Имя на чужом договоре

— В том и беда. Никто не сказал людям, что у камня одни слова, а для работы другие.

Савелий записал это на полях старого списка. Не ошибка одного хранителя, а привычка всей дороги. Если наказать Еремея и оставить привычку, следующий должник через год окажется в той же западне.

До первого большого снега оставалось двадцать три дня. До новолуния — пять, считая сегодняшний. За один день можно было увидеть все семь опор, если не тратить время на еду и не пытаться чинить каждую на месте. Но смотреть на стену и проходить мимо поломки Савелий не умел. Марта, судя по двум ломам, бухте верёвки и мешку железных скоб у двери, тоже.

С ними пошли Бран и двое артельщиков. Старшего звали Иваль, он клал подпорные стены дольше, чем Савелий служил палате. Младший, Тош, нёс крашеные колышки и всё время поправлял слишком широкую шапку. Ему было девятнадцать, но Марта обращалась с ним как с мастером, когда спрашивала о воде, и как с мальчишкой, когда он подходил к краю осыпи.

У Козьей Ступени дорога ещё оставалась закрыта. За ночь со склона сошла новая горсть щебня, не больше ведра. Она легла поверх вчерашней колеи и показала путь воды: от трещины между двумя верхними камнями к промоине под стеной.

Иваль лёг на живот и сунул в щель тонкий ореховый прут.

— На локоть входит, — сказал он. — За облицовкой пусто.

— Камень ушёл? — спросила Марта.

— Мелочь вымыло. Большой пока держится соседями.

Савелий достал журнал с семью вопросами. Вчера он намеревался задавать их камню, но при дневном свете это казалось смешным. Камни не отвечали словами. Они показывали мокрый шов, свежую пыль, выпуклость стены. Нужно было только не приписывать духу то, что можно увидеть глазами.

Он положил ладонь на договорную плиту. Высеченная коза проступала отчётливо, а слово под ней опять сделалось мелким, словно резчик не закончил работу. Внутри камня чувствовалось слабое движение — не дрожь, а медленное скольжение букв к гладкой поверхности.

— Название уходит, — сказал он. — Но стена просела из-за воды.

— Насколько каждое виновато? — спросила Марта.

— Камень не весы.

Иваль фыркнул.

— Тут и без весов видно. Закрой воду — стена простоит до сильного снега. Верни засыпку и перевяжи два ряда — дольше. А если гора решит толкнуть, никакая кладка не спорит с горой.

— Дух спорит? — Тош говорил тихо, будто боялся, что склон услышит.

— Дух исполняет запись, — ответил Савелий. — Это не то же самое.

Они нашли старый водоотвод в двадцати шагах выше дороги. Желоб был забит прошлогодней хвоей, глиной и обломком колеса. Обломок не мог попасть туда сам: кто-то оттащил его с проезда и бросил в канаву, чтобы не мешал телегам.

Марта молча вытащила колесный обод. Грязная вода сразу пробила себе ход, потекла по желобу и сорвалась в овраг, минуя стену.

— Красный колышек, — приказала она Тошу. — Срочный ремонт. Сегодня две смены: расчистка, засыпка, перевязать угол.

— А название? — спросил Бран.

Савелий раскрыл список.

— На обходе только Козья Ступень. Дощечку пока не ставить. Сначала сверим камень с договорной плитой.

Он ожидал возражения, но Марта уже шла к лошадям. Признавать собственную ошибку она умела быстрее, чем прощать себе.

Глухой Лоток находился выше заставы, в тесной впадине между серыми скалами. Когда-то по склону проложили деревянный жёлоб, который отводил весенний поток под дорогой. Дерево сгнило, но название осталось. Здесь ничего не осыпалось. Стена стояла ровно, швы были сухими, на краю росла старая сосна с корнями толще человеческой руки.

— Значит, этот цел, — сказал Бран с облегчением.

Савелий коснулся плиты. На ней был высечен жёлоб с тремя волнами. Первое слово читалось, второе почти исчезло.

— Стена цела. Имя — нет.

Иваль снял рукавицу и приложил пальцы к нижнему ряду.

— Холоднее соседних.

Они проверили швы. За стеной не было воды, однако из глубины тянуло ровным зимним холодом. Савелий достал медную иглу сборщика и положил поперёк трещины. Игла повернулась остриём вверх по склону.

— Здесь держит договор, — сказал он.

