Ты — это Я. Книга в трех частях

Глава 7

Влад пристроился у окна, откинув голову на прохладное стекло. За окном мелькали поля, редкие перелески, дачные домики с покосившимися заборами. Солнце только недавно взошло, окрашивая вагон в тёплые, почти медовые тона.

Электричка шла неспешно, и чем дольше ехали, тем сильнее Влада охватывала странная смесь умиротворения и тревоги. Он выбрал место в середине поезда и в середине вагона — так контролёры добирались дольше всего. Можно было спокойно смотреть в окно, думать о своём.

Свободных мест было достаточно, но постепенно вагон заполнялся. Молодёжь с гитарами, усталые рабочие, бабушки с авоськами — всё сливалось в один шумный поток. Влад ловил обрывки разговоров, улыбался чьим-то шуткам, но сам оставался в стороне.

На одной из станций в вагон вошли двое.

Сначала Влад услышал скрип протеза, потом увидел их: двое пожилых мужчин, один — с пустым рукавом, закатанным у плеча, второй — опирался на палку, его правая нога неестественно выворачивалась при каждом шаге. На пиджаках у обоих висели медали, но не парадным строем, а как попало — будто их прицепили второпях.

— Садись тут, — хрипло сказал однорукий, указывая на свободное место.

Безногий кивнул, тяжело опускаясь на сиденье.

— Спасибо, Петрович. А то нога сегодня совсем не своя…

— Да ладно, — махнул тот здоровой рукой. — Доедем как-нибудь.

Влад невольно отвёл взгляд, но образы стариков-инвалидов уже врезались в память. Они напомнили ему отца.

Григорий Гаврилович, капитан запаса, редко надевал ордена — только по большим праздникам. И никогда не рассказывал о войне. Влад с братом Александром пытались расспросить его, но сталкивались с глухой стеной.

— Пап, ну хоть что-нибудь… — приставал когда-то Саша.

— Что «что-нибудь»? — отрезал отец. — Война — она не для рассказов.

И только однажды, на День Победы, когда за столом сидел сосед, такой же седой и грузный, как отец, Влад услышал обрывки воспоминаний.

9 мая. Разговор за столом:

— Ну что, Гриша, помнишь Манчжурию? — сосед налил себе сто грамм, чокнулся с отцом.

Тот помолчал, потом тихо сказал:

— Как забыть…

— А расскажи-ка молодым, — подзуживал сосед, кивая на Влада и Сашу, которые притихли в дверях.

Отец вздохнул, отпил из рюмки.

— Ладно… Только один раз.

И начал рассказ.

— Девятого августа 1945 года. Накануне к нам приехал генерал. Выстроил всех и говорит: «Если завтра к вечеру ваши танки будут на той сопке — каждый получит Героя Советского Союза». Мы тогда даже не знали, что утром начнётся война с Японией.

Я командовал взводом разведки — три танка. На погонах — две звёздочки. Лейтенант.

Перед рассветом двинулись. Шли быстро, без приключений. К полудню уже были на той самой сопке. А к вечеру — и на следующей.

Впереди шёл мой зам, Яшка. Вдруг по рации: «Командир, впереди двое японцев. Ведут колонну пленных китайцев».

Мы подъехали. Японцы увидели нас — и тут же сделали себе харакири. Перерезали горло. Один умер сразу, второй ещё дёргался в луже крови.

Яшка стоял бледный, пистолет в руке дрожал.

— Добивай, — сказал я.

Он выстрелил. Один раз. В спину.

Китайцам сказали расходиться и поехали дальше.

Через час Яшка снова вышел на связь: «Командир, впереди домик. Японцы».

Подъехали. Дали залп. Один снаряд угодил прямо в окно — попал в пирамиду с оружием. Взрыв, дым…

Когда рассеялось, подошли ближе. Японцы, кто уцелел, нырнули в подпол. Мы стали их вытаскивать… А они все — с перерезанными глотками.

Вот так и закончился наш первый день войны. Героев, конечно, не дали…

Влад вздрогнул, когда электричка резко затормозила. Пожилые инвалиды поднялись, готовясь к выходу.

— Ну, поехали, — кряхтя, поднялся Петрович.

— Пошли… — вздохнул его товарищ.

Они медленно заковыляли к выходу. Влад смотрел им вслед, а в голове снова звучал голос отца.

