Имя на чужом договоре

— А ремонт кто сделает, если погонщики уйдут с мулами? — спросил Бран.

Марта обернулась.

— Поэтому от каждого посёлка нужны по восемь человек на дорогу.

— Наши люди не твоя артель, — сказал Радомир.

— Тогда мои люди не ваши погонщики.

Толпа загудела снова, но теперь спор стал предметным. Сколько работников даст каждый посёлок, кто отвечает за мулов, где разместить ночлег, кому достанется первая мука. Савелий отошёл к плите. Иваль уже поднял край весовой станины на двух домкратах. Под нею показалось зелёное изображение двери, перечёркнутое глубокими царапинами.

— Ещё палец, — велел Иваль.

Рабочие нажали на рычаги. Станина приподнялась. Тош подложил дубовую колоду и едва успел убрать руку, прежде чем один домкрат сорвался. Дерево приняло вес с оглушительным треском.

Савелий схватил Тоша за ворот и оттащил.

— Я успевал, — выдохнул парень.

— Тогда в следующий раз успей не совать руку.

Иваль проверил колоду и приказал всем отойти. Весы разбирали ещё час. Пока люди спорили о зерне, тяжёлые чаши сняли, поперечную балку опустили на землю, станину сдвинули катками. Договорная плита открылась целиком.

Слова на ней сохранились только по краям. В середине дерево вытерло длинное пятно. От названия осталось «Мед» и последняя мягкая черта. Изображение двери лишилось створок.

Бран снял шапку.

— Мы это сделали.

— Возчики, — поправил Тош.

— Мы дали им весы. Мы не показали, что лежит под ними. Какая разница, чьи руки?

Савелий провёл медной иглой над плитой. Теперь она указывала не назад, а на скалу слева от прохода. Там зеленела узкая жила руды.

— Название распалось, — сказал он. — «Медная» тянется к металлу. «Дверь» почти исчезла. Договор больше не понимает их как одно место.

— Можно вырезать заново, — предложил Тош.

— Можно, если точно знать прежние буквы и границу опоры. Но вчера Перепутник сказал: названное должно совпадать с записанным. Новая резьба может оказаться только нашим мнением о старой.

Марта вернулась от старост. В руках у неё было четыре листа с именами работников.

— Не можем оставить как есть.

— Не можем. Сначала снимем оттиск сохранившихся краёв и найдём старую копию записи.

— Где?

— В палате должна быть договорная книга.

— До палаты шесть дней туда и обратно.

— Если ехать без сна.

— Через пять дней новолуние.

Они посмотрели на повреждённую плиту. Ветер шёл через проход ровно, не встречая невидимой преграды. С левой стены посыпалась медная пыль.

— Вот почему мне нужен новый хранитель сейчас, — сказала Марта.

Иваль перестал отдавать команды. Даже люди у дальней чаши весов услышали.

Савелий медленно убрал иглу.

— Новый хранитель не исправит стёртую запись.

— Но сможет вместе с нами назвать опоры заново.

— Только если действующий хранитель согласится на передачу и на изменение удерживаемого.

— Еремей согласится отдать долг.

— Возможно. Кому?

Марта кивнула в сторону толпы.

— Среди четырёх посёлков найдётся человек, который примет службу за плату.

Староста Радомир услышал последние слова и подошёл ближе.

— Выселки соберут хранителю дом и двадцать мер зерна в год.

— Рудный добавит жалованье, — сказал другой староста. — Дорога нужна всем.

Предложение росло на глазах. Дом. Зерно. Освобождение от дорожной подати. Доля с каждого рудного обоза. Люди, которые минуту назад не хотели отдавать по восемь работников, теперь были готовы оплачивать одно имя, лишь бы оно удержало гору вместо них.

— Вы не знаете полной цены передачи, — сказал Савелий.

— Так назови, — потребовал Радомир.

Савелий посмотрел на Марту. Она не отвела глаз.

— Прежний носитель потеряет общественное имя, — произнёс он. — Документы перестанут вести к нему. Имущество, родовые права и записанное родство больше не будут его признавать. Люди запомнят лицо и поступки, но имя станет чужим. Новый хранитель получит обязанность под собственным именем.

Тишина продержалась недолго.

— Прежний — это Еремей? — спросила женщина с яйцами.

— Да.

— А он и так живёт в чужом доме.

