Имя на чужом договоре

Марта принесла оттиск Медной Двери и положила рядом. На нём тоже была пустая полоса между уцелевшими краями названия.

— Одинаково, — сказала она.

— Что?

— На плите стирали середину тяжестью, здесь ножом. В обоих случаях края оставили. Потом решили, что новое слово встанет между ними и всё снова будет целым.

Савелий посмотрел на два листа. Один был копией договора, другой — отпечатком камня. Человеческое имя и название опоры портили одинаково: не ломали запись целиком, а вынимали неудобную часть, чтобы остальное продолжало служить.

Тош наклонился над нижним краем передаточного листа.

— Тут ещё царапина.

Возле печати шла тонкая дуга. Савелий сперва принял её за след мышиного зуба, но дуга повторялась дважды и замыкалась у края. Он повернул лист.

На обороте проступил зеркальный след другой записи. Когда документы лежали сырыми, краска верхнего листа отпечаталась на нижнем. Виднелись дата, окончание фамилии и те же слова: «передача совершена».

— Дайте зеркало, — сказал Савелий.

Тош принёс маленькое дорожное зеркало Марты. В отражении перевёрнутые буквы встали правильно. Фамилия заканчивалась на «-рин». Перед нею сохранялись две буквы: «Та».

— Татарин? — предположил Тош.

— Не угадывай, — одновременно сказали Савелий и Марта.

Тош закрыл рот.

Савелий перебрал уже высушенные ведомости. На шестом листе нашёл расход: «выдать вдове прежнего обходчика Лаврина Таярина две меры овса за оставшегося мула». На полях стояла дата за неделю до передачи Еремею.

Лаврин Таярин.

Прежний обходчик умер, но его имя не должно было оставаться в договоре, если передача была завершена правильно. Значит, Ярополк сначала подготовил запись на него — или использовал старую копию, соскоблил имя умершего и вписал Еремея. Подлинного согласия Еремея на хранительство на листе не было вовсе. Был крест под другой службой и подтверждение личности, вырванное из своего смысла.

— Перепутнику достаточно было произнесённого «да», — сказала Марта.

— Да. Но палате было недостаточно. Поэтому ей понадобилась бумага, будто всё сделано по правилу.

— И твоя подпись.

— И моя подпись.

Он произнёс это без оправдания. От слов ничего не стало легче, зато они перестали прятаться между строками.

Во двор вышел Радомир и потребовал продолжить собрание. Марта поднялась.

— Что ты скажешь им?

— Что найден подлог. Что моя подпись помогла его прикрыть. Что до разговора с Еремеем и проверки остальных копий я не удостоверю нового человека.

— Они обвинят тебя в том, что ты спасаешь себя.

— Будут правы отчасти.

— Тогда зачем признавать сейчас? Можно сначала добиться решения палаты.

— Палата будет решать, можно ли доверять палате. Это займёт дольше зимы.

Марта задержалась у двери.

— Если скажешь про подпись, тебя отстранят.

— Если не скажу, она снова сработает как печать молчания.

Он вынес оба листа под навес. Тош шёл следом с лампой, Марта — с оттиском Медной Двери. Разговоры стихали не сразу. Люди ждали, что им назовут одного из четырёх оставшихся. Каменотёс передал спящую дочь жене и вышел вперёд.

Савелий положил бумаги на стол старост.

— Сегодня выбора не будет, — сказал он.

Радомир ударил ключом по столешнице.

— Ты обещал назвать все условия, а не запретить людям решать.

— Я назову условие, которого девять лет назад не назвали Еремею. Его приняли на работу у заставы и отдельно спросили согласие так, чтобы он не знал полного смысла. Потом имя умершего хранителя соскоблили, поверх вписали имя Еремея. Здесь нет его подписи под хранительством.

— Он всё равно сказал духу «да», — возразил староста Рудного.

— Сказал. Поэтому договор держится. Но человеческая запись подделана.

— Кем?

— Писарем Ярополком Везенем. И мной.

Теперь тишина пришла сразу.

Савелий указал на свою подпись.

— Я подтвердил личность Еремея, не поговорив с ним и не проверив, к какому листу приложат подтверждение. Писарь дописал, будто передача совершена при мне. Я не произносил этих слов, но оставил ему возможность их написать.

— Так сними свою подпись, — крикнула женщина из толпы.

— Нельзя. Ни с бумаги, ни с того, что случилось.

