Сказки и хроники Ивана-дурака

Царство погружалось в тихую, благополучную спячку. И эта спячка пугала умных правителей больше любой войны или мора.

И вот однажды к Ивану, который к тому времени был уже немолодым, но таким же ясноглазым, пришел странный гость. Не посол, не крестьянин, а Скоморох. Но не веселый, в ярких лоскутьях, а старый, в потертом, выцветшем наряде, и гусли у него были не звонкие, а приглушенные, будто струны из паутины.

«Здравствуй, Иван-дурак, – сказал Скоморох, и голос у него был сиплый, уставший. – Слышал я, ты немудреным советом помогаешь. Помоги и мне. Со мной беда приключилась: потерял я смех. Не свой, нет. А тот самый, что в воздухе витает, что людей за животы хватает, что из души рвется, как родник. Он исчез. И с ним ушла легкость, озорство, та самая искра, от которой и песня рождается, и пляска, и самая верная мысль в голову приходит. Без этого смеха мир становится… правильным. И мертвым».

Иван долго смотрел на Скомороха, потом вышел из избы, посмотрел на лес, на небо, прислушался. Вернулся и сказал:

«Ты прав.Лес молчит не по-зимнему. Птицы поют по нотам, а не от радости. Ветер не свистит, а гудит, как в трубе. Легкость пропала. Ее кто-то… придавил».

«А кто?» – спросил Скоморох.

«Не кто.Что, – ответил Иван. – Искать надо не в подземельях, а в чердаках. Не в чужих краях, а в наших собственных головах. Это не Кощей похитил. Это мы сами, по кирпичику, сложили себе Тюрьму Серьезности».

Собрался Иван в путь. Не в дальний, а в столицу. Марья, уже седая, но все такая же ладная, сплела ему новую котомку. «Смотри, не задерживайся, – сказала она. – А то без тебя и печь хуже топится». Это была их самая нежная шутка.

Пришел Иван в столицу. Величественная, чистая, тихая. Люди ходили по своим делам чинно, говорили негромко. Даже дети играли в какую-то странную, упорядоченную игру без визга и беготни. Иван пошел прямиком во дворец.

Братья, Данила и Гаврила, сидели в палате за грудами свитков. Лица у них были изможденные, усталые от важных дум.

«Иван!– обрадовались они, увидев брата. – Как раз кстати. Помоги решить: вводить ли новый налог на черепицу или повысить пошлину на соль? Голова кругом!»

Иван сел на ступеньку у трона, достал из котомки сухарь, стал грызть.

«Братья,– сказал он. – А когда вы в последний раз смеялись? Не ухмылялись, а смеялись так, чтобы животы схватывало?»

Братья переглянулись, смутились.

«Какое сейчас время для смеха?– строго сказал Данила. – Царство – дело серьезное».

«Вот и оно,– кивнул Иван. – Вы своей серьезностью всю страну, как одеялом тяжелым, накрыли. Дышать нечем. Легкость под одеялом спит, задыхается».

«Что за вздор! – возмутился Гаврила. – Порядок, закон, благоденствие – разве это не главное?»

«Главное-то оно главное,– согласился Иван. – Но дом, в котором никогда не смеются, – не дом, а казарма. А в казарме душа чахнет. Вы потеряли не смех, вы потеряли долю. Ту самую, бездельную, глупую, что от всех дел спасает».

Цари не поняли. Но Иван не стал спорить. Он вышел на площадь и сел у фонтана. Просто сидел. Целый день. Мимо ходили люди, поглядывали на знаменитого Дурака. К вечеру вокруг собралась толпа детворы. Они смотрели на него с любопытством.

«Дедушка, а что ты делаешь?» – спросила одна смелая девчонка.

«Жду,– сказал Иван.

«Чего?»

«Пока кто-нибудь не сделает что-нибудь совсем глупое».

Дети замерли в недоумении. А потом один мальчишка, самый мелкий и рыжий, не выдержал. Он подбежал к фонтану, зачерпнул ладонью воду и брызнул на соседку. Та взвизгнула не от злости, а от неожиданности, и тут же ответила ему. Через мгновение началась самая настоящая, беспричинная, веселая возня у фонтана. Дети смеялись, визжали, промокли до нитки. И этот звук – чистый, неудержимый детский смех – прозвучал в тихой площади, как раскат грома.

И тут случилось нечто. От этого смеха, будто от лучей солнца, по каменным плитам площади поползли тонкие, почти невидимые трещинки. Не разрушающие, а живые. И из этих трещинок стал подниматься едва уловимый, легкий пар – парадокс, сама суть легкости и вдохновения. Он поднимался к небу, смешивался с воздухом.