— Дом его, — сказал Бран.

— По бумагам?

Никто не ответил. Дом у карьера принадлежал управе. Еремей жил там, пока числился дорожным служащим. Потеряв имя, он не лишался богатого наследства, потому что богатства у него не было. Толпа мгновенно превратила это в довод: цена будто становилась меньше, если у человека почти нечего отнимать.

— Новому имя останется? — спросил Радомир.

— До следующей передачи.

— Значит, служит, получает дом, потом отдаёт другому. За это можно платить.

— Передача заберёт его имя позже.

— Позже — не сейчас.

Марта спрыгнула с основания.

— Мы не назначаем человека в толпе. Я сказала: доброволец.

— Голод тоже не спрашивает, добровольно ли приходит, — заметила женщина.

Савелий почувствовал, как разговор сворачивает на знакомую дорогу. Девять лет назад писарь тоже предлагал Еремею место у печи и зимнее жалованье. Не угрожал ножом. Не связывал руки. Просто ставил голодного человека перед единственным тёплым ответом и называл произнесённое «да» свободным.

— До выяснения условий я запрещаю передачу, — сказал он.

Радомир усмехнулся.

— Ты запретишь людям спасти свои дома?

— Я запрещаю скрывать цену за словами о службе.

— Мы только что её услышали.

— Услышали не всю. Мы не знаем точного объёма обхода после повреждения плит, не знаем, можно ли восстановить названия и сколько опор останется в записи. Нельзя соглашаться на обязанность, границ которой никто не может назвать.

— А дорогу можно закрыть без срока?

— Нет. Поэтому вы сейчас даёте людей на ремонт.

Староста Выселок повернулся к Марте.

— Он командует твоей артелью?

— Нет.

— Тогда открой проезд.

— Нет.

Одно и то же слово прозвучало у неё иначе. У Савелия это был запрет сборщика, пока ещё защищённый печатью. У Марты — решение человека, который останется здесь после того, как палата отзовёт своего служащего.

Радомир поднял ключ от амбара.

— Через девять дней я принесу тебе пустой мешок из дома, где дети ели воду с солью.

— Через девять дней в Выселках будет мука, — ответила Марта. — Не сорок возов. Столько, сколько проведём безопасно. Если хочешь больше, присылай людей.

Старосты ушли совещаться. Толпа распалась на группы. Некоторые записывались в караван, другие спорили о долях зерна. Женщина с яйцами осталась у плиты и спросила Тоша, не возьмёт ли он корзину на верхнюю тропу. Через несколько минут она уже распределяла яйца между вьючными коробами, перекладывая их шерстью.

Марта отвела Савелия к краю ущелья.

— Ты поставил меня против посёлков.

— Вы сами закрыли дорогу до моего приезда.

— На день. Чтобы осмотреть Козью Ступень. Теперь у нас семь больных мест, пять дней и дух, которому нужен носитель.

— Духу нужен не новый носитель, а действительный. Сейчас это Еремей.

— Еремей отказался от обхода.

— Потому что его обманули.

— Гора не становится легче от того, что он прав.

Савелий видел усталость в её лице. За ночь она не спала. Под глазами залегли тени, волосы выбились из тугой косы. Но жалость здесь была бы таким же оскорблением, как похвала за признание.

— Что вы предлагаете? — спросил он.

— Найти человека, который услышит всё и всё равно согласится. Открыто. При свидетелях. С домом, пожизненным содержанием и правом остановить обряд до последнего слова.

— С правом отказаться после первого года?

— Договор нельзя расторгнуть.

— Значит, пожизненное содержание кончится передачей вместе с именем. Кто тогда взыщет обещанное, если документы его не узнают?

Марта замолчала.

— Заплатить семье заранее, — сказала она после паузы.

— Если у него есть семья, которая не зависит от этих денег. Иначе согласие будут выговаривать дети за его спиной.

— У каждого есть нужда. По-твоему, свободно решает только богатый человек без родных?

— Нет. Но чем теснее нужда, тем яснее должны быть выходы.

— Выхода у дороги нет.

— Есть ремонт.

— За двадцать три дня мы не удержим семь склонов руками. Ты сам это записал.

— Поэтому сначала сокращаем семь до тех, которые действительно нельзя удержать. Потом говорим о цене оставшегося долга.

Марта подняла с земли зелёную стружку-букву, найденную ночью.