— Тогда отвечай сам!

Кто-то одобрительно загудел. Радомир не остановил людей. Марта стояла сбоку, не защищая Савелия и не уходя от него.

— Отвечу свидетельством перед палатой и потерей службы, если палата решит по закону, — сказал Савелий. — Но сегодня вопрос не обо мне. Четверых людей хотят поставить в договор, границы которого ещё неизвестны, обещав им права, которые исчезнут вместе с именем. Я не удостоверю такую передачу.

Седой рудокоп шагнул к столу.

— Я не просил тебя решать за меня.

— Верно.

— У меня два сына. Дом им нужнее, чем имя мне. Если я скажу это при всех, ты назовёшь меня несвободным?

— Нет. Я скажу, что посёлки пока не доказали, что дом останется вашим сыновьям после передачи. И что мы пока не знаем, придётся ли вам обходить семь опор или три. Когда узнаем и закрепим плату так, чтобы её нельзя было отнять вместе с именем, я выслушаю ваш ответ.

Рудокоп посмотрел на сыновей. Старший едва заметно кивнул, младший уставился в землю.

— Сколько ждать?

— Завтра я еду к Еремею с копиями. Потом вызываю Перепутника у повреждённой опоры и задаю вопросы о старом имени и границах записи. Два дня.

— За два дня Овечий Зуб может сойти, — сказал Радомир.

Марта вышла вперёд.

— Не сойдёт, если ваши шестнадцать человек явятся утром. Иваль уже поставил подпорки. До ответа духа мы держим склон руками.

— А потом?

— Потом решим, что осталось держать словом.

Она не сказала, что добровольца выберут. Не сказала и обратного. Толпа расходилась медленно. Четверо желающих забрали семьи, но седой рудокоп подошёл к доске и приписал возле своего имени: «жду точного долга». Затем вернул уголь Марту.

Когда двор опустел, Савелий снова увидел на передаточном листе собственную подпись. Утром она казалась уликой против писаря. Теперь стала сроком, который отсчитывал его прежнюю жизнь. Как только копия дойдёт до палаты, печать сборщика у него отберут. Возможно, раньше, если среди старост найдётся быстрый гонец.

Тош собирал камни с краёв просохших листов.

— Вы правда не помните Еремея в тот день? — спросил он.

— Не помню.

— А он вас помнит.

— Поэтому завтра я буду слушать его, а не свою бумагу.

Марта завернула подлинники в промасленную ткань. Оттиск Медной Двери положила отдельно.

— Подлинники останутся у меня до утра, — сказала она. — Не потому, что не доверяю тебе. Потому что теперь они опасны и для палаты, и для тех, кто захочет назвать одного умершего писаря единственным виноватым.

— Сделаем две копии при свидетелях.

— Три. Одну отдашь Еремею.

Они работали до рассвета. Тош читал каждую строку вслух, Савелий переписывал, Марта сверяла буквы и ставила дорожную печать. В третьей копии Савелий не повторил писарскую приписку. Вместо неё точно указал: его старая подпись подтверждала личность принятого на службу человека, но из-за небрежности была использована как видимость удостоверения передачи.

На первой полосе света он закончил последнюю страницу. За окном люди уже шли к Овечьему Зубу с ломами и брёвнами. Дорога пока держалась не именем. Её держали те, кто согласился ждать точного ответа два дня и платить за ожидание собственной работой.

Савелий поставил под новой записью подпись. На этот раз оставил после неё ровно столько места, сколько занимали слова. Ни одной пустой строки, куда другой человек мог бы вписать удобный смысл.

Глава 7. Сборщик приходит второй раз

До дома Еремея Савелий добрался раньше полудня. Ночью подморозило, и колея звенела под копытами, будто дорога стала пустой медной трубой. На поворотах из неё выдувало сухую пыль, а в ложбинах лежала белая крупа первого инея. За спиной, в кожаной сумке, шуршала заверенная копия. Савелий ловил этот звук всякий раз, когда мул оступался, и вспоминал две свои подписи на разных листах.

Марта дала ему Тоша и двух артельщиков. Не для охраны, сказала она, а чтобы свидетели не помещались в один карман. Савелий не спорил. Один из артельщиков, Стан, вёз деревянный ящик с хлебом и солью для Еремея. Второй, молчаливый Кулей, нёс за седлом свёрнутую парусину: у Второй Спины после ночного мороза снова сыпало мелким камнем, и на обратном пути они должны были закрыть трещину от воды.

