Сказки и хроники Ивана-дурака

Владимир Кожедеев

Сказки и хроники Ивана-дурака

Часть 1

Сказки

Глава 1.

Иван-дурак и мудрость сердца.

Жили-были в одной деревне три брата. Старшие, Данила да Гаврила, были парни хоть куда: один плотничал так, что любо-дорого, другой в торговле счеты знал. А младший, Иван, целыми днями на печи лежал да в потолок плевал, а если и выходил, то зверям лесным да птицам небесным разговаривать помогал. Звали его все Иваном-дураком.

Как-то раз напала на царство беда-неслыханная: стала у людей радость пропадать. Не горе, не болезнь, а именно радость. Песни замолкли, смех утих, цветы не пахли, а еда вкуса лишилась. Затужил царь, созвал народ: «Кто беду эту отведет, тому полцарства и дочь в жены!»

Собрались Данила да Гаврила. Думали: «Дело ясное. Коли радость пропала, значит, ее кто-то украл. Знать, Кощей Бессмертный или Ворон Воронович постарался». Снарядились они с оружием да с хитрыми приспособами и в путь-дорогу пустились.

А Иван с печи слез, каравай черствый в котомку положил, да и пошел за ними – не ради награды, а просто посмотреть, куда братья пойдут, помочь, если что. Дразнили его братья, но прогнать не посмели – путь-то нехоженый.

Шли день, шли два. Встретили на пути камень с надписью: «Налево пойдешь – коня потеряешь. Направо пойдешь – голову сложишь. Прямо пойдешь – сам себя найдешь». Данила с Гаврилой в раздумье встали, совет держать стали. А Иван, не думая, прямо и пошел. Братья, плечами пожав, разошлись кто налево, кто направо.

Идет Иван лесом, видит – заяц в силок попал, бьется. Освободил его Иван. «Спасибо, – говорит заяц. – Пригожусь». Дальше идет – филин с перебитым крылом на земле сидит. Перевязал Иван крыло мхом да тряпицей. «Благодарю, – промолвил филин. – Пригожусь». У реки видит – щука на берег выбросилась, задыхается. Отнес ее Иван обратно в воду. «Спасибо, Иван, – булькнула щука. – Пригожусь».

Пришел Иван на поляну, а там избушка на курьих ножках стоит. Не испугался Иван, сказал, как учили: «Избушка, избушка, стань ко мне передом, к лесу задом!» Повернулась избушка. А в ней Баба-Яга костяной ногой стучит, в ступе помелом погоняет.

«Фу-фу! Русским духом пахнет! Чего, добрый молодец, приплелся? Дело пытаешь или от дела лытаешь?»

«Ищу, бабушка, куда радость людская подевалась. Тоска царство одолела».

Удивилась Баба-Яга, что не испугался ее Иван, да и говорит правду без хитрости. «Знаю я, – говорит. – Унес радость людскую старый Ворон Воронович в свое гнездо на Стеклянную Гору спрятал, в ларце железном запер. Хранит он ее, будто золото, а сам радоваться не умеет, вот и другим не дает. Путь туда непростой. Три стража сторожат: Скука Седая, что сном одолевает, Злоба Колючая, что ядом сердца отравляет, и Равнодушие Ледяное, что душу в камень обращает».

«Как же мне миновать их?» – спросил Иван.

«Ума-разума у тебя, я вижу, не много, – хмыкнула Яга. – Зато сердце простое да чистое. Слушай его. А вот тебе клубочек, он к Горе приведет».

Покатился клубочек, а Иван за ним. Привел он его к болоту серому. Сидит на кочке старуха Скука Седая, зевоту наводит. Только взглянул на нее Иван, как глаза слипаться стали, ноги ватные. Вспомнил он тогда про зайца. Выскочил заяц из-за куста, да как запрыгает вокруг Скуки, как затанцует! Рассмеялась Скука нелепому танцу, и сила ее покинула. Прошел Иван.

Дальше – поле терновое. Стоит там Злоба Колючая, шипами острыми потряхивает. Злые мысли в голову лезут, все вокруг врагами кажутся. Захотелось Ивану и братьев обидеть, и царя обругать. Но вспомнил он про филина. Прилетел филин, сел на плечо и мудрым голосом прошептал: «Дыши, Иван. Зло рождает зло. Ты же добро несешь». Утихла в сердце буря, засохли колючки. Прошел Иван.