— А если за пять дней не успеем?

— Тогда просим Еремея сделать один точный обход после восстановления названий. Не как признание справедливости договора. Как отдельное действие ради дороги.

— Он откажет.

— Может быть.

— И ты примешь его отказ?

Савелий посмотрел в проход Медной Двери. По дороге тянулась первая цепочка мулов. Погонщики привязывали мешки попарно, чтобы груз не стягивал животных в сторону. Среди людей уже работал страх: они торопились, путали узлы, перекрикивали друг друга. Один приказ мог сделать движение ровнее. Одно чужое имя могло сделать ровнее всю дорогу.

— Да, — сказал он.

Марта сжала стружку в кулаке.

— Тогда ты готов оставить четыре посёлка без пути ради свободы одного человека.

— А вы готовы отнять одного человека у самого себя ради четырёх посёлков.

— Готова попросить.

— Начальница дороги просит не так, как соседка. За вами дом, жалованье, зерно и право закрыть человеку работу.

— Поэтому нужны свидетели.

— Свидетели были и у Еремея.

Она отвернулась. Савелий понял, что попал точно и жестоко. Марта не участвовала в прежней передаче, но её дощечки продолжили тот же порядок: удобство дороги важнее смысла человеческого ответа.

— Я всё равно буду искать, — сказала она.

— Тогда я буду говорить каждому, что предложение неполно, пока не известны три оставшиеся опоры.

— А если найдётся тот, кто согласится сейчас?

— Не удостоверю.

— Палата пришлёт того, кто удостоверит.

— Значит, у нас меньше времени, чем до снега.

Со стороны дороги донёсся крик. Первый мул встал перед узким проходом и попятился. Над ним осыпалась медная пыль. Погонщик дёрнул повод, животное рванулось вбок, ударило коробом о скалу. Мешок распоролся, белая мука хлынула на зелёный камень.

Толпа ахнула так, будто увидела кровь.

Марта побежала первой. Она схватила мула под уздцы, развернула мордой к себе и закрыла ему глаза ладонью. Савелий оттащил порванный короб. Тош с женщиной стали собирать муку в плащ, но пыль смешивалась с песком.

— Не жалейте этот мешок, — приказала Марта. — Уведите животное. Остальных по одному, без крика.

— Здесь падает! — закричал кто-то.

— Пыль падает. Скала стоит.

Будто опровергая её, с высоты сорвался кусок породы размером с кулак. Он ударился в дорогу и раскололся. Люди отшатнулись.

Савелий поднял обломок. Внутри шла зелёная жила. По свежему сколу тянулась половина буквы, которой не могло быть в природном камне.

Он посмотрел на договорную плиту. Стёртое название не просто исчезало. Его части уходили в скалы по обе стороны прохода. Медная Дверь становилась то медью, то дверью, и договор пытался удержать оба значения в разных местах.

— Караван назад, — сказал Савелий.

— Нет, — ответила Марта.

— Пока не поймём, что удерживает запись, проход опасен.

— Если повернуть сейчас, к вечеру люди разнесут, что дорога рухнула. Завтра сюда никто не пришлёт рабочих.

— Если провести и упадёт больше пыли, у нас будут раненые.

Марта оценила скалы, ширину прохода и цепочку из тридцати девяти мулов. Потом приказала разгружать животных и переносить мешки через ущелье людьми под натянутым брезентом. По одному мешку, по три человека, с наблюдателями наверху. Мулов вели пустыми.

Это было медленнее, чем повернуть, и тяжелее, чем рискнуть. К полудню плечи рабочих побелели от муки, руки дрожали. Но первый груз оказался по другую сторону Медной Двери.

Марта сама несла последний мешок. Когда она поставила его на телегу, Радомир подошёл и молча протянул список ещё из шестнадцати людей от Выселок.

— Завтра будут, — сказал он. — Но добровольца тоже ищите.

— Будем, — ответила Марта.

Савелий услышал.

До вечера он снимал оттиск с повреждённой плиты. Бумага рвалась на стёртом месте, уголь проваливался в царапины. Получались края двух слов и пустота между ними. Бран отправил гонца в заставный архив за всеми копиями старых нарядов. Иваль повёл людей на Овечий Зуб. Тош ушёл с караваном, всё ещё белый от муки.

Перед отъездом Марта положила зелёную букву на лист Савелия.

