Мёртвые души. Том третий. Живые души

Глава VIII

Время, отпущенное до весеннего венчания, полетело для Павла Ивановича с небывалой, пугающей быстротой. Петербургская зима начала медленно, с неохотой сдавать свои позиции. Дни становились длиннее, небо над Невой утратило свою свинцовую глухоту и налилось бледной, робкой синевой, а по углам Гостиного двора уже начали продавать первые тепличные цветы.

Для Чичикова эти недели превратились в череду непрерывных, но на удивление радостных забот. Едва заканчивались присутственные часы в департаменте, он сбрасывал с себя чиновничью суровость вместе с казенным сукном и превращался в самого дотошного, самого взыскательного покупателя во всей столице.

Обустройство просторной квартиры на Мойке требовало не только изрядных капиталов, но и колоссального внимания к мелочам. Никогда прежде Павел Иванович не подозревал, что в мире существует такое великое множество сортов дерева, обивочных тканей, бахромы и медной фурнитуры. Он начал разбираться в мебели с той же въедливой основательностью, с какой когда-то изучал ревизские сказки. Его теперь часто можно было встретить в мастерских на Гороховой улице или в Апраксином дворе. Он подолгу стоял в пропахших столярным клеем, стружкой и горячей олифой лавках, придирчиво проводя рукой по полированным столешницам красного дерева и карельской березы.

Мастеровые поначалу пытались вести с ним привычную торговлю: запрашивали втридорога, клялись здоровьем детей, что отдают себе в убыток, и подсовывали мебель из сырого леса, замаскированную толстым слоем лака. Но Чичиков быстро отучил их от этих хитростей. Его взгляд, наметанный на казенных подрядах, безошибочно определял и скрытую трещину в ножке кресла, и дешевую ткань, выданную за лионский шелк. Он торговался, но торговался теперь не из жадности, а из глубокого уважения к честному труду. Если вещь была сделана на совесть, крепко и на века, он доставал бумажник и платил сполна, вызывая у столяров немое почтение.

Постепенно пустые, гулкие комнаты на Мойке начали наполняться жизнью. В гостиной занял свое место массивный круглый стол, за которым с комфортом могли разместиться человек десять. Вокруг него полукругом встали мягкие, обитые темно-синим штофом стулья. У окна, как и задумывал Чичиков, появилось глубокое покойное кресло для Александра Ивановича с удобной подставочкой для больных ног. В спальне установили широкую кровать карельской березы, а окна затянули тяжелыми портьерами, призванными надежно охранять семейный покой от любопытных взглядов петербургской улицы.

Селифан, которого барин также приобщил к переезду, таскал узлы и ящики с невиданным энтузиазмом. Ему была обещана новая ливрея и отдельная, теплая каморка при кухне, что после сырой дворницкой на Васильевском острове казалось верхом жизненного благополучия. Кучер даже перестал ворчать на городскую тесноту и с важным видом покрикивал на нанятых грузчиков, чувствуя себя управляющим большого барского дома.

В один из тех прозрачных апрельских дней, когда лед на реках уже потемнел и надулся, готовясь вот-вот треснуть и уйти в Балтику, Павел Иванович решился показать свое творение Вере Александровне и будущему тестю. Он нанял лучшую щегольскую коляску, велел поднять верх, чтобы весенний ветер не простудил старика, и приехал на Фонтанку.

Ехали недолго. Всю дорогу Светлооков добродушно ворчал, что незачем было тратиться на извозчика, но в глазах его светилось неподдельное любопытство. Вера Александровна сидела рядом с Чичиковым, спрятав руки в небольшую муфту, и смотрела на город с таким безмятежным спокойствием, словно вся суета столицы обтекала их экипаж стороной.

Когда они поднялись на второй этаж и Павел Иванович распахнул перед ними дубовые двери, в квартире стоял тот особенный, ни с чем не сравнимый запах нового, чистого жилья, где еще не успели поселиться чужие горести и обиды. Пахло мастикой для натирания паркета, свежим обойным клеем и немного лавандой, которую Чичиков заранее велел разложить по углам.