— Только договор? — Марта присела рядом.

— Кладка исправна. Но давление за ней больше, чем должно быть. Что наверху?

Бран показал на седловину.

— Старый вывал. Он лежит там с моего детства.

Они поднялись по козьей тропе. За гребнем открылось поле крупных валунов. Камни лежали один на другом, удерживаемые на вид лишь упрямством. Между ними рос можжевельник. Несколько ветвей были свежо содраны, на земле тянулась полоса серой пыли.

Иваль присвистнул.

— Верхний ряд шевелился этим летом.

— Почему не донесли? — спросила Марта.

— Потому что дорога внизу не шевелилась. Мы смотрим, что падает. Не то, что ещё думает.

Савелий встал между двумя валунами и произнёс полное название опоры. Холод под ладонью исчез, зато в поле камней раздался одинокий сухой щелчок. Не падение — всего лишь трещина, которая на миг решила раскрыться и передумала.

— Не повторяйте, — сказал Иваль.

— Почему?

— Потому что гора услышала.

— Услышала запись, — поправил Савелий, хотя сам отступил к тропе. — Глухой Лоток нельзя выводить из договора до зимы. Человеческой стеной мы не удержим весь верхний вывал за двадцать три дня.

Марта взяла у Тоша чёрный колышек и вбила у плиты.

— Чёрный — оставить духу, — объяснила она. — Красный — срочно чинить. Жёлтый — можно укрепить руками. Белый — осмотреть ещё раз.

— Чёрный похож на могильный знак, — заметил Бран.

— Тогда не давайте людям забывать полное название рядом с ним.

К Каменной Ладони дорога поднималась длинными поворотами. Опора получила имя из-за пяти плоских уступов, раскинутых по склону, словно пальцы. Между вторым и третьим проходила тележная колея, четвёртый держал домик дорожного сторожа, пятый давно зарос травой.

На рабочей дощечке её называли Третьей. Еремей восемь лет обходил все пять уступов, но прошлой весной стал останавливаться только у среднего, потому что цифра указывала на одну точку.

— Кто перенёс обходной знак? — спросил Савелий.

Бран поднял руку.

— Я. С новой дощечкой. Раньше знак висел у нижнего пальца, но оттуда его не видно с дороги.

— А договорная плита?

— Под домиком.

К домику пришлось подниматься. Строение пустовало три года: крыша провалилась, печная труба раскололась, дверь сняли на дрова. Плита лежала под кучей кровельной щепы. Когда её расчистили, оказалось, что высеченная ладонь потеряла два пальца. Не стёрлась — камень раскололся ровно по линиям рисунка. Обломки нашлись в печи среди золы.

— Кто-то топил знаком, — сказал Тош.

— Камнем, — отозвался Бран. — Для человека это был просто камень.

Савелий собрал три обломка и приставил к плите. Края совпали, но не удержались. Под целыми пальцами проступали слова, под отколотыми оставалась гладкая поверхность.

— Название обозначает пять уступов, — сказал он. — Произносили его у одного. Два пальца сожгли. Что происходило с крайними уступами?

Марта посмотрела вниз. На первом уступе стояли три сосны. Одна наклонилась поперёк склона, обнажив корни. Пятый казался ровным, пока Иваль не бросил на траву горсть пыли. Пыль исчезла в длинной щели.

Они разделились. Иваль с Тошем спустились к первому уступу, Марта прошла по пятому, привязанная верёвкой к поясу Брана. Савелий остался у плиты. С каждого края до него долетали удары молотка, короткие команды и шорох сыпавшейся земли.

— Первый стоит на корнях! — крикнул Иваль. — Стены под ним почти нет!

— На пятом сухой разлом! — отозвалась Марта. — Глубины не вижу!

Савелий снова сложил рисунок ладони. Пять частей одного имени, две части знака уничтожены, обход сведён к средней точке. Договор не ослаб целиком. Люди сами перестали показывать ему края того, что следовало держать.

— Это можно починить? — спросил он, когда все вернулись.

Иваль сел на порог без двери.

— Первый — да. Разобрать три сажени стены, сделать основание, уложить снова. Пятый надо открыть. Если трещина только в верхнем слое, стянем скобами. Если ушла в гору — не стану врать.

— Сколько людей?

— Двенадцать на первом, восемь на пятом. Четыре дня без дождя.

— У нас пять дней до обхода, — сказал Бран.

