Кулон Ариев

Из задумчивости Дмитрия вывел будничный голос Виктора Семёновича:

–– Слушай, Дима, а ты не замечал за все эти годы, что носишь оберег, что-то странное в своём поведении, в своей жизни?

Коренев задумался, перебирая в памяти дни и годы своей жизни с момента окончания полицейской академии, когда отец надел ему на шею этот фамильный оберег:

–– Да как сказать, дядя! – неуверенно заговорил племянник. – Я ведь об этом кулоне даже и не вспоминал. Подумаешь, болтается на груди камешек, ну и пусть себе, так родителям хочется. Могу вот сказать, что два раза оставлял фамильную вещь дома, когда ездил по делам в Москву, и, когда в отпуске ездил с семьёй на Кавказ.

–– Ага! – воскликнул дядька. – А почему ты его оставлял, не брал в поездки?

–– Да, кто его знает, дядя! – неопределённо пожал плечами Дмитрий. – Почему-то оба раза возникала упорная мысль, что оберег надо оставить дома.

–– Во-от! – торжествующе заметил Виктор Семёнович. – Это и есть особенность твоего кулона. Он не хочет покидать место своего обитания, но незримую силу свою он на тебя всё равно оказывает. Ну, да ладно, люди просто не знают, не понимают силы и обаяния камней Земли.

Дмитрий, поворачивал срез очередного камня, разглядывая неповторимый рисунок, и не расслышал вопроса дяди. Пришлось тому переспросить:

–– Я говорю, – повторил вопрос Виктор Семёнович, – почему тебя заинтересовал этот журналист?

–– А-а-а! Да тут один козёл пытался убить иностранца. Деньги ведь людей с ума сводят, в основе жизни лежит материальная выгода, корысть. Журналист сейчас лежит в реанимации. Да всё нормально, дядя, уже идёт на поправку, а грабителя мы поймали. Банковской картой хотел завладеть, болван безграмотный. Не понимают наши грабители, что по чужой банковской карте никаких денег они не обналичат, и перевести денежные средства куда-либо невозможно.

–– Вот ведь дела! – огорчился дядя. – Такой приятный, молодой человек, обходительный, с ним легко было разговаривать. А насчёт какой-то там материальной корысти, ты, пожалуй, племяш, перегнул. Не забывай, что в человеческом обществе много людей творческих, для которых духовное выше материального. Кстати именно идея, духовность, двигает людьми, и материальная выгода для настоящего художника всегда на втором или даже на десятом месте. Знаешь что, племяш! – воскликнул он, вдруг. – На вот, передашь немцу от меня подарок!

С этими словами Виктор Семёнович вручил Дмитрию небольшой ромбододекаэдр.

–– Да ты что, дядя! – Дмитрий протестующе поднял ладонь. – Это же алмаз, иностранца не выпустят из страны! И потом он из твоей коллекции, зачем же потрошить?

–– Да не беспокойся, племяш! – ровным голосом произнёс Виктор Семёнович. – Он же необработанный. У меня есть ещё один ромбододекаэдр, побольше, а в этом не больше трёх карат, да и я расписку напишу сейчас, будто бы я продал его господину Лемке, а ты шлёпнешь печать у себя на работе. Это не возбраняется. Зато журналист будет рад-радёхонек и на поправку быстрей пойдёт…

–– Ишь сердобольный какой! – поморщился Дмитрий. – Говорю же за границу не выпустят с алмазом!

–– Да ты погоди! – кинулся убеждать Виктор Семёнович. – Этот алмаз не представляет ценности для государства! Я проверил его через рентген, он не совсем чистый, так бывает иногда. Ему только поверхность шлифануть, он может быть только в качестве сувенира, для поделочных работ непригоден. Я напишу об этом в расписке. К тому же ты можешь отдать его на экспертизу, в свой научно-технический отдел, и там тебе выдадут официальную бумагу о низком качестве алмаза и его непригодности для ювелирки. Ну, что, уговорил?

–– Ладно, давай! – нехотя согласился Дмитрий. – Передам.

*****

В понедельник Дмитрий Коренев, явившись на службу, первым делом достал из сейфа прибор Лемке, а из кармана куртки необработанный, серый с виду, алмаз, который передал ему дядя. Включённый прибор по-прежнему показывал ноль с красным плюсом. Оперативник приближал прибор к алмазу и удалял его на расстояние вытянутой руки, показания на дисплее не менялись. В это время в кабинет вошёл лейтенант Соснин с весёлым возгласом:

–– Всё колдуешь, Дима!