Светлооков ахнул и замер на пороге, озирая анфиладу комнат. Он, проживший почти всю жизнь в казенных, тесных клетушках, не мог поверить, что этот простор, этот свет и этот основательный уют теперь принадлежат его дочери. Старик медленно, опираясь на трость, пошел по комнатам, благоговейно трогая обивку кресел и рассматривая лепнину на потолке. Дойдя до гостиной и увидев приготовленное специально для него кресло у окна с видом на набережную, он вдруг остановился, достал носовой платок и долго, с шумом сморкался, отвернувшись к стеклу.

Вера Александровна обходила свои новые владения с тихой, светлой радостью. Она не издавала восторженных возгласов, не всплескивала руками, но каждое ее движение, каждый взгляд говорили о глубочайшей признательности. Она остановилась в столовой, провела рукой по гладкой поверхности буфета, где уже тускло поблескивал новый сервиз, и обернулась к Чичикову.

— Вы превзошли все мои самые смелые мечты, Павел Иванович, — сказала она своим глубоким, грудным голосом. — Я вижу, с какой любовью выбрана здесь каждая вещь. В этом доме хочется жить долго и правильно.

— Я строил его не для себя, Вера Александровна, — ответил Чичиков, подходя ближе и нежно беря ее за руку. — Я строил его для нас. Все эти вещи мертвы без вашего присутствия. Только вы способны вдохнуть в них настоящую жизнь.

Они стояли у окна, глядя на то, как потемневший лед Мойки внизу медленно покрывается глубокими трещинами. Весна неумолимо вступала в свои права, ломая старые зимние оковы. Так же неумолимо ломалась и уходила в прошлое прежняя жизнь Павла Ивановича. Впереди их ждало венчание, которое было решено провести скромно, без лишнего петербургского шума, в небольшой приходской церкви.

Служба в департаменте между тем шла своим чередом. Дело купца Дерунова, о котором в начале зимы гудел весь город, постепенно обросло невероятным количеством бумаг, перешло в судебные инстанции и утонуло в канцелярском болоте. Чичикову больше не предлагали взяток, его стол обходили с почтительным ужасом, и он мог спокойно посвящать свои рабочие часы прямым обязанностям. Ничто, казалось, не могло омрачить его пути к алтарю.

Глава IX

Колокольный звон скромной церкви во имя Святого Николая, затерявшейся в тихих переулках неподалеку от Коломны, лился над залитыми весенним солнцем улицами тихо и торжественно. В этот апрельский день природа словно решила подыграть настроению влюбленных: воздух был на редкость прозрачным, с крыш звонко капали последние остатки ночной наледи, а голуби ворковали на карнизах с каким-то одушевленным усердием.

Внутри храма царил полумрак, разорванный золотистыми лучами, падавшими через узкие высокие окна и выхватывавшими из сумрака мерцающие огоньки восковых свечей. Запах ладана, воска и весенней свежести наполнял пространство.

Павел Иванович стоял у аналоя, ощущая, как гулко и часто бьется сердце под безупречно вычищенным сукном фрака. На мгновение ему показалось, что всё происходящее — лишь удивительный сон, наваждение уставшего в странствиях человека. Разве мог он, бывший пронырливый делец, скупщик мертвых душ, запутавшийся в сетях собственных афер и долговых расписок, стоять здесь, у алтаря, в окружении чистых ликов святых?

Рядом с ним стояла Вера Александровна. На ней было простое, но изящное платье из кремового шелка, сшитое без лишней столичной вычурности, подчеркивавшее ее строгую, благородную красоту. Голову украшала легкая кружевная фата, сквозь которую просвечивали гладко зачесанные волосы. Она не опускала глаз с застенчивым жеманством — ее взгляд был спокоен, светел и исполнен такого глубокого, непоколебимого доверия, что у Чичикова к горлу подступил горячий ком.

Позади них, опираясь на резную трость и с трудом удерживая слезы умиления, стоял статский советник Светлооков. Рядом с ним, затаив дыхание, застыл Селифан, облаченный по такому случаю в новенькую суконную ливрею с латунными пуговицами. Кучер так усердно приглаживал пятерней свои вихры, что они упорно торчали во все стороны, придавая его лицу выражение крайнего благоговения и растерянности.