— Обход не чинит кладку, — ответила Марта. — И кладка не вернёт два пальца записи.

Савелий завернул обломки плиты в ткань.

— До новолуния Еремей не пойдёт. Даже если пойдёт, старый обход больше не соответствует месту. Нужно вернуть знаку все пять уступов и задать Перепутнику вопрос о восстановлении плиты.

— Вчера ты говорил, что разрушение плиты не прекращает договор.

— Не прекращает. Но разрушенный знак может перестать отделять одно названное место от другого. Перепутник велел пройти семь и спросить у камня. Вот ответ.

Марта вбила рядом жёлтый и белый колышки.

— Починим то, что видим. Потом спросим о трещине.

К полудню они добрались до Трёх Колодцев. Здесь склон был пологим, дорога шла среди лугов, и горы впервые за день отступили. Три круглых чаши лежали одна над другой. Из верхней вода поступала в среднюю, из средней — в нижнюю, а оттуда уходила под мост. Возле нижнего колодца женщины полоскали шерсть. Серая пена забила решётку.

Марта подошла к ним без крика.

— Кто разрешил мыть здесь?

— В деревенском ручье красильщики слили синюю жижу, — ответила пожилая женщина. — Овцы от неё пить не хотят.

— А решётку кто чистит?

— Вчера чистили.

Тош вытащил прутом плотный ком шерсти. Вода хлынула под мост. Из-под дороги донёсся гул.

Савелий поднялся к верхней чаше. Договорная плита стояла между первым и вторым колодцем, но рисунок показывал три круга. Надпись сохранилась лучше прочих. Он произнёс название. Вода во всех чашах дрогнула одновременно.

— Магия здесь держится, — сказал Бран.

— Потому что люди всё ещё говорят «Три Колодца», — ответил Савелий. — Сократить до «Четвёртой» пытались только в нарядах. Место сильнее дощечки.

Иваль осмотрел мост и нашёл треснувшую балку. Она не была договорной опорой, но если бы мост провалился, вода пошла бы поверх дороги и размыла нижний склон.

— Ещё одна обычная поломка возле чудесного камня, — сказал он. — Их всегда не замечают первыми.

Марта велела женщинам перенести полоскание ниже моста, а Брану — сегодня же привезти новую балку. Возражения начались сразу: ниже течение быстрое, шерсть унесёт; в деревне нет другой воды; красильщики виноваты больше. Марта выслушала всех и назначила двух артельщиков натянуть верёвочную сетку ниже по течению. Потом записала имя красильного старосты.

Савелий наблюдал, как решение собирается из мелких неудобств. Палата любила одну подпись под одним приказом. Здесь же требовались сетка, новая балка, разговор с красильщиками, ежедневная решётка и человек, который не скажет завтра, что это чужая забота.

— Три Колодца можно вывести из договора? — спросила Марта, когда они снова сели на коней.

— Пока нет. Мы даже не знаем, что именно удерживает дух: склон, воду или все три чаши.

— Но стена здесь не нужна.

— Зато нужен мост. И вода под дорогой. Не будем угадывать удобный ответ.

Она поморщилась, однако взяла белый колышек.

Овечий Зуб встретил их ветром. Узкая белая скала торчала над дорогой и делила поток воздуха надвое. Под нею пастухи устроили загон. Каменная ограда примыкала прямо к договорной плите, а на плите висели мотки верёвки, колокольцы и котёл.

— Удобный гвоздь, — объяснил пастух, когда Марта потребовала всё снять.

— Это не гвоздь.

— Камню без разницы.

Савелий уже слышал эту мысль сегодня возле сожжённых пальцев. Камню, возможно, и правда было без разницы. Записи — нет.

Под котлом обнаружилась жирная чёрная полоса. Огонь разводили вплотную к плите. От жара поверхность расслоилась, буквы стали похожи на рыбью чешую. Сам Овечий Зуб стоял крепко, зато под дорогой пастухи расширили зимовочную нишу. Они выбирали плоский камень из основания, потому что из него удобно складывать очаги.

Иваль забрался внутрь и вскоре выругался так громко, что овцы шарахнулись к ограде.

— Полдороги висит над вашей спальней!

Пастух пожал плечами.

— Семь лет висит.

— На духе висит, — сказал Савелий.

Игла у входа повернулась к плите. Здесь магическая опора принимала на себя вес, который люди незаметно добавляли каждый год, вынимая основание.