Люди на площади сначала опешили, потом невольно начали улыбаться, глядя на детей. Кто-то тихонько рассмеялся. Кто-то вспомнил старую шутку. И по мере того, как смех и улыбки распространялись по городу, мир будто просыпался. Мастер в своей лавке вдруг свистнул, взяв в руки инструмент. Художник отложил кисть, сделал на полях эскиза смешной, озорной рисунок.

Иван встал, отряхнулся. Его работа была сделана. Он не нашел похищенную легкость – он просто напомнил людям, где она живет. В способности быть иногда глупыми, без причины радостными, в умении отложить на миг всю серьезность мира.

Скоморох, стоявший в толпе, взял в руки свои гусли. И струны зазвенели по-новому – ярко, дерзко, живо. Он запел острую, веселую балладу, и народ хохотал до слез.

Вернулся Иван домой. Марья встретила его у калитки.

«Ну что, старый дурак, спас царство от серьезности?» – улыбнулась она.

«Не спас,– ответил Иван, заходя в избу, где кот мурлыкал на печи, а сова важно моргала с полки. – Проще было с Кощеем воевать. Серьезность – она внутри сидит, как репейник. Выдернешь сегодня – завтра вырастет. Но хоть напомнил, что ее нужно периодически полоть. А то зарастет душа бурьяном важности, и света в ней не останется».

И сели они ужинать при свече, и свет тот был не яркий, а теплый, и в нем танцевали смешные тени, и было очень хорошо. Потому что жили они не в идеальной сказке, а в простой, настоящей жизни, где есть место и серьезному делу, и глупой, ничем не обусловленной радости. А это, как знал Иван-дурак, и есть самое главное чудо.

Глава 6.

Иван-дурак и последнее дело.

Шли годы, текли, как тихая река. Иван и Марья состарились вместе. Седые, морщинистые, но глаза у них оставались ясными: у Марьи – ласковыми и умными, у Ивана – все такими же глубокими и внимательными, будто видевшими чуть дальше и чуть глубже, чем положено.

Братья-цари, Данила и Гаврила, один за другим отошли в мир иной, оставив трон сыну Данилы, молодому царю Елисею. Тот был парень хороший, воспитанный на старых сказках про дядю-дурака, но править пытался по-новому, с наукой да с заморскими советниками. Мир менялся. В городах появились первые часы с курантами, отмеряющие время ровными, железными промежутками. Люди стали больше говорить о пользе, прогрессе и выгоде. И все реже – о чудесах.

Но чудеса, как знал Иван, никуда не девались. Они просто стали тише. И ушли туда, где их не побеспокоят: в глухие леса, на дно глубоких озер, в шепот очень старых деревьев. Да и сам Иван чувствовал, как его земной путь подходит к концу. Не болезнь, нет. Просто тихое, естественное угасание, как угасает день перед вечерней зарей. Он знал это по тому, как лесные звери приходили прощаться: лиса тихо посидела у калитки и ушла, волк, уже совсем седой, выл на луну под их окном, а филин, которого Иван когда-то выходил, теперь часами сидел на коньке крыши, не шелохнувшись.

И вот однажды, когда осенний воздух был прозрачным и холодным, как лед, а листья падали медленно и торжественно, к избе Ивана пришла Сама Смерть. Но пришла она не в виде костлявой старухи с косой, а в образе молодой женщины в простом сером платье, с лицом спокойным и немного печальным. Вошла она в избу, где Марья дремлет у прялки, а Иван смотрит в потухающую печь.

«Здравствуй, Иван, – сказала она тихо. – Пришла пора».

Иван медленно повернул голову,посмотрел на нее и кивнул.

«Знаю,– сказал он так же тихо. – Подожди только малость. Мне надо последнее дело сделать».

«Какое дело?– удивилась Смерть. – Ты уже все сделал. И радость вернул, и воду оживил, и споры утихомирил, и легкость напомнил. Ты устал. Пора отдохнуть».

«Дело не в подвигах,– ответил Иван. – Дело в… передаче. Мир стал другим. Умным, быстрым, звонким. Он скоро забудет про нас, стариков. Забудет про тихие голоса. Мне надо найти, кому это передать».

«Что "это"?» – спросила Смерть.

«Умение слышать мир»,– сказал Иван просто.