У крайнего колодца им встретились две женщины с вёдрами. Старшая поставила коромысло на землю и долго смотрела на Савелия. Он поздоровался. Она не ответила.

— Всё-таки вернулся, — сказала младшая.

Савелий придержал мула.

— Мы встречались?

Женщины переглянулись. Старшая сжала губы, словно вопрос показался ей дурной шуткой.

— Он и тогда так говорил, — сказала она спутнице. — Будто человека перед ним нет, одна строка.

— Когда тогда?

— Когда Лаврина хоронили.

По реестру Лаврин Таярин умер за неделю до передачи. Савелий вынул записную книжку, но не раскрыл. Сначала следовало услышать рассказ целиком, а уже потом прижимать его датами.

— Как вас зовут?

— А теперь спрашиваешь? Милета я. Это Дана, племянница. В тот раз её дома не было.

Младшая кивнула. Значит, её слова «всё-таки вернулся» были повторением чужого ожидания, не собственным воспоминанием. Савелий отметил это про себя.

— Где вы меня видели, Милета?

— У этого колодца. Сидел вон на том камне и сапог вытряхивал. У тебя подкладка была красная, вся в репьях. Ты спросил, где дом обходчика. Я сказала: Лаврина вчера понесли на кладбище. А ты выругался и поехал к писарю.

Савелий посмотрел на свои сапоги. Подкладку давно сменили, но девять лет назад дорожная палата выдавала сборщикам красный войлок. Репьи росли ниже кладбища, в сухом овраге. Подробность могла быть верной, а могла перейти от человека к человеку вместе с рассказом.

— Что именно я сказал?

— Этого не помню. Что-то про позднее донесение.

— Я называл своё имя?

— Ты показал бляху. На ней было.

Она подошла ближе и прищурилась на латунный круг у его груди. Бляха была новая: прежнюю Савелий сдал семь лет назад, когда палата сменила печать с колесом на семилучевую звезду.

— Не эта, — сказала Милета. — С колесом была. И край погнут здесь.

Она коснулась пальцем левой стороны своего коромысла, показывая место вмятины.

У старой бляхи действительно был погнут левый край. Савелий уронил её под полоз саней в первую зиму службы. Об этом знали в палате и ещё десяток людей на дорогах. Но Милета не обязана была знать.

— Вы говорили об этом кому-нибудь после моего приезда сейчас?

— Еремею говорила. Он ответил, что сборщик ничего не помнит. Вот я и ждала, когда ты спросишь.

— Я спрошу ещё раз при свидетелях. Если согласитесь.

— Свидетелей у тебя и так полна дорога.

Милета подняла коромысло. Вёдра качнулись, вода плеснула на иней.

— Зайди к Грану, — сказала она перед тем, как уйти. — Он тогда чинил тебе стремя. А потом к вдове Лаврина. Только не приходи к ней с пустыми руками и вопросом, почему она девять лет молчала.

Дом Еремея стоял с новой дверью. Доски были сырые, светлые, петли — старые. В прошлый приезд Савелий видел на косяке щепки от топора. Теперь выбитая дверь лежала у стены, и Еремей колол её на растопку.

Он заметил всадников, отложил топор и не поздоровался.

— Привёз бумагу, — сказал Савелий.

— А имя?

— Нет.

— Тогда входи.

В доме пахло овсяной кашей и свежей стружкой. Еремей не сел, пока Тош не разложил на столе копию и не назвал вслух всех, кто присутствовал при переписывании. Савелий передал листы. Еремей взял их обеими руками, будто они были тяжелее ящика с зерном.

— Читать будете вы, — сказал он Тошу.

— Почему он? — спросил Савелий.

— Потому что у него глаза бегают по строкам медленнее. Успею остановить.

Тош покраснел, но начал. На словах о найме Еремей попросил повторить обещанное жалованье. На строке с прежним обходчиком поднял ладонь.

— Лаврин Таярин, — произнёс он. — Вот чьё имя было снизу?

— Судя по отпечатку и расходной записи, да, — сказал Савелий. — Окончательно это подтвердит подлинник из уездного архива, если он сохранился.

— Я знал Лаврина. Он хромал, но обходил опоры быстрее меня. После его смерти жена отдала палате именной гвоздь. Я сам видел.

— Где?

— У писаря. Ярополк положил гвоздь в деревянную коробку и сказал, что теперь камень выберет другого.