«Война — она не для рассказов».

Но иногда — только иногда — о ней всё-таки стоит говорить.

Глава 8

Электричка, устало позванивая стыками рельсов, продолжала плестись сквозь начавшиеся сумерки. Она то и дело замирала у безликих столбов, будто переводя дух. Отсутствие контролёров было для Влада маленькой удачей в этом монотонном пути. Гул колёс убаюкивал, и мысли снова понесли его в тот далёкий вечер Девятого мая, к отцовскому голосу, звучавшему над столом, уставленным скромными солдатскими яствами. В памяти всплыл эпизод второй, рассказанный отцом.

«…Шли уже вторые сутки по чужой, выжженной солнцем земле. Пыль, густая как мука, забивала всё — глотку, глаза, скрипела на зубах. Танкисты вымотались вконец, мечтали хоть о короткой передышке, где можно размять закостеневшие члены и глотнуть воды, не опасаясь снайпера. К вечеру вышли к речушке. Вода, неширокая, но быстрая, сверкала в косых лучах заката. Через неё был перекинут добротный деревянный мост, крепко сколоченный из тёмного, смолистого леса. Казалось, сама удача: форсируй с ходу — и вот он, желанный привал на том берегу, где уже стелились вечерние тени.

Но командиры, подъехав первыми, решили не спешить. «Давайте перекур устроим здесь, пока свет есть, да и мост проверим на всякий пожарный», — предложил наш комбат, тяжело сползая с брони. Его примеру последовали другие. Скоро весь берег огласился негромким говором, вспыхивали спички, запахло махоркой. Отдышались, покурили — пора и в машины.

И тут, как из-под земли, на том берегу возникла фигура. Человек бежал к нам что есть мочи, отчаянно размахивая руками, кричал что-то невнятное, но явно предупреждающее. Мы замерли, наблюдая. Странный бегун — невысокий, в какой-то не то гражданской, не то военной форме — достиг моста и ринулся по нему навстречу нашим танкам! Все смотрели, недоумевая. Он добежал до самой середины… и вдруг исчез! Будто провалился сквозь доски. Через мгновение появился вновь, но теперь уже мчался обратно, к своему берегу, ещё быстрее прежнего.

— Эй, стой! Куда?! — закричали ему наши солдаты, тоже замахав руками.

— Что за чертовщина? — пробурчал механик-водитель рядом со мной.

Японец (а это был диверсант, как потом выяснилось) выскочил на свой берег и юркнул в кусты, словно испуганный зверёк. Не успело смолкнуть эхо наших окликов, как страшный грохот разорвал вечернюю тишину. Мост взметнулся в воздух на миг гигантским огненным цветком, рассыпаясь на щепки и обломки. Грохот эхом прокатился по долине. Мы стояли, ошеломлённые, глотая едкую гарь. Оказывается, под самой серединой моста была заложена мощная шашка, и этот «горец» её и активировал. Так мы и застряли у этой проклятой речки на целых три дня, пока сапёры не навели хоть какую-то переправу…»

Отец замолчал, его лицо, изборождённое морщинами, было сурово. Он достал свою вечную трубку, а его сосед, такой же седой ветеран с орденской колодкой на потёртом пиджаке, — пачку папирос «Север». Зажгли. Дымок заклубился над столом.

— Даааа… — протянул сосед, задумчиво глядя на тлеющий окурок. Голос у него был хрипловатый, будто простуженный. — У нас на германском тоже всяко бывало. Непредсказуемая штука — война. — Он аккуратно потушил бычок в жестяной пепельнице.

Отец выбил пепел из трубки о край стола, звонко постучав ею. Его глаза, обычно тёплые, сейчас были полны какой-то старой, невысказанной горечи.

— У нас в роте, знаешь, — начал он снова, наливая себе и соседу по рюмке прозрачной жидкости, — два Героя Советского Союза было. Прошли всю войну, от Москвы до Берлина, хоть бы царапина! А вот у нас им очень не повезло… — Он махнул рукой и, не чокаясь, опрокинул рюмку. Сосед кивнул и последовал его примеру. Отец тяжело вздохнул и начал:

«…Стояли как-то на привале в сосновом бору. Воздух — чистый, пьянящий смолой, после гари и пороха. Справа от дороги лежали аккуратные штабеля свежеспиленных брёвен — золотистых, пахнущих древесной силой. Один из Героев, Генка, парень удалой, цыганской смуглоты, весь из себя живой как ртуть, спрыгнул с башни своего танка. «Разомну косточки, подышу!» — крикнул он. У него за поясом комбинезона, как положено, висела «лимонка».