— Ты собираешь доказательства против палаты, — сказала она. — Собери и против меня.

— Зачем?

— Чтобы тот, кому я предложу договор, знал, что я уже однажды предпочла короткое слово точному. И чтобы ты не мог сделать вид, будто стоял рядом с безупречным человеком.

— Я давно так не думаю.

Уголок её рта дёрнулся, но улыбки не получилось.

— Сегодня вечером на заставе будет собрание. Старосты, артель, люди из посёлков. Я объявлю условия для добровольца.

— Не объявляйте до второго разговора с Перепутником.

— Тогда посёлки объявят сами. Без полной цены и без права остановиться.

Это было правдой. Запрет не оставлял пустое место пустым; его быстро занимала более грубая сделка.

— Я приду, — сказал Савелий. — И назову всё, чего мы ещё не знаем.

— Называй. Только после этого дай людям решить, могут ли они ждать.

Марта уехала к заставе, где её ждали зерно, рабочие и обвинения. Савелий остался у Медной Двери с повреждённым именем. Дорогу она сегодня удержала без духа: разделила груз, нашла людей, приняла риск на себя, заставила посёлки участвовать. Но именно успех делал её довод опаснее. Человек, способный провести муку через осыпающийся проход, легко начинал верить, что сумеет так же провести другого через согласие.

Савелий завернул оттиск и букву в отдельную ткань. На ярлыке написал полное название опоры, не сокращая ни одного знака.

Потом ниже добавил: передача не может быть срочным ремонтом.

Глава 6. Чужая подпись

Гонец вернулся из заставного архива после полуночи и привёз не договорную книгу, а ящик, набитый сырыми листами.

Ящик гремел на каждом камне. Лошадь была в пене, мальчишка-гонец держался за луку обеими руками и всё равно едва не свалился, когда Марта перехватила повод. Над заставой горели три жаровни. В их свете очередь к столу добровольцев казалась длиннее, чем была на самом деле.

Савелий насчитал семь человек.

Ни один не пришёл один. Возле седого рудокопа стояли двое взрослых сыновей. Молодую возчицу держала под локоть мать. За широкоплечим каменотёсом теснились жена и трое детей. Люди не разговаривали, но смотрели на доску, где Марта велела написать обещанную плату: дом у заставы, двадцать мер зерна в год, освобождение семьи от дорожной подати, жалованье из четырёх посёлков.

Ниже Савелий своей рукой добавил: после передачи другому хранителю прежнее общественное имя перестанет принадлежать вам; записанные на это имя имущество, родство и права могут быть утрачены.

Эту строку читали дольше всех остальных.

— Нашёл только это, — выговорил гонец, спешиваясь. — Книгу вынесли в верхнюю кладовую девять лет назад. Там крыша потекла. Переплёт расползся, хранитель архива сложил листы в ящик. Сказал, разбирать некому.

Марта посмотрела на тёмные пятна на бумаге.

— Он хотя бы запомнил порядок?

— Говорит, порядок был уже нарушен.

— Очень удобно, — сказал Савелий.

Гонец поморщился, будто упрёк предназначался ему.

— Он дал расписку, что выдал всё.

— Это тоже удобно.

Савелий поднял ящик. От бумаги пахло плесенью, мышами и железной краской. На дне хлюпнула вода.

— Собрание задержим? — спросила Марта.

Старосты уже занимали скамьи под навесом. За ними стояли рабочие, погонщики и жители Выселок, пришедшие узнать, сколько муки прошло через Медную Дверь. Семь желающих ждали у доски. Если Марта распустит людей, к утру условия обрастут слухами. Если начнёт сейчас, имя одного из семерых может оказаться в договоре прежде, чем Савелий разберёт листы.

— Объявите всё, кроме выбора, — сказал он. — И скажите, что до проверки копий никто не будет назван перед духом.

— Они решат, что мы тянем время.

— Мы и тянем. Вопрос в том, для чего.

Марта забрала у него ящик с одного края.

— Для того, чтобы не повторить старую передачу.

Она сказала это достаточно громко. Седой рудокоп услышал и отвёл глаза от доски.

В канцелярии было теплее, но бумага от этого портилась быстрее. Савелий велел Тошу принести две сухие двери, снятые с пустого склада, и уложил их на козлы вместо столов. Листы нельзя было сушить у огня: железная краска могла осыпаться вместе с волокнами. Он разделял их тупым костяным ножом, прокладывал ветошью и прижимал по краям гладкими камнями.