Марта приказала выгнать стадо из загона и заложить нишу до темноты. Пастух потребовал другую зимовку. Разговор стал громким. Он напоминал, что его люди расчищали дорогу после лавины, что артель брала у них мулов, что овцы не могут ночевать на ветру. Марта не отрицала ни одного долга, но и не отменила решения.

— Сегодня ставим общий шатёр у нижней рощи, — сказала она. — Артель даёт брезент и дрова. Завтра выберем место для нового загона. Камень из ниши вернёте сами, кладкой займётся Иваль.

— А если я не соглашусь?

— Тогда дорога провалится в вашу спальню, и согласие станет короче.

Савелий отметил Овечий Зуб чёрным и красным. Оставить духу до зимы, немедленно вернуть человеческую опору. Эти причины нельзя было разделить одной чертой. Дух держал то, что люди ослабляли, а потому его исправность скрывала их небрежность.

На Вдовий Порог они поднялись перед закатом. Небо затянуло тонкими облаками, и свет сделался плоским. Дорога пересекала широкую каменную полку. Ни стены, ни желоба, ни явной трещины. Только ряд столбов по внешнему краю и низкая плита у внутреннего.

— Почему Вдовий? — спросил Тош.

Бран перекрестился.

— Тут двадцать два года назад сорвалась повозка с тремя мужчинами. Жёны потом поставили столбы.

— В договоре название старше, — заметил Савелий.

— Значит, до них были другие вдовы.

Марта велела не гадать. Они простучали полку, проверили столбы, спустили человека на верёвке под край. Камень был цельным. Игла не повернулась. Плита откликнулась на полное имя лёгким теплом, но Савелий не почувствовал обычного натяжения действующего удержания.

— Перепутник здесь ничего не держит? — спросила Марта.

— Договор действует, название совпадает. Но сейчас нет силы, которой он противостоит.

— Тогда это первая опора, которую можно взять на себя.

Иваль покачал головой.

— Не спеши. Цельный камень тоже трескается.

— Всё когда-нибудь трескается.

Они нашли старую лестницу к верхней части полки. Там, за гребнем, лежал неглубокий пруд, которого не было на дорожной карте. Бобры перегородили ручей ветками и глиной. Вода поднялась почти до края естественной чаши. Ещё одна сильная осенняя гроза — и она перелилась бы на Порог.

Тош засмеялся первым, от усталости и облегчения.

— Опять вода.

— Вода всегда идёт вниз, — сказал Иваль. — Это люди каждый раз удивляются, где она вышла.

Плотину нельзя было просто разрушить: поток ударил бы по дороге сразу. Марта отметила место жёлтым и велела завтра прокопать боковой слив в каменистую ложбину. Савелий записал: удержание договора сейчас не требуется; опасность будущая и устранимая; новое человеческое название должно включать всю полку, но не пруд.

— Зачем новое? — спросил Бран. — Старое всем известно.

— Потому что старое принадлежит записи. Если мы хотим исключить место, нужно дать укреплённому человеческому участку границы и имя, которое с записью не совпадает.

Тош посмотрел на ряд поминальных столбов.

— А вдов тогда тоже исключим?

Савелий не сразу нашёл ответ.

— Нет. Память не принадлежит духу только потому, что попала в договор. Но новое имя должны выбрать те, кто здесь живёт. Не палата и не я.

Последней на сегодняшнем пути была Медная Дверь. До неё добрались в сумерках, хотя седьмая опора, Три Колодца, осталась позади, а шестая была Порогом: порядок дороги и порядок старого договора не совпадали. Медная Дверь стояла у восточного выхода из цепи, где две отвесные скалы сходились почти вплотную. В закатном свете порода отливала зеленью. Когда ветер проходил между стенами, ущелье гудело низко, как огромный пустой котёл.

Договорную плиту они не нашли.

Бран клялся, что весной она была справа от дороги. Марта подняла людей с фонарями. Они осмотрели обочину, канаву, осыпь и старый склад взрывного камня. На месте плиты осталась прямоугольная яма и две борозды от полозьев.

— Её увезли, — сказал Иваль.

— Кто станет красть договорный камень? — спросил Тош.

— Тот, кому нужен хороший ровный камень.