Он встал, с трудом, опираясь на палку, взял свою старую, потрепанную котомку. Огляделся на избу, на спящую Марью, на кота, прикрыл ему глаза ладонью – старый друг тут же тихо угас, без страха и боли. Потом взглянул на Смерть.

«Пойдем».

Они вышли. И пошли не по дороге, а напрямик – сквозь лес, сквозь поля, сквозь сны спящих деревень. Смерть шла рядом, и тропа перед ними расступалась, а время текло странно: то сжимаясь, то растягиваясь.

Они пришли в столицу, в новый, белокаменный дворец царя Елисея. Прошли сквозь стены, как сквозь туман, и очутились в покоях, где молодой царь спал беспокойным сном, обложенный толстыми книгами и чертежами. Иван посмотрел на него, покачал головой.

«Нет. Ум хороший, сердце незлое. Но слишком много шума в голове. Он не расслышит».

Они пошли дальше. Заходили в дома к мудрецам, к художникам, к самым добрым лекарям. Везде Иван находил хороших, умных, талантливых людей. Но у всех в душе было слишком много своего: знаний, амбиций, страхов, планов. Не было тихого, пустого места, куда мог бы войти голос шуршащей листвы или стона старого камня.

Утро застало их на пустынном берегу озера. Иван сидел на коряге, смотря на воду. Он выглядел очень усталым, почти прозрачным.

«Никого не нашел,– сказала Смерть, и в ее голосе впервые прозвучала жалость. – Может, и не надо? Мир сам выберет свой путь».

«Мир выберет. Но он может выбрать путь глухоты. А тогда рано или поздно он сломается, – ответил Иван. – Потому что нельзя строить дом, не слыша, как стонут балки».

И тут его взгляд упал на воду. На самой кромке, среди мокрых камней, сидела девочка. Лет семи. Босая, в простом платьице, она не играла, а просто сидела, уставившись в воду. И что-то шептала. А потом приложила ухо к гладкому камню, будто слушая его ответ.

Иван замер. Он поднял руку, жестом велел Смерти остаться, и медленно подошел к девочке.

«Что ты слушаешь, дитятко?» – спросил он.

Девочка вздрогнула, посмотрела на него большими, серыми, не по-детски серьезными глазами.

«Камень рассказывает, как ему одиноко лежать здесь тысячи лет. А вода ему в ответ журчит сказки про рыбок и корабли. Я их запоминаю. Потом маме расскажу».

«А мама верит?»

Девочка печально покачала головой.

«Говорит, что я выдумываю. Что надо заниматься полезным».

Иван сел рядом с ней, с трудом, кости похрустывали.

«А как тебя зовут?»

«Аленкой».

«Аленушка,– сказал Иван мягко. – А ты слышишь, о чем плачет вот тот согнутый тростник?»

Девочка прислушалась, нахмурив лоб. Потом тихо сказала:

«Он плачет, потому что ветер сегодня злой и рвет его, а вчерашний был ласковый. Он скучает по вчерашнему ветру».

В глазах Ивана вспыхнул тот самый свет, который был в них всегда, когда он видел чудо.

«Вот и он»,– прошептал он, обращаясь к невидимой Смерти. Потом посмотрел на девочку. «Аленушка, хочешь, я научу тебя, как разговаривать с ветром? И как понимать, о чем думает огонь в печи? И как отличить просто шум от настоящего голоса?»

Девочка широко раскрыла глаза и кивнула, не в силах вымолвить слова.

Иван провел с ней на берегу весь день. Не как учитель с ученицей, а как старый дед с внучкой. Он не давал заклинаний, не открывал тайных знаний. Он просто учил ее внимать. Тишине между звуками. Смыслу между словами. Свету в самой густой тени. Он отдавал ей свое умение – не как груз, а как дар, легкий, как пушинка.

К вечеру, когда солнце садилось в багровую воду, Иван закончил. Он был теперь почти невесом, как призрак.

«Запомни, Аленушка, – сказал он последнее. – Будут звать тебя дурочкой. Говорить, что ты не от мира сего. Не спорь. Иногда соглашайся. Потому что этот мир, с его шумом и спешкой, иногда слишком глуп, чтобы понять собственную мудрость. А ты просто слушай. И когда услышишь, что мир плачет или радуется, – расскажи об этом. Кому-нибудь, кто сможет услышать. Ладно?»

Аленушка кивнула, и по ее щеке скатилась слеза.

Иван улыбнулся ей,самой доброй своей улыбкой. Потом обернулся, взял под руку подошедшую Смерть в сером платье.