Капитан поднял глаза на напарника:

–– Вот что, Валентин! Возьми этот камень и прибор, иди опять, как и в прошлый раз, в дальний конец коридора на втором этаже, и проверь показания.

Соснин ушёл, но вскоре вернулся с сообщением:

–– Прибор показал шестьдесят девять процентов!

–– Очень хорошо! – отреагировал капитан. – Давай сюда алмаз! А теперь, вот тебе камешек офи-кальцита, это мне дядя подарил, когда я его навещал в выходные. Уж не посчитай за великий труд, Валентин, сходи ещё раз туда же, в коридор, и проверь прибором его. Я бы сам сходил, но мне нельзя, потом объясню почему.

–– Вскоре лейтенант вернулся, в глазах его сквозило любопытство:

–– Странно, но прибор показал всего один и две десятые процента! Ничего не понимаю!

Взгляд лейтенанта упал на мраморную пепельницу, лежащую на краю его стола:

–– А вот давай проверим эту пепельницу!

–– Проверяй, но тогда я выйду на улицу! – бросил капитан.

Полюбовавшись на раскидистые клёны, росшие в скверике возле райотдела, на голубое летнее небо, поздоровавшись с сотрудниками, спешащими на работу, Дмитрий вернулся в кабинет:

–– Ну, что? – спросил он напарника.

–– Полтора процента! – был ответ. – А вот ты вошёл и опять большой плюс и ноль. Что бы это значило?

–– А то и значит, друг мой! – заговорил капитан. – Прибор показывает стопроцентное попадание в точку, на мой оберег!

Дмитрий расстегнул ворот рубашки и показал лейтенанту свой кулон.

–– Ну и дела-а! – протянул изумлённый лейтенант. – А я и не знал, что ты носишь эту вещицу! Почему же прибор иностранца реагирует именно на твой кулон?

–– По всей вероятности он настроен на него, на оберег, а вот зачем? – задумчиво ответил Дмитрий. – Надо бы разгадать эту загадку.

Лейтенант растерянно посмотрел на прибор, на капитана, застёгивающего рубашку, на пепельницу. Глаза его, вдруг, загорелись решимостью:

–– А давай, Дима, – обратился он к капитану, – проверим твой оберег на моей аппаратуре! Ты же знаешь, что у меня вся квартира забита электроникой. Пойдём после работы ко мне, да и проверим, живу-то я один.

–– Но мой кулон ведь не флэшка! – выразил сомнение капитан. – Как его подсоединить?

–– Да кто его знает? Флэшкой може послужить любой минерал, если на него записана информация. Да у меня куча всяких приспособлений, которые помогут скачать информацию хоть вот с этой пепельницы! – загорелся лейтенант. – Подсоединим через полупроводниковый хомут, не зря же академик Жорес Алфёров нобелевку заработал.

–– А что?! Давай, проверим! – после некоторого раздумья согласился капитан. – Сейчас я поеду в больницу, к пострадавшему, его завтра выписывают, надо, чтобы он после выписки зашёл к следователю, записать показания, расписаться в протоколе, вещи свои получить, документы, ну и так далее. Потом у меня, да и у тебя тоже, писанины накопилось, ну, а уж потом пойдём к тебе…

*****

Пострадавшего капитан нашёл в сквере городской больницы. Лемке был в коричневом больничном халате и в одиночестве сидел на скамье, от которой в обе стороны протянулись ровные стриженые ряды кустов барбариса и жимолости. Оперативник поздоровался и присел рядом. Лицо у Лемке было бледным, но синие глаза поблескивали оживлённо хотя и с некоторой насторожённостью. Капитана он видит второй раз, и, кто его знает, какие вопросы по долгу службы он начнёт задавать сейчас.

Дмитрий же, чтобы быстрее завязать разговор и расположить к себе журналиста, вынул из нагрудного кармана куртки необработанный алмаз, мягко заговорил:

–– Вот, Борис! Виктор Семёнович Долгов просил передать подарок на память об Урале! Это необработанный алмаз. Дома его отдашь мастерам по ювелирке, отличный будет сувенир.

Лемке машинально взял камень, с любопытством повертел в руках кристалл, но всё же протянул обратно Кореневу:

–– Меня же не выпустят с ним из вашей страны! – вполне обоснованно заявил он.