Вот и Стеклянная Гора, блестит, слепит, холодом веет. А на подходе к ней – стена изо льда, и в ней тень Равнодушия Ледяного. От одного взгляда на нее душа немеет, ничего не хочется. Ни помочь, ни пожалеть. Вспомнил Иван про щуку. Выпрыгнула щука из сугроба, хвостом бьет по льду и наказывает: «Иван, вспомни, зачем ты идешь! Вспомни отца с матерью, как они песни пели! Вспомни смех ребятишек деревенских!» И полились из сердца Ивана теплые воспоминания. Затрещал лед, растаяла стена.

Взобрался Иван на гору. Сидит в гнезде Ворон Воронович, а у него под крылом ларец железный. Бросился Ворон на Ивана, когтями, клювом. Но что может сделать зло против чистого сердца, что идет не ради себя? Не стал Иван с Вороном биться, а сел рядом, грустно так: «Жаль тебя, Ворон Воронович. Богатство у тебя величайшее, а ты сам им пользоваться не можешь и другим не даешь. Хочешь, я тебе песню спою?»

Удивился Ворон, притих. А Иван запел – про солнце, про дождь, про первую травку. Голос у Ивана был не ахти, но от сердца шел. И заплакал старый Ворон слезами черными. «Забирай, – прохрипел он. – Не мне это хранить».

Взял Иван ларец, открыл его. Вырвался оттуда свет теплый, разноцветный, и полетел обратно в царство – в виде птиц, мотыльков, лучей.

А тут и братья подошли, помятые, уставшие. Коня Данила, как и было написано, потерял, а Гаврила едва от злодеев голову унес. Увидели они Ивана с ларцем и обомлели.

Вернулись в столицу. А там уже праздник: цветы пахнут, люди смеются, песни звучат. Отдал царь Ивану полцарства и дочь-красавицу. А Иван говорит: «Мне, батюшка-царь, царство не надобно. Пусть братья правят, они дело разумеют. А я буду около – птиц лечить, детям сказки сказывать да радость сторожить. А дочь твоя, коли захочет, пусть за простого дурака идет».

Дочь-царевна, которая за все это время впервые искренне улыбнулась, посмотрела на Ивана и кивнула. Потому что поняла она, что самая великая мудрость – это не в голове, а в сердце, и что настоящий дурак – это тот, кто разучился радоваться и другим радость дарить.

И стали они жить-поживать, а Иван так и остался для всех Иваном-дураком, но теперь это прозвище звучало как самая добрая и почетная похвала.

Глава 2.

Иван-дурак и Тихая Вода.

Прожили Иван с царевной Марьей год да другой в добром согласии. Жили не во дворце, а на лесной опушке, в крепкой избе, что Иван сам срубил. Марья полюбила простую жизнь: печь стряпать, травы целебные собирать. А Иван, как и прежде, со всякой животиной разговаривал, да еще и мастерству у старших братьев понемногу учился – не из нужды, а из любопытства. Царство же процветало под рукой Данилы да Гаврилы, хоть и управляли они строго, по уму, как и полагается умным людям.

Но однажды случилась новая напасть, тихая и странная. Перестала вода слышать. Нет, реки текли, дожди лились, но вода утратила свой голос. Она больше не журчала весело по камням, не шепталась с камышами, не булькала родником из-под земли. Наступила в мире странная, гнетущая тишина. Без шепота ручья пропали и лучшие мысли у мастеров, без плеска волны забывали рыбаки свои песни, а без грозового рокота сердце не знало, как сбросить тяжесть. Даже слезы у людей текли молча, и от этого горе казалось еще горше.

Снова затужил царь, и снова пошли братья искать причину. Данила решил: «Это чары водяного, надо сети сплести хитрые, да глушину его замутить!» Гаврила рассудил: «Это торговые конкуренты из-за моря воду волшебную заворожили, надо товар их перехватить!»

А Иван сидел на берегу молчаливой реки, опустив руку в воду, и слушал тишину. И не слышал он ничего ушами, но сердцем почувствовал – не зло тут, а боль. «Ты чего приуныла, матушка-водица?» – спросил он шепотом.