«Ну, что ж, – сказал он. – Теперь пора. Всё в порядке».

И они пошли вдоль берега, навстречу закату. Две фигуры – старая, согбенная, и молодая, прямая – медленно растворялись в золотом тумане вечернего света, пока не стали его частью.

А Аленушка долго сидела на берегу. Потом встала и пошла домой. Она знала, что никому не расскажет про сегодняшнего странного деда. Но теперь она знала наверняка, что камни действительно рассказывают сказки, а тростник скучает по ласковому ветру. И этого было достаточно.

А в далекой избе на опушке, Марья проснулась от странного чувства покоя. Взглянула на пустую лавку, где всегда сидел Иван, на потухшую печь, на кота, мирно уснувшего вечным сном у ее ног. Она тихо вздохнула, не со скорбью, а с легкой, светлой грустью.

«Ну, что ж, дурак мой, – прошептала она. – Домой ушел».

И мир жил дальше. Шумный, быстрый, умный. Но где-то в его глубине, как чистая родниковая жилка, текла тихая память об Иване-дураке. И жила маленькая Аленушка, которая умела слышать, как растет трава. И это означало, что сказка не кончилась. Она просто стала тише. И мудрее.

Глава 7.

Аленушка, которая слышала.

С того дня на берегу Аленушка изменилась. Она не стала волшебницей в прямом смысле – не могла заклинаниями горы двигать. Но мир для нее заговорил в полный голос. И это было одновременно благословением и тяжким грузом.

Она слышала, как стонет старая яблоня в саду от червоточины, и не могла не принести ей глины, чтобы замазать раны. Слышала, как ревут от обиды дрова, брошенные в печь, и пыталась шептать им утешения, пока мать качала головой: «И чего ты с поленьями разговариваешь, чудит девка?» Она слышала, как плачет ветер, запертый в тесном переулке между домами, и как радуется первый весенний дождь, ударяя по крыше.

Ее, конечно, прозвали Аленкой-Безумушкой. Сверстники смеялись, взрослые вздыхали. «Вот и дочка лесной ведьмы», – шептались соседки, хотя мать Аленки была самой обычной и доброй женщиной, просто уставшей от странностей дочери.

Но Аленушка помнила слова седого деда с озера. Она не спорила. Она просто знала. И в тишине своего сердца вела долгие беседы с миром.

Шли годы. Она выросла в тонкую, стройную девушку с теми же большими серыми глазами, в которых читалась глубокая, не по годам, внимательная тишина. Мать, мечтавшая о хорошей партии для дочери, отчаивалась: «Кто тебя, глупую, такую возьмет? Ты и прясть-то хорошо не научилась, все к окну прислушиваешься, будто там не ветер, а голоса!»

Но однажды в их края пришла беда. Не громкая, не внезапная, а тихая и коварная. Начал забываться сон. Люди ложились спать уставшие, но сон не приносил отдыха. Он стал поверхностным, тревожным, пустым. А то и вовсе не приходил. Люди бродили поутру как тени, зевали, раздражались, тупели на глазах. Силы покидали самых крепких работников, мудрость – самых опытных старейшин. Царство погрузилось в серую, изматывающую бессонницу.

Царь Елисей, уже не молодой, созывал лекарей и звездочетов. Те прописывали снотворные зелья, считали звезды, шептали заговоры – все было тщетно. Сон, как птица, улетел, и никто не знал куда.

Аленушке, конечно, спалось прекрасно. Она засыпала под шепот дома и просыпалась от щебетания первых птиц, отдохнувшая и светлая. И однажды ночью ее разбудил не звук, а тишина. Та самая, неестественная, гнетущая тишина, о которой говорил старый дед. Она выглянула в окно. И увидела, как по улице, между спящих (вернее, просто лежащих с открытыми глазами) домов, бредут странные, полупрозрачные тени. Они были похожи на клочья тумана, но в форме людей, и тянули за собой саваны, сотканные не из материи, а из забытых сновидений. Это были Сонные Похитители – порождения все той же Серьезности и Суеты, которые выросли до такой степени, что начали пожирать последнее пристанище души – ее ночные странствия.

Аленушка не испугалась. Она вышла во двор в одной рубахе, босая. Один из Похитителей медленно поплыл в ее сторону, протягивая холодные, бестелесные руки.

«Чего ты хочешь?»– тихо спросила Аленушка.

В ответ она не услышала слов,но поняла. Они хотели тишины. Абсолютной. Они ненавидели шумные, яркие, эмоциональные сны. Они хотели, чтобы ночь была такой же пустой и деловой, как и день. Чтобы душа никогда не отдыхала и не творила в своих тайных мирах.