Прыжок он сделал резкий, согнувшись в полёте. И вот тут случилось роковое: кольцо гранаты мёртвой хваткой зацепилось за пуговицу на его груди. Выпрямляясь, Генка инстинктивно рванулся — и выдернул чеку! Глаза его расширились от ужаса. Мы все, кто был рядом, замерли, увидев знакомый жёлтый бочонок с характерным рычажком у него на поясе.

— Ложись!!! — заорал он диким, сорванным голосом, лихорадочно дёргая гранату, пытаясь отстегнуть её или сорвать пояс. Но что-то заело, намертво! Доли секунды — и взрыв неминуем. Видя это, Генка метнулся к ближайшему штабелю брёвен и нырнул под него, прижимаясь к земле.

И в этот самый миг его друг, второй Герой, Федя — здоровенный, добродушный увалень, — только что открыл люк башни своего танка, стоявшего неподалёку. Он высунулся по пояс, вдохнуть полной грудью этот чудесный лесной воздух. Его лицо было спокойным, даже умиротворённым…

Раздался оглушительный взрыв. Граната рванула под брёвнами. Одно из них, расколотое ударной волной, выстрелило длинной, острой щепой, как стрела. Она вонзилась Феде прямо в незащищённый очками-«триплексами» глаз. Он даже не вскрикнул, просто рухнул назад, в башню.

Мы кинулись к нему, к штабелю… Под брёвнами… Генка лежал бездыханный, развороченный собственной гранатой. Федю ещё дышащего вытащили… но глаз… и осколки в голове… Так, в одно мгновенье, на мирном привале, из-за проклятой пуговицы погиб один Герой и навсегда остался инвалидом другой…»

Резкий скрежет тормозов вырвал Влада из мрачных военных картин. Электричка, вздрогнув всем корпусом, замедляла ход у платформы конечной станции. В салоне задвигались, зашумели пассажиры, снимая сумки с полок, пробираясь к выходам. Серое сумеречное небо смотрело в запотевшие окна. Владу повезло: контролёров не встретилось за всю дорогу. Без лишних приключений, с тяжёлым грузом отцовских воспоминаний в сердце, он вышел на пустынный перрон, направляясь к зданию станции.

Глава 9

Зал ожидания встретил Влада не радужным гомоном и суетой, а скорее сонным полумраком и разреженной тишиной. «Негусто как-то…» — констатировал он мысленно, и это ему решительно не понравилось. План был прост: перекантоваться здесь до утра, растворившись в безликой массе транзитных пассажиров. А в такой прозрачной, почти стерильной атмосфере, где каждый стул на счету, а взгляд дежурного милиционера неминуемо натыкается на твою одинокую фигуру, раствориться было задачей архисложной. Влад уже мысленно слышал неизбежные вопросы: «Документик? Куда путь держите? И чего это вы тут ночуете, гражданин?» Вопросы, на которые у него не было ни малейшего желания отвечать честно, а придумывать что-то на ходу — занятие нервное.

Спасительным якорем стало расписание движения поездов, прибитое к стене. Влад уткнулся в него с видом заправского железнодорожного стратега. Его интересовали не шикарные «красные стрелы», а скромные труженики путей — те составы, что прибывали под занавес ночи или отбывали с первыми лучами. «Поздно ночью… или рано утром…» — бормотал он себе под нос, водил пальцем по колонкам цифр. «Ага… этот прибудет в ноль-ноль-пять… а этот отправится в пять сорок… Идеально». Минуты упорного изучения, и в голове сложилась более-менее правдоподобная «легенда»: он — пассажир одного из этих неприметных ночных поездов, задержавшийся на пересадке. Просто, как валенок, и достаточно убедительно для сонного милицейского взгляда. С чувством выполненного долга Влад отправился на поиски спального места.