След полозьев уходил к заброшенной весовой будке. За нею лежала новая площадка, вымощенная крупными плитами. На одной стояли весы для рудных телег. Край камня выступал из-под деревянной станины. Савелий опустился на колени, смахнул пыль и увидел медную черту рисунка.

Плиту положили лицом вниз.

— Весы шатались, — вспомнил Бран. — Возчики сами подложили основание. Месяца два назад.

— После этого название на опоре стало исчезать? — спросил Савелий.

— Раньше. Но не так быстро.

Чтобы поднять станину, требовалось разобрать весы. Марта хотела вызвать людей с заставы, однако Савелий остановил её. Ночью, при фонарях и усталых руках, плиту скорее расколют. Он лёг на землю и просунул ладонь под край. Камень был горячим, хотя солнце давно ушло. Из-под весов доносился едва слышный скрежет, будто буквы тёрлись о дерево.

Медная игла не повернулась. Она прилипла к земле и стала указывать вдоль дороги — назад, к шести пройденным опорам.

— Что это значит? — спросила Марта.

— Не знаю.

Он сказал это без стыда. После встречи с Перепутником незнание стало не провалом, а краем, дальше которого нельзя выдавать удобный ответ за точный.

Они развели огонь у будки. За день в журнале появились красные, жёлтые, белые и чёрные отметки, но ни одной чистой причины. Козья Ступень страдала от воды и исчезающего имени. Глухой Лоток держался хорошей кладкой и силой договора против старого вывала. Каменная Ладонь была раздроблена человеческими руками и забытым обходом. Три Колодца сохраняли имя, но могли потерять мост. Овечий Зуб нёс вес вынутого основания. Вдовьему Порогу угрожал новый пруд. Медную Дверь превратили в подставку для весов.

— Я думала, мы разделим: это дух, а это люди, — сказала Марта, глядя на огонь.

— Разделили.

— Тогда почему у каждой опоры по две причины?

— Потому что одна причина могла скрывать другую. Пока дух держал склон, люди не видели, сколько камня вынули. Пока люди чинили стену, палата считала договор исправным. Это всё равно разные работы.

Иваль протянул к огню ладони.

— Разные, а упадут вместе.

Савелий перелистал записи. Семь опор нельзя было просто вернуть прежнему обходу. Старый порядок уже не существовал: знак перенесли, плиту раскололи, названия сократили, одну плиту увезли. Заставить Еремея произнести семь правильных слов значило сделать вид, будто девять лет человеческих решений ничего не изменили.

— Завтра возвращаемся к Каменной Ладони и Медной Двери, — сказал он. — Нужны точные границы утраченных знаков. Потом снова вызываем Перепутника.

— А ремонт? — спросила Марта.

— Козья Ступень — сегодня. Овечий Зуб — сегодня ночью хотя бы закрыть вход и подпереть дорогу. Вдовий Порог — завтра начать слив. Глухой Лоток не трогать без расчёта верхнего вывала. На Трёх Колодцах заменить балку и чистить решётку каждый вечер.

— Каменная Ладонь?

— Открыть пятый уступ и готовить кладку на первом. Но не обещать, что успеем вывести её из договора до снега.

Марта повторила распоряжения Брану. Тот записал их на обороте прежнего наряда, где опоры ещё назывались цифрами. Потом зачеркнул цифры так яростно, что порвал бумагу.

Ночевать решили у весовой будки. Иваль с Тошем ушли навстречу смене, которую Марта вызвала сигнальным огнём. Бран лёг у костра, подложив под голову бухту верёвки. Марта долго стояла над перевёрнутой плитой.

— Если бы Еремей не перестал ходить, мы бы ничего этого не увидели, — сказала она.

— Увидели бы после обвала.

— И назвали бы его виноватым.

Савелий не ответил. Девять лет назад он поставил подпись и уехал. Теперь дорога показывала ему, сколько решений успевает вырасти из одной непроверенной строки.

Марта села на порог будки.

— Утром я отправлю в четыре посёлка полный список названий. Не приказ об обходе. Только предупреждение, чтобы никто не называл камни цифрами.

— Добавьте, что старые дощечки сняты по вашей ошибке.

Она повернула к нему лицо.

— Людям важнее правильные слова, чем имя виноватой.

— Еремею девять лет говорили то же самое.

Ветер в Медной Двери загудел сильнее. Марта опустила взгляд на руки. На костяшках засохла глина из водоотвода Козьей Ступени.

— Добавлю, — сказала она.