Капитан ожидал такую реакцию со стороны иностранца, а потому протянул Лемке справку, экспертное заключение, о том, что данный алмаз годен только в качестве сувенира, потому что имеет посторонние вкрапления и микротрещины, для изготовления ювелирных изделий камень не годится. Кроме этого Дмитрий подал журналисту и расписку Долгова:

–– Всё в порядке, Борис! – успокоил он иностранца. – С этими бумагами и пройдёшь пограничный контроль в Шереметьево.

–– Ну, спасибо! – обрадовался Лемке. – А то я уж думал, что уеду с родины моих предков без сувенира, а этот камень очень даже добрый подарок.

–– Любишь камни? – как бы ненароком спросил капитан, скрывая истинную цель вопроса. А ещё подумал, не обидеть бы человека, который и так пострадал попусту.

Лемке опасливо зыркнул в сторону оперативника, но ответить надо. Он уставился на кусты сирени, что росли напротив, через прогулочную асфальтированную дорожку терренкура, заговорил, как ему казалось, ровно и беспечно:

–– Ну, как сказать? – медленно подбирал слова журналист. – Я ведь уже пятый или шестой раз в России. В этот раз приехал ознакомиться с краеведческими музеями провинций. Вот в Сибирь планировал съездить, да видно уж не придётся. В этот раз нелюбезно меня встретила Россия.

«Наводит тень на плетень, – подумал оперативник. – Мне-то наплевать, но ведь он, почему-то, интересуется больше именно камнями, особенно оберегами, кулонами».

–– Не обижайся, Борис! – заговорил он. – С нашими международниками за границей тоже всякие приключения часто бывают: то оболгут незаслуженно, то посадят в тюрьму по надуманному обвинению, то ограбят, как вот тебя.

Лемке согласно кивнул головой, и продолжил вуалировать своё не совсем редакционное задание:

–– Я ведь по образованию ландшафтный архитектор, но вот увлёкся журналистикой, а так как владею несколькими языками, то и неудивительно, что стал международником. А камнями я уже давно интересуюсь, господин капитан! Моя бабка сохранила старинный кулон с бриллиантами, который достался ей от матери, Екатерины Строгановой, а ведь род Строгановых, насколько мне известно, жил на Урале.

–– Ну, графы Строгановы, положим, больше обитали в столице, в Санкт-Петербурге, а то и вообще за границей! – поправил, улыбнувшись, капитан. – Но их крепостные мастера-ювелиры, действительно работали и изготовляли чудесные вещи здесь, на Урале. А потом ведь здесь проживали и Демидовы, и князья Белосельские, и Мосоловы, да многие дворяне кормились богатствами Урала.

–– Да, я всё это выяснил в ваших музеях! – охотно подтвердил Лемке. – Но придётся Сибирь оставить на потом, возвращаться домой надо, да и материала я накопил достаточно для отчёта и серии очерков в своём журнале. Надеюсь, – Лемке выжидающе посмотрел на полицейского, – вещи мои вернут?

–– Не беспокойся, Борис! – доброжелательно заговорил Коренев. – Тебе всё вернут, надо только завтра, после выписки, зайти к следователю, дать показания в протокол, расписаться. Твоему обидчику скоро будет суд, но ты можешь не выезжать, а участвовать в судебном разбирательстве через Скайп. Следователь объяснит.

–– Спасибо, Дмитрий! – обрадовался Лемке. – Низкий поклон от меня Виктору Семёновичу.

Пожалуй, Лемке был больше рад, скорей тому, что оперативник заторопился уходить, и не стал больше задавать скользких и неудобных вопросов. Конечно, он мог бы и задержаться в России, рабочую визу ему бы продлили без проволочек, но после всего случившегося, продолжать поиски какого-то там мифического кулона уже не было ни физических, ни моральных сил. Он ещё раз, более внимательно посмотрел на алмаз, подарок Долгова, подумал, и даже успокоил себя, что для отчёта хватит и этого камня. Пусть Венцель и его люди сами изучают его, делают выводы, а с него хватит. И так получается, что он уже кровь пролил в командировке за все эти обереги и камни…

*****

Лейтенант Соснин жил на первом этаже стандартной пятиэтажки, в двухкомнатной квартире, доставшейся ему от бабки. Капитан Коренев дома у напарника раньше не был, и всё же, переступив порог квартиры холостяка, вовсе не удивился тому, что гостиная, кроме обычного потёртого дивана, стола и широкоформатного телевизора, была заставлена различной электронной аппаратурой с, лежащими на полу, вереницами разноцветных силовых кабелей.

–– И как только ты тут ориентируешься, Валентин? – проворчал Коренев, присаживаясь на диван. – Башку ведь свернуть недолго.