Выбор был, чего греха таить, богатый. Свободные диваны маячили тут и там. Но Влад, как истинный конспиратор, выбрал самый укромный уголок — там, где свет тусклой лампочки едва достигал пола, а тени сгущались в непроглядный бархат. Уголок был настолько удалён от основных троп, что казалось, здесь даже пыль оседает с особым, сонным благоговением. Спортивная сумка, не без изящества превращённая в подушку, деревянная лавка, кожаная куртка словно одеяло — вот и вся ночная роскошь. «Пятизвёздочный „Угол“», — усмехнулся он про себя, устраиваясь поудобнее. Усталость накрыла его мгновенно, как тёплая волна, унося в сторону забытья.

Разбудил его не петух и не будильник, а громыхающий какофонический скрежет. Кто-то с нечеловеческим усердием двигал деревянные диваны по каменному полу. Влад приоткрыл один глаз, потом второй. Светало. Перед ним маячила фигура уборщицы в синем халате, с лицом суровым и непоколебимым, как скала, и с такой же массивной шваброй в руках. Она методично освобождала пространство для утреннего нашествия воды и мыла.

— Гражданин! — голос у неё был низким, хрипловатым от утренней прохлады или вечного недовольства. — Подъём!

Влад мгновенно сообразил, что «Угол» его гостеприимством на сегодня исчерпан. Он вскочил и схватил тёплую сумку.

— Уже, тётенька, уже! — бодро отозвался он, стараясь придать голосу бодрости, которой не чувствовал. — Просто пересадка, заснул…

— Пересадка, говоришь? — Уборщица прищурилась, оценивающе окинув его с ног до головы. — Ну, пересаживайся побыстрее, а то тут сейчас фонтан будет! Ишь, место выбрал — самый дальний угол. Думал, не найду?

— Да я так… здесь потише, — смущённо пробормотал Влад, торопливо натягивая куртку.

— Потише… — фыркнула она, уже отворачиваясь и принимаясь энергично двигать диван на новое место. — Знаем мы этих «тихих»! Только успевай за вами убирать.

Народу в зале действительно было — кот наплакал. Каждый новый человек, особенно молодой мужчина, выглядывающий из тёмного угла, автоматически становился объектом пристального, пусть и сонного, внимания. Вероятность, что на него обратят внимание, подскочила до неприличных высот. «Пора валить», — констатировал Влад. Сборы заняли мгновение — подпоясался потуже («нищему собраться — подпоясаться»), взметнул сумку на плечо — и он уже шагал по перрону.

Утро встретило его свежим, почти колючим дыханием. Остатки сна сдуло мгновенно, как паутину. Влад глубоко вдохнул, ощущая, как холодный воздух бодрит лёгкие. Теперь главное — сориентироваться. Куда бегут эти рельсы? Он окинул взглядом бесконечные пути, уходящие в утреннюю дымку. «Туда!» — мысленная стрелка указала направление. И тут же, словно сама судьба решила подыграть его спешке, раздался протяжный, скрежещущий стон тормозов, а затем — глухое урчание дизеля. Один из «товарников», стоявший неподалёку, ожил. С грохотом сцепились вагоны, состав медленно, с ленцой, тронулся с места, набирая ход как раз в нужном направлении.

Сердце Влада учащённо забилось. Он припустил рысцой вдоль состава, высматривая подходящую «карету». И вот он — тёмно-коричневый, видавший виды вагон с приоткрытой дверью. Без раздумий, набрав скорость, Влад ловко, почти грациозно, оттолкнулся и запрыгнул внутрь. Дверь захлопнулась за его спиной с глухим стуком. Внутри царил полумрак, пахло древесиной, пылью и чем-то маслянистым. Зато здесь было сухо и, главное, не дуло. «Ну вот, уже лучше, чем на вокзальной лавке», — с удовлетворением подумал он, устраиваясь на каком-то ящике. Вагон покачивался, стуча колёсами по стыкам, убаюкивающе и ритмично. Путешествие началось.

День выдался на редкость насыщенным и, по меркам бесплатного проезда, даже удачным. Поезда сменяли друг друга, как декорации в странном спектакле. На одной станции Влад выскочил, чтобы размять затекшие ноги и купить у старушки у перрона пару ещё тёплых пирожков с капустой. На другой — удалось умыться ледяной водой из колонки, что было сродни утреннему подвигу. А на третьей, более крупной станции, его осенило: надо написать родителям. Весточку. Чтобы не волновались зря.