— На гвозде было имя Лаврина?

— Я не читал. Он завернул его в тряпку.

Савелий записал точные слова. Копия объясняла бумагу, но не объясняла его приезд. В его журнале между взысканием на Соляном тракте и возвращением в уезд стояли четыре дня. Внизу он собственной рукой вывел: «задержан ливнем у заставы Теснины». Ни Второй Спины, ни смерти обходчика, ни разговора с писарем.

Тош дошёл до признания Савелия. В маленькой комнате его прежняя небрежность звучала хуже, чем перед шумной толпой. Там слова сразу встречались с гневом и растворялись в нём. Здесь после каждой строки оставалась тишина.

— Всё так? — спросил Еремей.

— Всё, что удалось доказать.

— Не спрашиваю про бумагу. Ты тогда не говорил со мной?

— Не помню разговора с вами. По найденному листу я видел запись о найме и подтвердил, что принят тот человек, которого привёл писарь. Если этим человеком были вы, значит, видел. Но не спросил, что вам объяснили.

— Я тебя помню.

Савелий закрыл книжку.

— Расскажите.

Еремей налил всем воды, хотя никто не просил. Себе чашку не взял.

— Ярополк привёл меня к заставе под вечер. Сказал: сейчас сборщик подтвердит, что ты тот самый работник, и утром получишь сапоги с задатком. Ты стоял под навесом, ел репу. Спросил моё новое имя. Я сказал: Еремей Плёс. Ты спросил, сам ли я пришёл на дорожную службу. Я сказал: сам. Потом Ярополк дал тебе лист. Ты прочёл верх и низ, посередине не стал. Спросил у него, нет ли спора о жалованье. Он сказал, нет. Ты велел мне поставить крест.

— Где?

— На листе про заставу. Не на сером.

Это совпадало с бумагами и не объясняло подпись на передаче.

— После этого я ушёл?

— Нет. Ярополк вынес серый лист. Сказал, нужна ещё одна печать на случай закрытия ворот. Ты торопился. Подписал у края, не читая. Потом велел писарю закончить без тебя.

Тош перестал следить за копией и смотрел на Савелия.

— Я помню холодную комнату в палате, — сказал Савелий. — Не заставу.

— Значит, удобную комнату помнишь, а меня нет.

— Я не спорю с вами. Но должен понять, почему мой журнал говорит другое.

— Потому что ты в нём написал другое.

Ответ был слишком простым, и потому Савелий сперва рассердился. Не на Еремея — на расстояние между строкой и прожитым днём, которое нельзя было измерить линейкой. Он открыл журнал на нужной странице.

— Здесь не просто пропуск. Здесь записана другая дорога. Чтобы скрыть поездку, мне пришлось бы заранее выбрать ложное место, получить печать заставы Теснины и подделать расход овса.

Еремей пожал плечами.

— Ты был сборщиком. Наверное, умел.

— Умел. Но зачем мне скрывать обычное удостоверение найма?

— Значит, оно было не обычным.

Савелий подошёл к окну. За мутным стеклом Стан распрягал мулов, Кулей осматривал косяк. На улице остановилась девочка с корзиной, увидела Савелия и побежала обратно к соседнему дому. Через минуту оттуда вышел седой мужчина в кожаном фартуке.

— Гран, — сказал Еремей. — Тот самый, со стременем.

Гран вошёл без приглашения, положил на стол старую железную пряжку и сказал:

— Моя работа.

На язычке была насечка в виде рыбьего хвоста. Савелий перевернул пряжку. С обратной стороны темнело клеймо его дорожного имущества: две буквы и номер семьдесят четыре.

— Где взяли?

— Ты оставил. Ремень лопнул, я переставил пряжку на новый, а эту велел выбросить. Я не выбросил. Железо целое было.

— В какой день?

— Наутро после похорон Лаврина.

— Кто видел ремонт?

— Сын. Только он зимой ушёл на рудники и там погиб.

— Почему вы сохранили пряжку девять лет?

— Потому что железо целое, я же сказал.

Гран произнёс это с таким оскорблённым достоинством, что Тош отвернулся, пряча улыбку. Савелию было не до улыбки. Номер на клейме совпадал. Такой предмет мог попасть сюда только с его снаряжения или из палатовского склада после списания. Старую сбрую списали восемь лет назад. Куда её отправили, он не знал.