–– Это очень мощная техника, Дима! – отреагировал Соснин. – Я уйму денег затратил на неё. Одни усилители только чего стоят. Я с помощью этой аппаратуры могу создать два маленьких и независимых электромагнитных поля, и, если запустить триггерную реакцию с эфиром, то вообще неизвестно что будет. От того количества энергии, что породят те поля, от этой пятиэтажки даже пыли не останется. Она, даже нигде не треснув, просто перейдёт в другое измерение. Ты вот хотя бы знаешь, что у американцев на всех нас досье имеется? Хочешь я на твоих глазах всю информацию на тебя и на себя из памяти американских компьютеров сотру?

–– Да ладно уж! – недовольно огрызнулся Дмитрий. – Наплевать мне на эти досье, пусть пользуются, я щедрый.

Соснин прошёл на кухню и вскоре принёс два больших бутерброда с сыром и по кружке кипятка. Оперативники принялись за скудный ужин:

–– Как там наш пострадавший, Дима? – поинтересовался Соснин, попивая остывший кипяток.

–– Ой, да он рад, что жив остался, что уезжает домой! – равнодушно произнёс капитан. – Получит завтра документы у следователя и с лёгкой душой отчалит в свой Эрфурт. Нам-то важно, что «шуметь» не будет, не в его это интересах, я уж понял.

–– Так, хорошо! – заявил, вставая с дивана, Соснин, и деловито потёр ладони. – Снимай оберег, Дима!

–– Где переходник-то такой найдёшь? – спросил Коренев, снимая с шеи свой, с виду совсем простой, но такой, оказывается, необычный кулон.

–– Не беспокойся, у меня всё есть! – весело отреагировал лейтенант.

Дмитрий с интересом следил как Соснин последовательно, со знанием дела, включает свою электронику, подключает кабели, щёлкает тумблерами. Свободный, голый конец кулона он воткнул в подходящий переходник и подсоединил его к уже работающему компьютеру.

То, что произошло не укладывалось ни в какие привычные рамки. С большого экрана монитора, вдруг, медленно потёк разноцветный туман. Облако пухло, расширялось, заполняя собой всю комнату. Запахло чем-то неземным, неприятный холодок противно пополз вдоль хребта, а прилипшая к спине рубашка, наоборот, нагрелась. Вскоре туман стал разряжаться, посерел и в нём чётко всплыло лицо деда, Ивана Коренева. Рот его шевелился, дед явно что-то говорил. Дмитрий онемел и деревянный язык его ничего не мог сказать в ответ, ну, хотя бы поприветствовать родственника. Лицо деда исчезло, а вместо него всплыли и стали быстро меняться другие лица, причём только мужские.

–– Полагаю, что это всё твои предки, Дима! – прошелестел где-то вдали голос Соснина, хотя тот находился рядом.

Калейдоскоп лиц вскоре прошёл, стёрся, растаял, редкая туманная мгла рассеялась, но раздвинулись и совсем исчезли, растворились куда-то стены комнаты. Вместо них возникло пространство, пронзительно чистое, с ощущением гигантской глубины, сознание же двух людей перешло в другое состояние… , в состояние самати… , когда восприятие окружающего мира, казалось бы, не фиксируется, но всё же откладывается где-то глубоко в подсознании, а потом всплывает в памяти чёткими образами и значительными событиями…

Глава 4. ЧЕЛОВЕК ДВАДЦАТЬ ШЕСТОГО ВЕКА

Люди в Крымском аэропорту с некоторым удивлением поглядывали на фигуру человека одетого в биологический скафандр. Прилетающим и отлетающим пассажирам, в этот жаркий летний день, было невдомёк, с чего бы этот субъект вырядился так, а не иначе. На голове человека был тонкий и прозрачный шлем-шар, коричневый комбинезон облегал спортивное тело, на ногах цельнолитые ботинки, на спине, выделяясь, горбилась голубая коробка преобразователя и воздухоочистителя.

Люди в аэропорту, в основном, туристы, а потому посчитали, что идёт очередной фестиваль, хотя лето в разгаре, пляжный сезон, жара, температура за тридцать градусов в тени, а этот чудак парится в таком глухом, закрытом костюме, жалко парня. Мало кто догадывался, что костюм снабжён обязательной терморегуляцией. Парень же, недавний выпускник исторического факультета Славянского университета, а теперь младший научный сотрудник лаборатории Проблем Времени в Великом Новгороде, раздумывал на каком транспорте ему лучше добраться домой, в ядерный центр головной Лаборатории Времени. Потом ещё надо куда-то съездить и вернуться обратно, и всё это в спецодежде.