Тош вернулся с дверями и остался смотреть.

— На собрание не идёшь? — спросил Савелий.

— Марта велела помогать вам.

— Марта велела или ты сам хочешь прочитать чужие тайны?

Парень покраснел.

— Читать я умею плохо.

— Тогда будешь учиться не додумывать. Это полезнее чтения.

Первый слой оказался расходными нарядами. Овёс для мулов, свечи для обходчика, дёготь, два полушубка, три пары сапог. На каждом стояла одна и та же подпись писаря: вытянутая буква «Я» с верхним крючком и тяжёлое окончание, словно перо в конце строки всегда спотыкалось.

— Ярополк Везень, — прочёл Тош на печати. — Это он дал Еремею имя?

— Он записал его. Дал ли — ещё не знаем.

— Еремей сказал, что дал.

— Еремей рассказал, как помнит. Я ему верю. Но в доказательстве надо отделять то, что видел человек, от того, что оставила бумага.

Тош нахмурился.

— Если вы ему верите, зачем бумага?

— Потому что палата скажет, будто он лжёт, чтобы не служить. А если бумага подтвердит подмену, палате придётся спорить со своей печатью.

За стеной Марта начала собрание. Её голос проходил сквозь доски ровно, без крика. Она перечисляла семь опор, называла повреждения и каждый раз повторяла: объём будущего обязательства пока не установлен. Толпа отвечала гулом. Затем староста Радомир потребовал назвать срок открытия дороги.

Савелий продолжал раскладывать листы.

Во втором слое лежали обходные ведомости. Восемь лет Еремей получал свечи и сухари, ставя вместо подписи косой крест. Под крестом писарь выводил: «Еремей Плёс, хранитель семи». Но первые две ведомости отличались. В одной было написано только «подёнщик Плёс». В другой слово «Плёс» темнело сильнее остальной строки и расползалось по соскобленному месту.

Савелий поднёс лист к лампе.

— Тош, принеси зелёный песок с точила и чистую чашку.

— Зачем?

— Увидишь.

Пока парень бегал, Савелий нашёл ещё три исправленные строки. Имя было вписано поверх старого текста одной краской, но другим пером. У Ярополка при нажиме раздваивался правый край штриха. Здесь край был ровным. Значит, подмена могла быть не его рукой.

Тош принёс чашку. Савелий насыпал песок тонким слоем, накрыл его листом и легко провёл по бумаге шерстяной тряпкой. Песчинки легли в продавленные борозды, которых краска уже не показывала. Под словом «Еремей» проступили две высокие черты и круглая нижняя петля.

— Там другое имя, — прошептал Тош.

— Или часть другого слова.

— Какого?

— Не угадывай.

Он перевернул лист и осветил его сзади. Воск в бумаге стал прозрачным. Там, где прежнюю строку скоблили ножом, волокна светились белой полосой. Имя Еремея лежало точно поверх неё, а слово «хранитель» заходило на нетронутое поле.

Снаружи кто-то закричал:

— У человека должно быть право передать дом детям до обряда!

Другой голос ответил:

— Тогда любой богач перепишет всё заранее и останется богачом!

Марта ударила ладонью по столу. Шум стих.

Савелий нашёл лист принятия на службу почти у самого дна. Бумага была плотнее других и сохранилась лучше. Сверху стояла дата — девять лет назад, за два дня до первого обхода Еремея. Ниже Ярополк перечислил работу: проверять колёса на нижней заставе, следить за запасом клиньев, помогать при зимнем закрытии ворот. О духе, опорах и новолунии не было ни слова.

Внизу стоял крест Еремея.

Под ним — подпись Савелия Крута.

Он узнал её сразу. Тогда он писал размашисто, оставляя между именем и фамилией лишнее место. Ему казалось, что служебная подпись должна занимать строку целиком. Теперь буквы выглядели почти юношескими, но рука была его.

— Это ваша? — спросил Тош.

— Моя.

— Значит, вы видели, что тут нет хранительства.

Савелий провёл пальцем рядом с подписью, не касаясь краски.

— Я должен был видеть.