— Вы рассказывали Еремею о пряжке?

— Показывал. Когда он сказал, что ты будто первый раз приехал.

— А Милете?

— Милета сама помнит твой сапог. Ей моя железка не нужна.

Три воспоминания уже успели соприкоснуться. Отделить независимые подробности от общих разговоров становилось труднее с каждым часом.

— Я возьму пряжку до вечера? — спросил Савелий.

— Нет.

— Почему?

— В тот раз отдал тебе ремень и не получил платы. Теперь вещь останется у меня, пока не составишь расписку.

Савелий составил расписку в двух экземплярах, описал клеймо, насечку, ржавчину у оси и состояние металла. Гран прочёл медленно, заставил добавить вес пряжки и только тогда позволил Тошу завернуть её в тряпицу.

— Вот так и надо было с людьми, — сказал он. — Сначала что берёшь, потом для чего.

Когда Гран ушёл, Еремей наконец сел.

— Теперь веришь, что приезжал?

— Верю, что у жителей есть согласованные воспоминания и вещь с моим клеймом. Этого достаточно, чтобы считать журнал ненадёжным. Но я хочу понять, кто и зачем сделал его таким.

— Скажи проще.

Савелий заставил себя убрать привычную осторожность.

— Да. Я был здесь. Я не помню всей поездки и записал её как другую. Не знаю, сделал ли это сам, меня заставили или с моим именем уже тогда что-то случилось.

Еремей посмотрел на него внимательнее.

— С именем?

— Перепутник забирает имя при передаче. Мы знаем, что следы прежней записи соскабливали. Пока не знаем, можно ли переписать часть договора, вернуть носителя или спрятать действие под другим названием. Я не буду выдавать догадку за ответ.

— А если ты был не свидетелем?

Вопрос прозвучал тихо.

— Кем ещё?

— Тем, на кого писали до меня.

Тош уронил угол листа. Савелий поднял его и разгладил.

— Под соскобом найдено имя Лаврина.

— На копии. А на камне под моим именем есть другие насечки. Ты сам их видел.

Гвоздь лежал у Марты. В первой главе Савелий заметил под именем Еремея забитые старые черты, но решил, что они принадлежали прежнему хранителю. Теперь это перестало быть единственным объяснением.

— Почему вы не сказали раньше, что я приезжал?

— Сказал. У моего порога, когда ты спросил, виделись ли мы. Я ответил: возможно. Хотел посмотреть, вспомнишь ли сам.

— И не поправили, когда я ушёл.

— Девять лет назад ты тоже не поправил писаря. Считай, что мы квиты на один день.

Савелий принял укол. Еремей имел право не облегчать ему расследование, но дорога не могла ждать их справедливого обмена молчанием.

— Кто ещё меня видел?

— Вдова Лаврина. Тётка из пекарни. Старый возчик Олей, если не запил память совсем. И мальчишки, которые украли у твоего мула колокольчик.

— Где колокольчик?

— У одного из них, наверное. Мальчишкам теперь за двадцать.

— Вы слышали мой разговор с Ярополком после подписи?

— Только конец. Ты сказал: «Одно имя на одну дорогу». Он ответил: «Иначе камень не поймёт». Потом вы ушли за заставу. Вернулся Ярополк один.

— Через сколько?

— До темноты. Ты уехал другой дорогой или остался наверху.

Савелий записал фразу отдельно. «Одно имя на одну дорогу» не было установленной формулой палаты. Так мог сказать молодой сборщик, пытаясь добиться ясности. Так мог сказать и писарь, объясняя подмену. Еремей мог перепутать голоса. Но если слова принадлежали Савелию, он уже тогда заметил несколько названий или несколько носителей.

С улицы позвал Кулей. На склоне выше дома треснул промёрзший желоб, вода шла под камни. Они отложили допрос и поднялись к канаве. Парусину прижали жердями, рыхлую землю выбрали лопатами, желоб подперли двумя плоскими плитами. Еремей работал вместе со всеми, хотя Савелий не просил. Пока они ворочали камень, из ближайших домов пришли люди. Никто не задавал вопросов. Одни приносили клинья, другие отводили воду вёдрами.

Савелий увидел, почему их рассказы совпадали не только из-за пересудов. Под Второй Спиной люди запоминали чужие приезды как погоду. Один путник мог принести приказ, долг или закрытие дороги. Его сапог, сломанное стремя и украденный колокольчик становились общим делом, потому что расплачивался потом весь посёлок.