Он нашёл зал ожидания попросторнее, купил конверт, марку и листок в клеточку. Усевшись в углу, он принялся выводить буквы, стараясь сделать почерк ровным и уверенным. «Дорогие мама и папа! Всё в порядке, у меня всё хорошо. Сейчас я в пути, еду…» Тут перо замерло. Куда еду? Правда была слишком уж… специфична. Влад закусил губу, потом огляделся. На стене висел плакат: «Комсомольцы! На стройки века!». Газетный киоск пестрел заголовками о последствиях недавнего страшного землетрясения в Ташкенте, о всесоюзной помощи городу. Идея созрела мгновенно, как мыльный пузырь. «…еду с группой ребят-комсомольцев в Ташкент. Да, представляете? Призвали помочь, город ведь из руин поднимать надо. Работа предстоит большая, но нужная! Не волнуйтесь, всё будет хорошо. Как устроюсь — напишу подробнее. Целую крепко. Ваш Влад».

Он перечитал написанное. Святая ложь? Безусловно. Но в ней, как ему казалось, мерцала искорка правды: он действительно ехал. Он действительно собирался как-то устраиваться. И работа — любая — ему предстояла. А уж поднимать ли из руин город или просто самого себя из текущих обстоятельств — какая, в сущности, разница для родительского сердца? Главное — звучало бодро, патриотично и давало надежду. Он аккуратно сложил письмо, запечатал, опустил в синий почтовый ящик у вокзала. «Ну вот, теперь хоть совесть чиста», — с лёгкой иронией к самому себе подумал он, направляясь обратно к путям в поисках нового «попутчика».

К вечеру он сменил уже третий, а то и четвёртый состав. Ноги гудели, спина ныла от непривычных поз, но на душе было странно легко. Была в этой беготне, в этой импровизированной свободе перемещения по бескрайним рельсам страны своя романтика. Пусть романтика с налётом лёгкой бродяжьей беспечности и постоянным привкусом пыли на губах. Он снова сидел в полутемном вагоне, уже другого «товарника», глядя через приоткрытую дверь, как за ней мелькают огоньки далёких деревень, сливаясь в золотые нити на бархате наступающей ночи. Вагон скрипел, подрагивал, но внутри было тихо и по-своему уютно. Влад достал последний пирожок, купленный днём, и отломил кусочек. Путь продолжался. Куда? Пока это был просто Путь. И в этой неопределённости, странным образом, тоже было своё очарование. Он улыбнулся в темноту вагона. «С Ташкентом хорошо получилось… А это лучше, чем в Магадан. Намного лучше!» — мысленно пошутил он над собой, удобнее устраиваясь на мешке с чем-то мягким. Главное — ехать. Остальное — как-нибудь устроится.

Глава 10

Влад в последний раз оглянулся по сторонам — ни души. Сжав в руке смятую газету, он ловко вскарабкался на тормозную площадку товарного вагона. Поезд стоял, но вот-вот должен был тронуться, и Влад знал — в нужном направлении. Он аккуратно разложил газету на ржавом полу, сел, свесив ноги на нижнюю ступеньку, и замер в ожидании.

Через минуту состав дрогнул, вагоны глухо заскрипели, и медленно, словно нехотя, поезд начал движение. Влад обернулся: одноэтажное ветхое здание станции, название которой он даже не запомнил, постепенно удалялось, растворяясь в утренней дымке. Последние покосившиеся домишки проплыли мимо, и вскоре открылась бескрайняя степь, окаймлённая вдали синими горами. Воздух был свеж и прозрачен, пах полынью и нагретыми рельсами.

Сначала Влад с интересом разглядывал мелькающие пейзажи: бесконечные степи, леса, перелески, холмы, поросшие ковылём. Но постепенно однообразие дороги начало утомлять, и мысли его поплыли в прошлое.

Память вернула его в детство.

Мать ушла на работу, оставив его с братом дома. Влад, тогда ещё маленький, залез на подоконник — просто так, от скуки. Брат сидел на полу, увлечённо собирая что-то из кубиков, и даже не заметил, как Влад, неловко повернувшись, зацепил штору. Раздался треск, кольца со звоном рассыпались по полу, а ткань тяжело сползла вниз.

— Ой… — только и успел выдохнуть Влад.

Брат резко поднял голову, глаза его округлились.

— Влад! — прошептал он, бледнея. — Мама тебя убьёт за это!