И тут из-под коряги вынырнула знакомая щука. «Иван, помоги! – прошептала она еле слышно. – Не наша это воля молчать. Это Тень Забвения на дно мировое опустилась. Она из той же породы, что Скука да Равнодушие, но хитрее. Она не отнимает радость, а стирает память. Вода помнит всё: и старые былины, и детский смех, и клятвы влюбленных, и шелест крыльев первых птиц. А Тень эту память пожирает, и от этого вода глохнет. Скоро она доберется до памяти родниковой – памяти самого начала, и тогда вода станет просто мокротой, мертвой и пустой».

«Где искать эту Тень?» – спросил Иван.

«Там, где текут все воды мира в одну точку, – на Дне Зеркальном, под Омутом Вечным. Но путь туда – через иллюзии. Тень будет показывать тебе картины из твоей же памяти, такие сладкие, что захочется остаться в них навсегда и забыть, зачем ты пришел».

Взял Иван свой простой посох, попрощался с Марьей и пошел к Омуту Вечному, что на краю света был. Пришел он к водовороту страшному, что в бездну воронкой уходил. Сделал глубокий вдох и нырнул.

И не было там ни воды, ни темноты. Оказался Иван в самой светлой и дорогой памяти: он маленький, сидит на печи, мама пряники печет, отец с братьями с поля возвращаются, смеются. Так тепло и хорошо, так хочется остаться тут, где тебя любят просто так, за то, что ты есть… «Забудь про долги, Иван, – шептал сладкий голос. – Останься здесь. Ты же дурак, тебе ли со всеми бедами справляться?»

И чуть было не остался Иван. Но тут вспомнил он тишину реки и лицо Марьи, которая ждет его не в прошлом, а в настоящем. И еще вспомнил он слова филина: «Память – это не чтобы в ней жить, а чтобы из нее силу для сегодняшнего дня брать». Отвернулся Иван от пряничного дома и шагнул дальше.

Показала ему Тень другую картину: он уже не дурак, а мудрый правитель, сидит на троне, все его почитают, братья ему в ноги кланяются. Лесть текла рекой. «Вот твое место, Иван! Забудь про дурацкие подвиги, будь великим!»

Но Иван усмехнулся: «Да какой из меня правитель? Я и законы-то читать не очень обучен. И на троне спину заболеть. Нет, не мое это». И шагнул дальше, сквозь тщеславный мираж.

Тогда разверзлась перед ним самая страшная картина: темная, пустая изба. Марьи в ней нет. Никого нет. И голос шепчет: «Зачем ты идешь? Тебя все равно забудут. Ты – дурак. Твой путь бессмыслен. Забудь и ты. Забудь всё».

И охватил Ивана леденящий ужас одиночества и пустоты. Сердце его сжалось, готовое остановиться. В этот миг он почти забыл, кто он и зачем здесь. Но вдруг – тихий звук. Не ушами, а внутри. Это была память самой воды. Не его память, а всеобщая. Звук первой капли, упавшей на камень. Плеск рыбы в праокеане. Смех ребенка, впервые поплескавшегося в луже. Шепот влюбленных у ручья. Этот хор памяти, тихий, как эхо, наполнил его. Он вспомнил не себя, а связь свою со всем миром.

«Я не один, – сказал Иван вслух. – Пока течет вода и помнит – я не один. А чтобы помнила – я должен ей помочь».

Исчезли иллюзии. Оказался Иван на Дне Зеркальном. И было оно не из песка, а из осколков застывших воспоминаний. А в центре клубилась сама Тень Забвения – бесформенная и жадная. Она не нападала, она просто тянулась к нему, предлагая сладкое небытие.

Не стал Иван с ней биться мечом, которого у него и не было. Он сел, достал из котомки свою дудочку-жалейку, старую, корявую. И заиграл. Заиграл ту самую простую песню, которую пел Ворону. Но теперь в эту мелодию вплелись все услышанные им голоса памяти воды: капель, волн, родников.

Тень задрожала. Ей нечем было ответить на эту простую, живую музыку бытия. Она питалась забвением, а Иван нес в себе память, оживленную любовью. От звуков, полных смысла и чувства, Тень стала таять, как черный иней на солнце, пока не исчезла вовсе.

И в тот же миг на всей земле вода заговорила. Зажурчали ручьи, зарокотали волны, забарабанил по крыше веселый дождь, и люди, заслышав родной голос мироздания, облегченно вздохнули и улыбнулись. А самые чуткие услышали в этом шуме старую-добрую сказку.