К полудню вода пошла по старому руслу. Милета принесла горячую репу в глиняном горшке. Поставила перед Савелием и сказала:

— В тот раз не доел.

Запах ударил сильнее любой бумаги. Печёная репа, дым сырого можжевельника, кислая соль на пальцах. На миг Савелий увидел навес, серый рукав писаря и собственную руку с ножом. Воспоминание исчезло прежде, чем он различил лицо рядом.

— Я ел такую здесь? — спросил он.

— Ты всегда задаёшь вопрос после того, как уже знаешь ответ?

— Иногда знание приходит не словами.

Милета фыркнула, но села на камень.

— После похорон я кормила всех, кто остался чинить ограду. Ты пришёл с Ярополком. Он не ел. Всё торопил тебя к плите.

— К какой плите?

— К старой дорожной. Её тогда держали в сарае за заставой. Камень треснул зимой, и Лаврин снял его до ремонта.

Савелий положил ложку.

— Сейчас плита договора под Четвёртой Спиной.

— Сейчас. А тогда её возили сюда. Ярополк сказал, новый хранитель должен отвечать там, где умер прежний.

Еремей, стоявший у желоба, обернулся.

— Мне он показал только медный гвоздь. Камня я не видел.

— Тебя повели к сараю после заката, — сказала Милета. — Я решила, там и ответил.

— Я отвечал у каменного столба над заставой. Ярополк велел положить руку на железное кольцо. Сказал, так принимают дорожников.

Сарая больше не было. На его месте стоял навес с сеном. Каменный столб уцелел у тропы, железное кольцо заржавело в его боку. Савелий очистил его ножом. Под ржавчиной обнаружились семь коротких насечек, расходившихся от отверстия. Это мог быть обычный привязной столб. Но семь черт были сделаны не копытами и не верёвкой.

— Не трогайте голой рукой, — предупредил он.

Тош уже протянул пальцы и поспешно отдёрнул их.

Савелий обернул кольцо платком. Металл был холоднее воздуха. В глубине столба что-то едва заметно дрогнуло, как струна под каменной коркой. Не голос Перепутника, не действующая запись — остаток произнесённых слов.

Он попросил всех отойти и медленно назвал Козью Ступень. Ничего. Назвал Глухой Лоток. На третьем слове одна из насечек потемнела. Когда он произнёс полное старое название Медной Двери, из отверстия выпала крупица зелёной меди.

— Здесь принимали обход, — сказал он. — Или его часть.

Еремей побледнел.

— Я держался за это кольцо, когда сказал «да».

— Что стояло рядом?

— Ярополк. Ещё человек в плаще. Лица не видел, капюшон был низко.

— Я?

— Ростом похож. Но голос был другой.

— Какой?

— Старше. Хриплый. Он называл опоры, Ярополк спрашивал, согласен ли я служить на дороге. Я отвечал после каждого вопроса.

Савелий посмотрел на столб. Здесь человека можно было связать с семью опорами, не показывая плиту и не называя его хранителем. Подпись сборщика на бумаге завершала для палаты видимость правильной передачи. Но зачем Савелия привозили сюда раньше? Чтобы он удостоверил личность. Чтобы увидел плиту. Или чтобы его собственным именем закрыли промежуток между смертью Лаврина и согласием Еремея.

Он раскрыл журнал. Четыре ложных дня начинались датой похорон и заканчивались утром после передачи. На странице у корешка виднелись два прокола. Когда-то сюда был вшит дополнительный лист, потом нить перерезали. В обычной проверке Савелий принял отверстия за след ремонта переплёта.

— Тош, посмотри, не говори, что думаешь.

Тош изучил корешок.

— Лист был. Его вынули. Края не рваные, нить резали ножом.

— Запиши как увидел.

Савелий отдал ему книжку и снова повернулся к Еремею.

— Сегодня у нас два новых факта. Обряд проводили у этого столба, а из моего журнала вынули лист о поездке. Остальное пока вопросы.

— И то, что ты здесь был, — сказал Еремей.

— Это тоже факт.

Произнести его оказалось труднее, чем признать подпись. Подпись доказывала небрежность молодого служащего. Поездка, вырезанная из памяти и журнала, означала, что Савелий мог быть не только удобным свидетелем. Его имя уже однажды стояло рядом с договором так близко, что кто-то потратил силы, отделяя его от четырёх дней жизни.