответить можно действием. Можно приподнять камень, под которым плачет корень. Можно посадить цветок для бутона-одиночки. Можно бросить в реку особый камень, чтобы ее песня изменилась. А можно просто понять. И этим пониманием, как светом, осветить путь тому, кто заблудился в шуме. Ты будешь не рассказчиком, как Иван. Не утешителем, как я. Ты будешь… Настройщиком. Ты будешь возвращать миру гармонию, незаметно поправляя расстроенные струны бытия».

Она подняла руку, и из ее пальцев выпорхнули последние искры ее существа – не воспоминания, а чистые умения: как отличить боль роста от боли умирания, как услышать правду в лжи, как найти тихое место в самом громком споре. Эти искры вошли в Прохора, не обжигая, а наполняя теплом.

«Цепь продолжается, – прошептала Аленушка, и теперь ее уже почти не было видно. – Иди, Прохор. И помни: самый важный звук во вселенной – это тишина перед рождением нового мира. Услышь его. И помоги ему родиться».

На том месте, где она стояла, осталось лишь легкое сияние, которое медленно влилось в воды болота. Избушка окончательно растворилась, оставив после себя лишь особенно густой мох и несколько необычных цветов, которых раньше тут не водилось.

Прохор стоял один. Но он не чувствовал себя одиноким. Он был полон. Переполнен. Он слышал теперь не просто звуки, а смысл за ними. Он повернулся и пошел обратно, в мир людей. Он все так же не мог сказать ни слова. Но теперь, когда дерево скрипело от боли, он знал, как его подпереть. Когда ребенок плакал от непонятной тоски, он мог молча подарить ему камушек с реки, и тоска отпускала. Он стал тихим сердцем своего края, невидимым пастухом душ и природы.

А высоко-высоко, за пределами снов и воспоминаний, две тени наблюдали за этим: старик с добрыми глазами и женщина с лицом, полным тихой мудрости.

«Ну что, дурак мой, – сказала тень Марьи. – Твое семя дало хороший урожай».

Тень Ивана кивнула, довольная.

«И не такое еще даст. Пока есть кому слушать тишину… сказка будет жить. Только теперь ее будут рассказывать без слов».

И они удалились в вечность, оставив мир на попечение нового, молчаливого Дурака, чья мудрость была тише шепота листьев и глубже самых черных вод Болота Воспоминаний. История не кончилась. Она затаила дыхание, чтобы начаться снова. Совсем иной. И по-прежнему вечной.

Глава 11.

Прохор Настройщик и Расстроенный Город.

Прохор вернулся в свою деревню тем же тихим сиротой. Но изнутри он был другим. Тишина его стала не пустотой, а вместилищем. Он слышал теперь не просто отдельные звуки, а симфонию места. И если раньше он лишь пассивно впитывал диссонансы – стон больной лошади, ссору соседей за забором, сухой треск земли в засуху – то теперь он знал, что с этим делать. Вернее, его руки и ноги знали сами.

Он не думал, он действовал. Шел мимо хромающей собаки, поправлял камешек под ее лапой – и хромота утихала. Проходил мимо спорящих – незаметно сдвигал ведро, за которое они препирались, или ронял с крыши каплю воды на самого горячего спорщика. Тот замолкал, озадаченный, и пыл ссоры угасал. Казалось, сама удача шла за немым парнем. Деревня, где он жил, постепенно становилась удивительно… ладным местом. Не богаче, не сытнее соседних, но в ней было меньше драк, скотина болела реже, а урожаи, даже в плохие годы, были чуть щедрее. Люди стали замечать: «Где Прохор пройдет – там легче дышится». Его прозвали Блажным или Тихим Ангелом, но уже без насмешки, а с суеверным уважением.

Но дар Прохора не был предназначен для одной деревни. Он чувствовал тягу, как стрелку компаса. Его внутренний слух улавливал мощный, гулкий диссонанс, доносящийся с севера. Оттуда, где стоял огромный город-порт Веретей. Город, который был гордостью царства Елисея. Центр торговли, ремесел, новой науки. И именно там что-то пошло не так.

Прохор собрал узелок и отправился в путь. Его не держало ничего – ни дом, ни семья. Только тихий долг Настройщика.

Веретей поразил его. Не размерами, а шумом. Но не обычным городским гулом. Это был хаотичный, рваный, болезненный шум. Прохор шел по улицам, и его внутренний слух раздирали тысячи мелких дисгармоний:

Скрип колес телег, которые были не смазаны от жадности извозчиков.

Грохот станков, установленных на кривых полах, отчего они визжали от напряжения.

Шепот людей, говорящих одно, а думающих совсем другое, создавая фальшивые, режущие слух обертоны.

Даже ветер гулял по улицам не плавно, а рывками, натыкаясь на нелепо построенные дома.