«Не отдам, – сказала Аленушка. – Вы не имеете права».

Похититель зашипел и ринулся на нее.Но Аленушка не отступила. Она вспомнила уроки деда. Она не стала бороться с тенью. Она начала… рассказывать. Голосом, каким говорила с камнями и деревьями, она начала нашептывать самую простую, детскую, теплую сказку. Про доброго медвежонка, про теплую печку, про звезду-подружку. Она вплетала в рассказ звуки: уютное потрескивание поленьев, тихий напев колыбельной, шуршание одеяла.

И случилось чудо. Из ее слов, будто из пряжи, начал ткаться слабый, но настоящий сон. Не сон для себя, а сон как явление. Он вился вокруг нее теплым, цветным туманом. Похититель, столкнувшись с этой живой, творящей силой, отпрянул. Ему, пожирателю пустоты, было нечем ответить на это созидание.

Аленушка пошла по деревне, от дома к дому, как когда-то Иван шел по площади. Она шла и рассказывала. Рассказывала сны. Она останавливалась у окна и шептала истощенному, ворочающемуся хозяину историю про летающий корабль или про сад из леденцов. И тот, к удивлению своему, вдруг погружался в короткий, но глубокий и целительный сон.

Весть о «Безумушке, что сны дарит» разнеслась мгновенно. К ее дому потянулись люди. Она выходила на крыльцо, садилась и просто говорила. Говорила тихо, без пафоса. Она не сочиняла сложных сюжетов – она давала голос тому, что уже было вокруг: шелесту листьев, скрипу качелей, запаху свежего хлеба, превращая это в образы покоя и безопасности.

Сонные Похитители отступили от ее деревни. Они не могли вынести этой тихой, упорной творческой силы.

Но Аленушка понимала, что это – лишь временная мера. Она не может обойти все царство. Нужно было найти источник проблемы. И она вспомнила, как дед говорил о «Тюрьме Серьезности». Она пошла туда, где эта тюрьма была самой прочной – в столицу, к царю Елисею.

Ее, конечно, не пустили во дворец сразу. Но слава о ней бежала впереди. Когда царь, изможденный неделями без сна, услышал, что пришла «та самая девка, что сны лечит», он велел впустить.

Она стояла в богатом кабинете перед усталым, постаревшим монархом.

«Говорят, ты можешь вернуть сон. Сделай это. Я щедро заплачу», – сказал Елисей.

«Я не могу его «вернуть», ваше величество, – тихо ответила Аленушка. – Его нельзя взять и положить обратно, как монету. Его нужно… пригласить. А он не придет туда, где ему не рады. Где каждую минуту считают, где каждое действие должно быть полезным. Даже во сне от вас требуют решений и отчетов».

Царь нахмурился. «Ты говоришь как тот… мой прадед, Иван-дурак. Такими же загадками».

«Может,и говорю, – впервые улыбнулась Аленушка. – Он меня учил. А учил он меня одному: чтобы услышать мир, нужно сначала замолчать самому. Чтобы видеть сны, нужно позволить душе быть праздной и безумной. Хоть на время».

Она попросила у царя одну ночь. Одну ночь, когда в столице не будут бить куранты, не будут ходить ночные дозоры с громкими шагами, когда люди не будут пытаться заснуть «по приказу». Ночь тишины и темноты, без фонарей и дежурных огней.

Елисей, отчаявшись, согласился.

И вот наступила эта непривычно тихая ночь. Аленушка вышла на самую высокую башню. Она не произносила заклинаний. Она просто начала слушать. Слушать огромный, спящий город. И слышать не суету, а его усталость, его забытые мечты, его детские воспоминания. А потом она начала напевать. Не песню даже, а мелодию без слов, сотканную из всех этих услышанных ею тихих голосов. Это была колыбельная для целого города.

И сон, дикий, свободный, творческий, начал возвращаться. Он струился с башни, как невидимый туман, проникая в окна, убаюкивая измученные умы. Люди спали. И видели сны – странные, яркие, целительные.

На рассвете Аленушка спустилась с башни. Царь Елисей встретил ее у ворот. Он выглядел отдохнувшим, а в глазах его стояло изумление.

«Я видел сон…– сказал он. – Просто сон. Не про государство. Про то, как в детстве запускал кораблики в ручье. Я и забыл уже…»

«Вот и всё, что нужно, – сказала Аленушка. – Не забывать. Хотя бы во сне».