Вынырнул Иван из омута на берег, отряхнулся. Встретили его братья, смущенные: их хитроумные планы так и не сработали. Смотрели они на младшего брата, мокрого, простого, и поняли наконец, что его дурость – это не отсутствие ума, а присутствие чего-то большего. Не разума, что делит и измеряет, а сознания, что чувствует связь всего со всем.

А Иван пошел домой, к своей избе на опушке, где его ждала Марья и кипящий самовар, весело посвистывающий, как самый маленький и добрый ручеек. И жизнь потекла дальше – не сказка с концом, а как полноводная река: шумная, живая, помнящая и несущая в своих водах отголоски всех историй, даже этой.

Глава 3.

Как у Ивана ум выходил, а сердце оставалось.

Жил-был в деревне обычный мальчик Ваня. Родился он третьим, поздним сыном у уже немолодых родителей. Братья, Данилка да Гаврилка, были здоровыми, шустрыми парнями, а Ваня появился на свет тихим, немного хилым, и глаза у него были странные – большие, серые, внимательные, будто не на людей смотрел, а сквозь них, на что-то иное.

Рос он не по дням, а по часам, но не в силе, а в странностях. Пока братья бегали, дрались, учились у отца плотничать, Ваня мог часами сидеть на завалинке и смотреть, как муравьи ношу тащат, как тень от тучи по полю бежит, как дождь в лужах круги пускает. Говорить начал поздно, да и говорил мало, зато слушал внимательно – и речь людей, и ветра завывание, и бормотание старого кота.

«Не от мира сего наш Ванька, – вздыхала мать. – Умом, видно, не вышел».

«Дурачок,– отмахивался отец, но без злобы. – Ну, Бог с ним. Авось, на печи хоть дрова экономить будет – греться не захочет».

И прозвище прилипло – Иван-дурак. Но дурость его была особой. Он не был сумасшедшим или беспомощным. Он просто жил по другим правилам. Если ему говорили: «Иди за водой, да смотри, не пролей», он шел, но по дороге мог встретить сломанного жука, остановиться, полдня чинить ему лапку из травинок, а про воду забыть. Не от лени, а потому что для него жук в эту минуту был важнее ведра.

А главная перемена случилась с ним, когда ему было лет десять. Пошел он как-то в лес по грибы, да заблудился не по-детски. Три дня его искали, уже отчаялись. А на четвертый день он вышел из чащи сам – босой, оборванный, но со странным светом в тех самых серых глазах. В руках он нес не полную корзину грибов, а горсть лесных ягод да перо филина.

Рассказал он потом, что на второй день забрел на самую глухую поляну, где стоял пень, обросший мхом, а на нем сидела Старица Лесная – не Баба-Яга с костяной ногой, а что-то древнее, тихое, самоё суть леса. Не страшная, но безмерно старая и грустная.

«Чего ищешь, дитя человеческое?» – спросила она голосом, похожим на шелест листьев.

«Дорогу домой, бабушка. И… ум. Все говорят, я дурак. Мне бы ума», – честно сказал Ваня.

Старица долго смотрела на него. Потом протянула руку, костлявую, как корень, и легонько тронула его пальцем в лоб, а потом – в грудь, где сердце.

«Ума тебе дать– все равно что ручью велеть течь не по руслу. Сломаешь и ручей, и берега. У тебя путь иной. Тот ум, что миру сему нужен, – он как острый топор: рубит, делит, измеряет. Он говорит: "Это – мое, то – твое. Это – полезно, то – нет". Твой же разум, дитя, – он как корни дуба: чувствует связь всего под землей. Он не делит, а соединяет. За это люди зовут тебя дураком. Хочешь, я заберу у тебя этот дар соединения и дам тебе обычный, острый ум? Станешь как все. Будешь понимать выгоду и расчет. Забудешь язык зверей и шепот трав».

Иван-мальчик подумал. Он вспомнил, как утром белка с рук у него орех взяла, и как от этого на душе стало тепло и хорошо. Вспомнил, как понимал, о чем плачет заблудившаяся овца, и помог ей. Он посмотрел на свои ладони, на это филина перо.

«Нет, бабушка. Не забирай. Пусть я буду дураком».

Старица кивнула, и в ее глазах, глубоких как лесные озера, мелькнуло подобие улыбки.