Молодого человека звали Радомир Скиф, и такой странный маршрут, на юг, он выбрал сам, ну, а в скафандр велел облачиться заведующий лабораторией Александр Форца. Дело в том, что Радомиру на днях предстояла важная командировка и по мнению доктора Форца неплохо бы заранее притереться к спецодежде, хотя она может и не понадобиться. Теперь вот парень стоял перед выбором транспорта. Аэропорт изобиловал различными видами летательных аппаратов: от антигравитационных платформ, летающих на короткие расстояния, и туристических аэробусов, до лунных ракет среднего класса для дальних путешествий, как специалистов, так и туристов. Радомиру же нужен транспорт медленноползущий над поверхностью земли.

Перебрав в голове различные виды летательных аппаратов, Радомир вспомнил про дирижабли. Хотя это и допотопный аппарат, но для него, пожалуй, самый подходящий. Дело в том, что до сих пор дирижабли использовались по некоторым трассам для перевозки грузов типа соли или сыпучих строительных материалов. Такой аппарат, наполненный гелием и разделённый на десять-пятнадцать отсеков, имел три малогабаритных двигателя, которые использовали энергию воздушной среды и вполне могли развивать скорость до четырёхсот километров в час. Для перевозки грузов, чаще сыпучих, большей скорости и не требовалось, зато аппарат мог за один рейс перебросить от тысячи до трёх тысяч тонн. Маршруты этих тихоходов пролегали на высоте от ста до трёхсот метров, а обслуживал грузовой дирижабль один человек. Чаще всего за перегонку такого транспорта из одного места в другое брались студенты, мальчишки, иногда девчонки. Загрузкой и разгрузкой, при помощи автоматики, занимались два бортовых робота.

Крымский аэропорт был многоуровневый, в небе над ним, не считая редких ракет, одновременно висели в воздухе и заходили на посадку к своим терминалам сразу десятки совершенно бесшумных пассажирских платформ, аэробусов и прогулочных аэрояхт. Радомиру до стоянки грузового дирижабля идти надо более трёх километров. Он и пошёл, хотя рядом мягко шипела лента движущегося тротуара. Маленькие дети на тротуаре, теребили своих мам, показывали на идущего человека пальцем и требовали объяснить, почему дядя в прозрачном шаре на голове идёт пешком, а не едет как они.

Оставшиеся полтора километра Радомир прошёл уже в одиночестве, движущиеся тротуары и терминалы остались позади. На поле, возле одинокого дирижабля шла работа по погрузке: одновременно два десятка грузовых платформ, управляемых роботами, завозили и тоннами ссыпали в верхние приёмные бункеры обычную соль, которая по широким трубопроводам проходила на нижнюю палубу. Рядом с погрузочной палубой стоял мальчишка лет семнадцати с электронным планшетом и проверял объём тоннажа. Одет он был в тонкую белую безрукавку и такие же бриджи, на голове пилотка работника аэропорта. Радомир подошёл к нему, и, уточнив маршрут у парня, спросил:

–– А меня возьмёшь?

Мальчишка недоумённо посмотрел на странного пассажира, но через секунду даже обрадовался:

–– Конечно, пожалуйста! Одному-то скучно, а лететь чуть ли не шесть часов! Правда, по дороге я занимаюсь, но ведь надоедает, а поговорить с кем-либо могу только через электронику.

–– Ну, давай, тогда знакомиться! – улыбнулся неожиданный пассажир, и снял свой прозрачный шлем. – Меня зовут Радомир Скиф, я историк!

–– А я Джакомо Форца! – отрекомендовался молоденький капитан. – Студент физического факультета Крымского университета.

–– Постой, постой! – поднял брови Радомир. – Ты случаем не родня ли заведующему ядерным центром лаборатории Проблем Времени в Великом Новгороде Александру Форца?

–– Так то ж мой дядя! – просто ответил парень. – Ну, пошли в кабину, погрузка закончилась, нам сигнал отчаливать.

В просторной кабине капитан с пассажиром уселись в удобные кресла и Форца включил режим взлёта. Автопилот отстегнул гигантскую гондолу от причальной мачты, два боковых триггерных мотора глухо зашумели и дирижабль мягко начал набирать высоту. Вспомогательные моторы умолкли, включились основные. Передняя часть кабины из прозрачных керамзитовых плит, если не считать узкой приборной панели, давала возможность обозревать всё, что впереди, по бокам и под ногами, только небо закрывала серебристая громада гондолы. Небо, при желании, можно было видеть на экране приборной панели. На экране оно выглядело чистым, светло-голубым, по-летнему выцветшим, и, по сути, соответствовало реальности.