Священник, седовласый благообразный старец с добрыми глазами, неторопливо и важно вел службу. Его мерный, бархатный голос плыл под сводами храма, сплетаясь с тихим пением регентского хора. Когда настало время надевать венцы, руки Павла Ивановича на секунду дрогнули. Но стоило ему почувствовать легкое, уверенное прикосновение пальцев Веры, как дрожь исчезла.

Он бережно, словно хрупчайший драгоценный сосуд, надел золотое кольцо на ее палец. Обменявшись кольцами, они соединили руки перед лицом самого Бога. В этот миг Павлу Ивановичу показалось, что тяжелый камень, давивший на его совесть все эти годы, сорвался в пропасть, оставив после себя легкое, почти невесомое сияние. Он был прощен. Он начал всё с чистого листа.

— Венчается раб Божий Павел рабе Божией Вере… — разнесся по церкви голос священника.

Светлооков тихо всхлипнул, прикрыв глаза платком, а Селифан за их спинами одобрительно, едва слышно кашлянул в кулак, радуясь за барина так, будто сам шел под венец.

После скромного обряда в церкви они втроем — Павел, Вера и уставший, но сияющий от счастья Александр Иванович — вернулись на Мойку. Никаких шумных балов, наемных музыкантов и сотен незнакомых лиц устраивать не стали. Это был их день, тихий и семейный.

Когда они переступили порог новой квартиры, их встретил уютный полумрак комнат, где уже потрескивали дрова в изразцовых печах, а на празднично накрытом столе красовался тот самый пузатый самовар. Вера Александровна, сменив фату на скромный кружевной чепец, сама разливала чай, а старик Светлооков, устроившись в своем излюбленном кресле у окна, читал вслух стихи Жуковского, время от времени прерываясь, чтобы выпить за здоровье молодых.

Чичиков сидел рядом с женой, чувствуя, как невидимые нити их судеб сплелись в единое целое. За окном шумел весенний Петербург, жизнь его кипела своими вечными заботами, проносились экипажи, спешили по делам чиновники и купцы. Но здесь, за двойными рамами набережной Мойки, существовал другой мир — мир света, честного труда и тихой любви.

Павел Иванович смотрел на горящие свечи, на улыку Веры, на спокойное лицо тестя и думал о том, что настоящее богатство человека измеряется вовсе не количеством душ в ревизских сказках и не толщиной кошелька. Настоящее богатство — это когда вечером тебе есть куда вернуться, и когда дома тебя ждут с открытым, чистым сердцем.

Глава X

Майские дни в Петербурге установились на редкость ласковые. Нева вошла в берега, смыв последние следы зимнего ледохода, и по зеркальной глади рек и каналов уже вовсю шныряли проворные ялки и тяжелые торговые баркасы. Жизнь в новой квартире на Мойке вошла в удивительно размеренную, гармоничную колею, о которой Павел Иванович в прежнюю свою пору не смел бы и мечтать.

Каждое утро начиналось с общего чаепития. Александр Иванович, которому отставка пошла только на пользу — утихли ревматические боли, а на щеках проступил здоровый старческий румянец, — восседал в своем вольтеровском кресле у окна, неспешно полистывая свежие номера газет. Вера Александровна хлопотала у самовара, а Чичиков, аккуратно одетый, но уже без той мертвящей чиновничьей строгости, с легким сердцем отправлялся на службу.

В департаменте дела шли своим чередом. После истории с лесопромышленником Деруновым имя Чичикова приобрело в министерских кругах особый вес. Никто больше не осмеливался смотреть на него как на мелкого пролазу или чинушу, которого можно купить за грош. Сослуживцы здоровались с ним подчеркнуто уважительно, а начальство поручало самые деликатные и сложные ревизии, зная, что Павел Иванович не пропустит ни единой помарки в счетах, но и не станет чинить несправедливых придирок.