«Тогда запомни раз и навсегда, Иван-дурак: твоя сила – в том, что ты слышишь мир. Не только слова, а боль, радость, тоску. Ты будешь чувствовать ложь, как сквозняк, а истину – как солнечное тепло. Твоя дурость будет раздражать умных, потому что ты будешь видеть суть, минуя их хитрые доводы. Но однажды мир, уставший от ума, который только делит и считает, позовет именно тебя. И когда позовут – иди. Не ради наград, а потому что услышишь зов. А теперь иди домой. За тобой волк серый придет, он тебя выведет».

И правда, из чащи вышел огромный седой волк, спокойно лег у его ног и повел к околице. С тех пор Иван и вправду стал слышать больше и яснее. Он мог сказать сестре: «Не ходи за водой к колодцу, проси у соседей – там ужо змея забралась», и это оказывалось правдой. Мог принести хромой собаке какую-то траву, и та начинала ходить.

Братья взрослели, умнели в житейском смысле, а Иван как лежал на печи, так и лежал. Но теперь он лежал не просто так – он слушал. Слушал, как дом поскрипывает, как мыши под полом совещаются, как в самом кирпиче печном живет память об огне. Он накапливал тихую, нерасторопную мудрость соединения, которую все вокруг по-прежнему звали дуростью.

Он стал тем самым Иваном-дураком – сосудом не для знаний из книг, а для простой и страшной силы: чувствовать мир цельным, живым и говорящим. И ждал своего часа, даже сам о том не догадываясь. А час тот должен был пробить, когда умный мир в очередной раз запутается в собственных хитросплетениях и забудет, что самое важное нельзя ни разделить, ни подсчитать.

Глава 4.

Иван-дурак и Камень Споров.

Шли годы. Иван, как и обещал, не стал править, а жил с Марьей на опушке. Но слава о его «дурацкой» мудрости разошлась по всему царству-государству. И стали к нему приходить люди – не за царскими указами, а за советом, который умным в голову не приходил.

Придет, бывало, купец, лыком шитый: «Иван, подскажи! Два корабля с товаром плывут. Один быстрее придет, но товар похуже. Другой – позже, но товар отменный. Какой выбрать?» Иван, глядя в печь, отвечает: «А ты спроси у ветра, какой корабль ему милее дуть в паруса. Да у волн спроси, какую покрепче носить». Уходит купец, недоумевая, а потом выясняется, что «быстрый» корабль в шторме разбился, а «медленный» пришел вовремя, да еще с попутным ветром, и купец состояние сколотил.

Но не все советы были так просты. И не всем нравилась эта дурацкая правда.

Как-то раз пришли к избе Ивана послы от братьев, Данилы и Гаврилы. Лица у них были озабоченные, хмурые. Оказалось, в самом сердце царства, на главной площади, вырос камень. Не с неба упал, а именно вырос из-под земли за одну ночь. И был он не простой: гладкий, темный, отполированный, как зеркало, и размером с избу. Но самое странное было не это. Любой, кто подходил к нему и заводил спор с другим человеком, моментально видел на поверхности камня не свое отражение, а усиленную правду своего оппонента.

Ссорятся два соседа из-за межи. Один кричит: «Ты мой участок захватил!» Другой парирует: «Это ты залез!» Смотрят на камень – и видят: первый сосед, захвативший землю, видит на камне не себя, а второго соседа – но такого жалкого, голодного, с больными детьми, отчаянно борющегося за каждый клочок, чтобы семью прокормить. А второй сосед видит первого – усталого, сгорбленного, много лет в одиночку тянущего на себе хозяйство после смерти жены, мечтающего хоть о какой-то справедливости. И оба, увидев чужую правду, как она есть, без прикрас, замолкали. Не потому что решали спор, а потому что злость таяла, уступая место сложному, неудобному пониманию.

Сначала люди дивились. Потом – возненавидели этот камень. Он не давал спорить! Он не позволял быть уверенным в своей правоте! Он лишал священного права на гнев и обиду. Купцы не могли торговаться – видя бедность покупателя, стыдились заламывать цену. Судьи не могли судить – видя отчаяние преступника, понимали корень его поступка. Даже братья-цари, Данила и Гаврила, попытались на совете решить спор о налогах, посмотрели на камень – и увидели не доводы друг друга, а искреннюю, выстраданную заботу каждого о царстве, смешанную с глухим страхом ошибиться. Они вышли с совета бледные и растерянные.

Царство, привыкшее жить по правилам «правда у каждого своя» и «победитель всегда прав», стало буксовать. Все дела замерли. Люди ходили вокруг камня, боялись подойти, шептались. Назревал бунт против этого «дьявольского зеркала».