Внизу здания аэропорта, люди, терминалы и платформы медленно проваливались куда-то вниз, уменьшались в размерах. Дирижабль набрал заданную высоту, включился центральный двигатель и все сооружения внизу поплыли назад. Вскоре под гондолой расстелились полосы почти белых откосов оросительных каналов многочисленные зелёные квадраты и прямоугольники сельскохозяйственных культур, обработанных робототехникой. Дальше к северу пошли большие участки голой степи, навевавшие скуку своим серо-охристым цветом выгоревшей на южном солнце травы. Вскоре Радомиру надоело рассматривать окрестности и он вновь обратился к капитану:

–– Выходит, Джакомо, у тебя итальянские корни?

Форца оторвал взгляд от своего планшета:

–– Пожалуй, что так оно и есть! – подумав, ответил он. – Дядька Александр ещё в Доме малютки записал меня под этим именем, а потом он сообщил мне, что мои отец с матерью погибли на Марсе, то ли от какой-то инфекции, то ли ещё от чего-то. А, может, и не было их, я ведь дитя пробирки, но свой биологический материал, якобы, мои родители оставили в этнолаборатории, отправляясь в экспедицию. Сейчас ведь национальность в личные документы, в ЧИП, не вписывают, это уже давно никого не интересует кроме биологов, имена дают детям произвольно. Мужчин становится всё меньше и меньше, родильные дома берут материал из хранилищ, население в мире неуклонно сокращается. Хорошо, что продолжительность жизни у современного человека увеличилась в среднем до двухсот лет, ну, а уж о разных там заболеваниях люди давно забыли: в этномузеях, где всё о человеке, посетители удивляются, особенно молодые, почему раньше инвалидов много было, а сейчас их нет совсем. Мировое правительство вон всё ломает голову, как увеличить прирост человечества. Может быть, что-нибудь высокие головы и придумают. А вот говорят, – оживился капитан, – что в Совет Старейшин поступило предложение брать людей из прошлых веков, перетаскивать их в наше время, да и как-то по видео об этом упоминали. Это правда, Радомир?

–– Правда! – нехотя отреагировал Радомир.

Он, конечно, знал, что такая практика уже давно применяется, но болтать об этом не принято, многие учёные и немалое количество граждан настроено против насильственного переселения людей из прошлого в будущее. Потому историк постарался скорей замять скользкую тему:

– И всё же должен тебе сказать, Джакомо, – притворно весело заговорил он, – что у тебя красивое имя, и оно древнее!

–– Да я как-то об этом и не задумывался! – пожал плечами парень. – У тебя ведь, насколько мне известно, тоже древнеславянское имя. А позволь спросить, почему ты в биологическом костюме? Какой-то эксперимент что ли?

–– Да, Джакомо! Приказано привыкать к костюму, через день у меня командировка в четвёртый век новой эры и, географически, как раз в те места, над которыми мы будем пролетать. Во всяком случае я там должен пройти пешком, а, может, по-старому, проехать верхом на коне, или на телеге.

–– Это интересно! – оживился капитан. – Но только что ты увидишь по нашему маршруту? До реки Сейм мы летим вдоль тридцать четвёртого меридиана с переходом на тридцать второй с остановкой в Смоленске. Сейчас середина двадцать шестого века, и, думаю, с четвёртого века много воды утекло, давно всё изменилось: за это время исчезло около восьмисот видов животных, насекомых и растений, так нам говорят.

–– Изменилось, согласен! – заговорил Радомир. – За последние пять веков появились новые виды растений, насекомых и даже животных. Но реки: Днепр, Северский Донец, Десна, Сейм всё ещё текут в своих старых руслах. Мне просто интересно посмотреть где примерно могли проходить древние торговые караваны. Растительность сейчас, конечно, другая. В третьем-четвёртом веках по курсу твоего летательного аппарата росли дремучие леса из дубов, буков и лиственниц с березняком, но росли и пальмы, и араукарии. Климат в этих местах, в то время, был субтропический, почти до пятидесятой параллели. Люди ездили на телегах, запряжённых лошадьми и дороги торили, в основном, вдоль рек, так было удобнее: коня напоить, самому напиться и обед сварить в котелке, рыбу поймать на ужин.