Влад и без того понимал, что натворил. Сердце бешено заколотилось, в горле пересохло. Он молча слез с подоконника и, не дожидаясь наказания, пошёл в угол, уткнувшись лбом в холодные обои.

— Что ты делаешь? — спросил брат.

— Стою, — пробормотал Влад.

— Ну и дурак… Мама же ещё не пришла.

— А когда придёт, я уже буду стоять. Может, не так сильно будет ругать.

Брат вздохнул, подошёл и потрогал штору.

— Может, починим?

— Как? — Влад недоверчиво повернулся.

— Не знаю… Привяжем?

Они попытались натянуть ткань обратно, но безрезультатно — кольца были сломаны. Влад снова забился в угол, а брат сел рядом, обхватив колени.

— Ладно, — сказал он через паузу. — Скажем, что это я.

Влад удивлённо посмотрел на него.

— Почему?

— Потому что ты маленький. Тебя жалко.

Влад не помнил, чем тогда всё закончилось. То ли мама действительно отругала брата, то ли оба получили по заслугам. Но сейчас, глядя на бескрайние степи и леса за окном товарняка, он вдруг почувствовал острую грусть и одиночество.

Солнце поднялось выше, отбрасывая длинные тени от редких деревьев. Ветер гулял в траве, волны ковыля бежали по холмам, сливаясь с горизонтом. Где-то вдали сверкнула узкая лента реки, извивающаяся между камней.

Влад закрыл глаза, чувствуя, как вагон покачивается на стыках рельсов. Он не знал, куда едет, что его ждёт впереди, но это его особо не пугало.

«Может, всё это зря? — мелькнула мысль. — Сидели бы сейчас с Серёгой-Сержем в тёплой комнате и обсуждали конторских девиц».

Но поезд уже набирал скорость, увозя его всё дальше и дальше на запад. Впереди были новые города, новые люди, новые истории.

Глава 11

Путешествие продолжалось. Красноярск, этот гигант на Енисее, остался позади, растворившись в дымке и стуке колёс. Пока что фортуна улыбалась — ни зацепок, ни лишних глаз. Но одна мысль точила Влада, как ржавчина: Новосибирск. Там, на этом железнодорожном перекрёстке мира, ветка расходилась. На юг, к теплу, или прямо — на Москву, в объятия совсем других «гостеприимных» структур. Товарняк, на котором он ехал, мог пойти в любую сторону. «Ну, машинистов-то не пораспрошаешь: „Братки, а куда путь держите?“» — с лёгкой усмешкой подумал Влад. — «Ладно, Новосибирск большой, там и придумаем что-нибудь. Не впервой. Если что, повторю вариант с электричкой, которая пойдёт по южной ветке».

Состав, кряхтя, притормозил на каком-то затерянном полустанке. Название стёрлось от времени и непогоды, платформа была пустынна, лишь пара чахлых берёзок да покосившийся сарай составляли компанию. Влад, чтобы размять затекшие ноги, вышел и пошёл вдоль вагонов. И тут, на одной из «тормозных площадок», его взгляд наткнулся на… сюрприз.

Сидел парнишка. Лет двенадцати, не больше. Но вид! Одежда — пестрый симбиоз грязи и ветхости, джинсы с историей (и дырой на колене), куртка, похожая на поле боя, а лицо — смуглое, с парой невероятно живых, чёрных глаз, которые смотрели на мир без тени страха, скорее с вызовом. Напротив Влада сидела сама бойкая беспризорность.

— Эй, друг! — строго окликнул Влад, хотя уже догадывался. — Ты чего здесь делаешь? Кто такой?

Мальчишка не смутился ни на секунду. Он мгновенно «раскусил» попутчика — свой чует своего. Улыбка озарила его закопчённое лицо.

— Дима! — бодро отрапортовал он. — А еду я… на море.

— На море? — Влад приподнял бровь. — И откуда же такой морской волк?

— Из Читы! — гордо заявил Дима. Цыганские глаза его блестели весело и нахально. — Я уже не первый раз! В прошлом году так до самого Чёрного моря добрался! Правда, потом… — он небрежно махнул рукой, — поймали, домой вернули. Ну, а я — опять смылся! Дома скучно.

Влад только хотел что-то сказать, как состав дёрнулся, загрохотал, набирая ход. Думать было некогда. В два прыжка Влад оказался рядом с Димкой на площадке. Теперь их было двое.