«Надо его разбить! – кричали самые горячие головы. – Он смуту сеет!»

«Нет,надо изучить! – возражали другие. – Это может быть оружие!»

«Это наказание за наши грехи!»– стонали третьи.

Братья, как умные правители, поняли: камень этот ломает самую основу их власти, которая зиждется на суде, законе и ясном разделении на правых и виноватых. Они послали за Иваном.

Иван пришел на площадь, пробираясь сквозь толпу. Подошел к черному зеркалу. Все замерли. Что увидит Дурак?

Иван посмотрел на камень. И увидел… себя. Но не того, что стоит здесь, а множество отражений: вот он – мальчик, слушающий муравья; вот он – юноша, разговаривающий с волком; вот он плачет над сломанным крылом птицы; вот он смеется с Марьей; вот он молча слушает тишину реки. И все эти отражения сливались в одно – в простого человека, который просто… видит и слышит. Ничего более.

Он обернулся к толпе и своим тихим, но слышным всем голосом сказал:

«Не камень это. Не зеркало. Это – Совесть Земли проросла. Долго спала она под нашими дорогами да домами. А теперь проснулась. Не чтобы судить. Чтобы напомнить».

«Напомнить о чем?! – выкрикнул кто-то из толпы. – О том, что все мы грешники? Так мы и так знаем!»

«Нет,– покачал головой Иван. – Напомнить о том, что за каждым «я прав» стоит целая жизнь. Что другой человек – не враг в споре, а история, идущая навстречу. Камень не решает, кто прав. Он просто не дает забыть, что у другого тоже есть своя правда. Больная, неудобная, но настоящая».

Наступила гробовая тишина.

«И что же теперь делать?– устало спросил Данила-царь. – Так жить нельзя. Все дела встали».

«А кто сказал, что жить по-старому – это и есть жизнь? – спросил Иван. – Камень не вечен. Он вырос, чтобы вас растормошить. Он уйдет, когда научитесь видеть друг друга без него».

И тут Иван сделал то, чего никто не ожидал. Он не стал ни ломать камень, ни заклинать его. Он подошел к группе самых ярых его противников – купцу, судье и солдату, которые требовали немедленно разбить «наваждение».

«Подойдите, – сказал он. – Вместе. И затейте спор. Самый яростный».

Нехотя, сжимая кулаки, они подошли. Купец начал кричать на судью за несправедливый приговор, солдат – на купца за жадность. Они завели спор, горячий, гневный… и взглянули на камень.

И увидели. Купец увидел судью не как взяточника, а как запутавшегося человека, который ночами не спит, пытаясь по букве закона, которого не понимает, решить человеческие судьбы. Судья увидел в купце не алчного скрягу, а бывшего крестьянина, который боится одной неудачи, чтобы снова скатиться в нищету. Солдат увидел в них обоих не «жирных горожан», а таких же, как он, людей, закованных в свои доспехи – судейской мантии, купеческого кафтана.

Их крики затихли. Они не помирились. Не обнялись. Они просто стояли и молчали, переваривая неудобную, огромную правду о другом.

В этот миг камень… зацвел. По его черной гладкой поверхности побежали тонкие, светящиеся жилки, как корни, и расцвели призрачными, полупрозрачными цветами неземной красоты. А потом стал медленно-медленно опускаться в землю, из которой вырос, пока на площади не осталась лишь гладкая, утоптанная земля, да несколько настоящих, простых ромашек, проросших на том самом месте.

Камень ушел. Но что-то изменилось. Спорить люди не перестали. Судить – тоже. Но теперь, затевая спор, самые мудрые из них стали на мгновение вспоминать то черное зеркало. И добавляли в свою правду вопрос: «А что видит он?»

Братья-цари, глядя на пустое место, поняли, что самое сложное правление только начинается. Правление, где нужно учитывать не только законы, но и сердца. А Иван, довольный, почесал затылок и пошел домой. Его ждала Марья и новая забота: соседский мальчишка притащил птенца, выпавшего из гнезда, и не знал, что с ним делать.

Жизнь продолжалась. Не идеальная, не сказочно-счастливая, но человеческая. А Иван-дурак так и оставался ее тихим, непонятным и самым нужным стержнем – тем, кто помнил, что за любым делом, спором или великой целью стоит простая, хрупкая, живая душа. И что иногда, чтобы быть по-настоящему умным, нужно на время согласиться быть дураком.