В памяти сохранился не лист, а холодная комната в уездной палате. Мокрый плащ на крюке. Ярополк, торопливо листавший бумаги. Чашка с засохшим квасом. Молодой Савелий хотел закончить до темноты и выехать к следующему взысканию. Писарь сказал: человек согласен на дорожную службу, бумаги обычные, печать смотрителя будет утром. Савелий спросил, нет ли спора о жалованье. Ярополк ответил, что нет. Этого ему показалось достаточно.

Он не читал вслух весь лист. Не позвал человека. Не спросил, что именно тому обещали.

— Вы подписали пустое место? — Тош говорил тише.

— Нет. Подписал службу у заставы. А передача была на другом листе.

— Тогда ваша подпись не под договором.

Савелий поднял следующий лист.

Передача была составлена на тонкой серой бумаге. В середине расплывалось бурое пятно, будто документ долго держали под мокрой чашкой. Текст начинался с названий семи опор. Затем шли слова принятия. Имя носителя темнело на месте широкой подчистки.

Внизу снова стояла подпись Савелия.

Тош перестал дышать.

— А эта?

— Тоже моя.

Савелий заставил себя прочитать строку над нею. «Свидетельствую тождество лица принятому на дорожную службу и отсутствие заявленного спора». Ниже Ярополк позднее приписал мелко: «передача совершена при сборщике».

Приписка заходила на край савельевой подписи. Для человека, который посмотрит быстро, казалось, будто сборщик подтвердил весь обряд. На самом деле он подтвердил только лицо и отсутствие заявленного спора. Это уменьшало его вину на бумаге и никак не уменьшало её в жизни.

— Он подставил вас, — сказал Тош.

— Он использовал то, что я ему оставил.

— Вы не знали.

— Я не захотел узнать.

За окном объявили перерыв. Дверь распахнулась, в комнату вошла Марта. За ней тянулся холод и шум двора.

— Трое ушли, — сказала она. — Четверо остались. Старосты требуют выбрать одного утром. Что нашли?

Савелий показал ей два листа. Сначала служебный, потом передаточный.

Марта читала медленно. На её лице ничего не менялось, пока она не дошла до приписки Ярополка.

— Писарь мёртв?

— Шесть лет. Лихорадка в Нижнем городе.

— Удобно.

— Мёртвые часто удобны живым. На них можно сложить весь умысел.

— А на кого сложишь свою подпись?

— Ни на кого.

Марта положила передаточный лист обратно.

— Этим можно освободить Еремея?

— Перед палатой — доказать подлог. Перед духом — нет. Перепутник уже сказал, что понимание не входило в условие.

— Значит, бумага бесполезна для дороги.

— Она полезна для людей, которых хотят поставить в ту же строку.

Марта посмотрела в окно на четверых оставшихся. Каменотёс держал младшую дочь на руках. Девочка спала, уткнувшись в его плечо.

— Утром они будут беднее, чем сегодня, — сказала Марта. — Один обоз муки не отменяет зиму.

— Поэтому нельзя принимать их нужду за доказательство свободы.

— А можно принять её за причину слушать их серьёзно? Рудокоп сказал, что всё понимает и хочет оставить сыновьям дом. Возчица хочет вывести мать из барака. Ты решил, что знаешь их волю лучше них?

— Нет. Я решил, что обещанное им может исчезнуть вместе с их именем. Если дом запишут на хранителя, передача отнимет дом. Если заранее на родных — палата объявит дар способом уклониться от дорожного долга. Мы не знаем, признают ли посёлки выплаты после того, как получателя перестанут узнавать бумаги.

— Тогда составим обязательство перед семьёй.

— Чьей семьёй? После передачи запись перестанет связывать их с человеком.

Марта села на край второй двери. Усталость согнула её спину сильнее, чем мешок муки днём.

— Ты находишь дыру в каждом решении.

— Это моя работа.

— Нет. Твоя работа была взыскивать. Дыры ты начал видеть, когда нашёл под ними свою подпись.

Савелий не ответил. Тош сделал вид, что занят мокрыми листами, но слышал каждое слово.

— Верно, — сказал Савелий наконец. — Поздно начал.

Марта потёрла ладонями лицо.

— Покажи подчистку.

Он повторил опыт с зелёным песком на передаточном листе. Здесь продавленные следы сохранились яснее. Под именем Еремея проступала первая буква, похожая на «Л», затем узкая петля и длинная перекладина. Последнее слово не помещалось в соскобленном месте и уходило под печать.