Это стоило ей больше, чем распоряжение о двадцати рабочих. Савелий не поблагодарил. Признание, сделанное ради похвалы, слишком легко становилось другой сделкой.

Он открыл журнал и под итогом дня написал: ни одна из семи опор не ослабла только из-за пропущенного слова. Но у каждой пропущенное или сокращённое слово позволило людям ошибиться в границах того, за что они отвечали.

Потом добавил сроки. Пять дней до новолуния. Двадцать три до снега. Семь опор, из которых по крайней мере две нельзя было безопасно отдать человеческой кладке в этом году. Для остальных ещё требовалось доказать, что ремонт удержит не обещание, а настоящий камень.

Под весами что-то снова заскрежетало.

На этот раз Марта тоже услышала.

Они подошли к станине с двух сторон. Из щели под перевёрнутой плитой выползла тонкая зелёная стружка. Она свернулась на земле знаком вопроса. Савелий поднял её ножом и понял, что это не медь.

Это была буква, срезанная с названия Медной Двери тяжестью человеческих весов.

Глава 5. Марта держит дорогу

Утром у Медной Двери стояли люди из четырёх посёлков.

Они пришли не вместе, но ожидание сделало их похожими. У каждого была причина пройти закрытый участок именно сегодня: мешок соли закончился в Нижних Печах, роженице под Третьей Спиной требовалась повитуха, в Рудном остывали плавильные печи без угля, а в Выселках оставалось зерна на девять дней. Последнее повторяли чаще всего.

Марта выслушивала их у перевёрнутой плиты. За её спиной Иваль с шестью рабочими разбирал рудные весы. Каждый удар молотка отзывался в ущелье так, будто кто-то стучал изнутри скалы.

— Дорога закрыта не вся, — сказала Марта. — Пеших проводим по верхней тропе. Вьюк пойдёт малыми связками через Козью Ступень после полудня, если Иваль примет кладку. Телеги пока останутся здесь.

— Нам не мешки нужны, а сорок возов, — возразил староста Выселок. Его звали Радомир, и на поясе он носил ключ от общественного амбара размером с ладонь. — До снега надо завезти две тысячи мер.

— Две тысячи не пройдут сегодня, даже если открыть шлагбаум.

— А через неделю?

Марта посмотрела на Савелия. Вопрос предназначался ей, но ответ люди ждали от сборщика, потому что на его воротнике ещё была медная печать палаты.

— Через неделю Глухой Лоток останется зависим от договора, — сказал он. — Каменную Ладонь можно будет оценить после разборки трещины. Козью Ступень артель укрепляет. Точного срока для телег сейчас нет.

— Значит, хранитель должен сделать обход, — отрезал Радомир.

— Нынешний обход не соответствует состоянию опор.

— Девять лет соответствовал.

— Девять лет дорога пользовалась человеком, которому не объяснили цену службы.

Слова вызвали движение в толпе. Кто-то знал историю Еремея, кто-то слышал лишь, что хранитель отказался работать. Женщина с корзиной яиц сказала, что цену хлеба тоже никто не объясняет заранее. Ей ответили, что от разговора мука не появится. Спор разошёлся быстрее трещины по сухому камню.

Марта поднялась на основание весов.

— Тихо.

Она не крикнула. Просто произнесла так, как командовала во время обвала, и люди замолчали.

— Я сократила названия опор в нарядах. Я велела заменить полные имена цифрами, и из-за этого обход перестал совпадать с записью. Ошибку исправляем. Но открыть дорогу приказом я не могу. Кто скажет вам обратное, пусть сначала встанет под Глухим Лотком, когда верхний вывал перестанет держаться.

Признание не смягчило толпу. Наоборот, вина получила лицо.

— Значит, ты и отвечай, — сказал кто-то.

— Отвечаю.

— Зерном?

— Работой и дорогой.

— Работу не сваришь детям.

Марта сжала губы. Савелий видел, как легко ей было бы приказать страже разогнать людей. На заставе имелись восемь вооружённых дорожников. Но она не позвала ни одного.

— До вечера каждый посёлок пришлёт список запасов, — сказала она. — Не со слов лавочников, а с печатями амбаров. Сегодня отправляем сорок вьючных мулов: двадцать с мукой, десять с солью, остальные с лекарствами и железом. Обратно они вынесут тех, кому нужно вниз. Завтра будет второй караван.