Город был богат, но расстроен. Как рояль, по клавишам которого били молотком. В нем копилось глухое раздражение, вспышки гнева были часты, дела буксули, корабли почему-то все чаще терпели крушение на ровном месте, выходя из, казалось бы, идеальной гавани.

Прохор устроился на самую простую работу – подметальщиком улиц и разнорабочим в порту. Это давало ему возможность быть везде и «слушать» город вблизи. Он быстро понял причину. Город Веретей был построен не для людей и не для жизни, а для эффективности и прибыли. Его планировку чертили, считая лишь квадраты земли и ширину дорог для телег. Дома строили быстро и дешево, не думая о том, как ветер будет гулять в переулках. Люди работали до изнеможения, заглушая внутренний голос усталости. Даже праздники здесь проводили «по регламенту» – шумно, дорого, но без искренней радости.

Городская душа – сложное, многослойное существо – болела. И болезнь эта проявлялась в тысяче мелких неполадок.

Прохор начал свою тихую работу. Он не мог перестроить дома или изменить законы. Но он мог настраивать малое.

Найдет он в порту груду ржавых якорей, сложенную так, что они воют на ветру тонким, сводящим с ума звуком. За полдня, втихаря, переложит их – и вой прекращается.

Увидит, как мальчишки-посыльные, срезая путь, вытаптывают единственный клочок травы у стены. Ночью принесет дикий плющ и посадит его так, что тропинка сама собой сместится, а стена покроется зеленью.

Услышит, как на рынке старуха-торговка истошно кричит, зазывая покупателей, от чего у всех вокруг болит голова. Он молча подойдет и аккуратно поправит полог над ее прилавком, который бил ей в глаза солнцем. Старуха, удивленно смолкнув, позже станет зазывать покупателей уже просто громко, без истерики.

Он не исправлял людей. Он исправлял контекст вокруг них. Убирал раздражающие мелочи, которые копили злость. Создавал неожиданные точки покоя: скамейку в удачном месте, куда падало солнце, ровную площадку для игры в кости, куда раньше была лужа.

Сначала его работу не замечали. Потом стали замечать странные «совпадения»: на улице, где подметал Прохор, внезапно находили общий язык давние враги-соседи; в таверне, где он починил скрипучую дверь, драки прекращались; док в порту, где он неделю выравнивал скользкую брусчатку, вдруг стал самым быстро разгружаемым.

Его стали узнавать. Молчаливый, высокий парень с внимательными глазами. К нему начали обращаться: «Эй, Тихий, посмотри, что с моей телегой, скрипит нестерпимо!» Он подходил, что-то поправлял, и скрип прекращался. «Тихий, тут у нас в конторе сквозняк, все болеют!» Он переставлял шкаф или вешал старую парусину в нужном месте – и сквозняк исчезал.

Он стал городским талисманом. Но настоящую проверку его дар прошел, когда в Веретее случилась великая Морская Немая. Из-за ошибки в новых расчетах инженеров, течение в гавани изменилось, и на входе в порт образовался коварный подводный вихрь. Корабли не могли зайти ровно. Они бились о волноломы, теряли управление. Гавань, жизнь города, оказалась под угрозой. Инженеры ломали головы, предлагали дорогостоящие и долгие проекты по перестройке молов.

Прохор пришел в порт в ту самую ночь, когда от отчаяния все работы остановились. Он сел на самом краю главного мола, спустил ноги в черную, беспокойную воду и… закрыл глаза. Он не слушал звуки. Он слушал течение. Слушал песню вихря – не злую, а просто заблудившуюся, сбитую с толку грубым вмешательством каменных стен. Он слушал жалобы волн, бьющих в неправильные места. Он слушал целый день и целую ночь.

На рассвете он встал, пошел в заброшенный склад и целый день таскал оттуда старые, полуистлевшие рыбацкие сети, пустые бочки, обломки старого причала. Люди в порту смотрели на него как на сумасшедшего. Но никто не останавливал – слишком много странного «везения» было связано с этим немым.

Прохор не стал строить дамбу. Он стал плести. Из сетей, бочек и обломков, следуя не чертежу, а внутреннему ритму, который он услышал в воде, он создал причудливую, ажурную конструкцию. Не стену, а скорее решето. И установил его не прямо на пути течения, а сбоку, под определенным углом.

Когда работу закончили (к нему уже присоединились несколько догадавшихся рыбаков), все ждали чуда. Его не случилось сразу. Но через несколько дней капитан одного из кораблей заметил: «Черт возьми, кажется, водоворот… запел по-другому». Вихрь не исчез. Он изменил характер. Из хаотичного и яростного он стал более упорядоченным, предсказуемым. Корабли, зная его новую «мелодию», смогли снова заходить в гавань.