Елисей посмотрел на эту простую девушку, в которой горела искра того же странного света, что и в его легендарном прадеде.

«Останься здесь. Будь советницей. Научи нас… не забывать».

Но Аленушка покачала головой.

«Мое место не во дворце. Мое место – там, где мир громко молчит и его нужно услышать. Как у деда Ивана – на опушке. Только, может, свою опушку найду».

Она ушла из столицы, не взяв награды. Она шла по дороге домой, и люди, узнавая ее, кланялись ей не как знахарке или святой, а с тем же чувством, с каким когда-то вспоминали Ивана-дурака – со смесью недоумения, уважения и тихой надежды. Потому что знали: пока жива Аленка, которая слышит, в мире есть кому внимать шепоту трав и стонам камней. И значит, у мира еще есть голос. И есть кому его услышать. А это, как оказалось, и есть самое главное.

Сказка не кончается. Она только переходит в новую главу, написанную более тихими чернилами.

Глава 8.

Аленушка и Болото Воспоминаний.

Аленушка вернулась в родную деревню, но поняла, что остаться здесь не сможет. Ее дар, разбуженный Иваном-дураком, требовал простора, тишины и уединения. Как и ее великий учитель, она чувствовала, что ее место – на границе миров: человеческого и того, что лежит за гранью обычного слуха.

Она попрощалась с матерью – не со слезами, а с глубоким, молчаливым пониманием. Взяв котомку, старую, ту самую, что Иван оставил в сознании людей как символ, да горсть родной земли, она ушла в лес. Не просто в чащобу, а туда, куда ее вели тихие голоса – туда, где старый дуб, помнивший еще времена молодости самого Ивана, шептал ей о заброшенной избушке на краю Болота Воспоминаний.

Избушка оказалась не на курьих ножках, а на крепких, вросших в топь корнях древней ольхи. Полуразвалившаяся, заросшая мхом, она все же хранила следы жилья: грубый очаг, нары из душистого сена, закопченный чайник. Место это было особенное. Болото Воспоминаний не было зловещим. Оно было… грустным. В его тихих, черных водах и вязкой почве покоились не кости, а утраченные, никому не нужные воспоминания: детские страхи, забытые имена первой любви, обрывки песен, которым не научили внуков, мимолетные сны, не рассказанные наутро. Они тихо перешептывались в камышах, пузырились в трясине, мерцали бледным огоньком болотных огней.

Аленушка поселилась здесь. Не как отшельница, а как хранительница. Она стала слушать шепот болота. Не для того, чтобы вытащить воспоминания на свет – некоторые вещи должны оставаться в покое. А для того, чтобы упорядочить этот тихий хаос. Она разговаривала с потерянными страхами, убаюкивая их, как детей. Напевала обрывки забытых песен, давая им хоть на миг обрести цельность. Она стала мостом между миром живых, который слишком торопится, чтобы помнить, и этим тихим архивом утраченного.

Иногда к ее избушке, преодолевая робость и суеверный страх, приходили люди. Не за сном теперь, а за памятью. Приходил старый воин, который забыл лицо своего погибшего друга, помнил только чувство вины. Аленушка вывела его на край болота, туда, где росли черные гвоздики. Вместе они молча слушали ветер, и через какое-то время старик, не слыша слов, вдруг увидел – не лицо, а улыбку того друга, их общую шутку. И вина, не исчезнув, потеплела, стала светлой печалью.

Приходила молодая мать, потерявшая ребенка при родах. Она не могла оплакать то, чего даже не знала. Аленушка не давала ей ложных утешений. Она просто позволила болоту спеть ей колыбельную – ту, что сложилась из тысячи неспетых колыбельных других таких же матерей, чьи слезы стали водой этого болота. И женщина, наконец, смогла выплакать свою тихую, личную боль, не чувствуя себя одинокой в своем горе.

Но однажды в Болото Воспоминаний пришла беда иного рода. Пришел не человек, а нечто холодное и цепкое – Сухое Забвение. Оно не пожирало воспоминания, как Тень раньше. Оно обесцвечивало их. Высасывало из них эмоции, тепло, боль и радость, оставляя лишь сухие, безжизненные факты. «Река была широкой», вместо «река сияла в лучах заката, когда он впервые поцеловал ее». «Был дом», вместо «в доме пахло яблоками и счастьем». Это Забвение шло из самого царства, из новых веяний, где все стремились к рациональности, где чувства считались слабостью, а память должна была служить только практической пользе.