Впрочем, мысли самого Павла Ивановича теперь гораздо меньше занимали казенные сметы. Всё его существо было перенесено туда, на набережную Мойки, где в светлых комнатах ждала его Вера. Возвращаясь со службы домой, он по привычке заглядывал в лучшие лавки на Невском или в Гостином дворе — то купит горшочек с цветущей геранью для подоконника, то принесет свежий выпуск толстого литературного журнала, то побалует старика Светлоокова редким китайским чаем.

В один из таких теплых майских вечеров, когда открытые окна пропускали в комнаты мягкий вечерний воздух, напоенный речной прохладой и цветением петербургских садов, они сидели все вместе в гостиной. Вера вышивала у пялец, старик дремал под тиканье часов, а Чичиков перебирал бумаги, проверяя домашние расходы — не из жадности, а для того порядка, который так любила его жена.

Вдруг в передней раздался звонок. Такой резкий и неожиданный в этой тихой идиллии, что Павел Иванович невольно вздрогнул.

Селифан, шаркнув сапогами, отправился открывать дверь. Через минуту в тишине прихожей послышался незнакомый, тяжелый шаг и глухой, с хрипотцой голос, от которого у Чичикова по спине внезапно пробежал неприятный, ледяной холодок.

— Дома хозяин-то? Не ждали, чай? А мы вот с визитом… изволите ли видеть, дело есть государственное.

Дверь в гостиную отворилась, и на пороге вырос невысокий, плотный человек в сером дорожном сюртуке, с запыленными сапогами и с тем характерным выражением лица, какое бывает у людей, привыкших всю жизнь вынюхивать чужие тайны. Маленькие свиные глазки гостя цепко, мазком окинули богатую обстановку комнаты, задержались на портрете в углу и, наконец, впились в побелевшего Павла Ивановича.

Это был прокурорский надзиратель из той самой губернии, где несколько лет назад гремела знаменитая история с мертвыми душами и покупкой несуществующих крестьян. Человек, которого Чичиков меньше всего на свете ожидал встретить в своем петербургском раю.

Глава XI

Внезапное появление человека из далекого, казалось бы, навсегда погребенного под петербургскими сугробами прошлого подействовало на Павла Ивановича подобно удару молнии. Мир, выстроенный с таким трудом, наполненный светом, запахом лаванды и тихим стуком самовара, в одно мгновение качнулся и словно бы покривился.

Прокурорский надзиратель — звали его Прохор Игнатьевич Змеякин, и фамилия эта как нельзя лучше отражала всю его ядовитую, ползучую сущность — не спеша переступил порог гостиной. Сапоги его скрипели по чистому паркету, оставляя грязные разводы от петербургской слякоти. Он не был похож на грозного вершителя судеб; скорее, он напоминал старого, облезлого пса, которого выпустили на след, и который теперь злобно и торжествующе скалит зубы, учуяв добычу.

— А ведь хоромы-то каки отгрохал, Павел Иванович! — проскрипел Змеякин, криво ухмыляясь и стряхивая дорожную пыль с плеч. — Ишь ты, и кресло тебе мягкое, и самовар пузатый, и девица у окна благородная… А батюшка-то, чай, статский советник в отставке? Ловко, ловко устроил свои дела бывший коллежский советник Чичиков! Нечего сказать, высоко взлетел. Да только падать-то с такой высоты больнее будет.

Вера Александровна испуганно привстала из-за пялец, прижав руку к груди. Ее большие темно-карие глаза расширились от недоумения и тревоги; она переводила растерянный взгляд с незваного гостя на побледневшего мужа. Старик Светлооков зашевелился в своем кресле, пытаясь оправить плед, и недовольно забормотал, хмуря седые брови:

— Что это за манеры, милостивый государь? Врываться в чужой дом без доклада, без всякого приличия… Вы кто такой будете? И какое имеете право оскорблять моего гостя… то есть, простите, члена семьи?

Змеякин даже не удостоил старика полноценным взглядом. Он лишь презрительно хмыкнул, достал из кармана пожелтевший, сальный кожаный портфель, развязал тесемки и принялся копаться в ворохе бумаг, скрепленных сургучными печатями и потертыми лентами.

— А право мое, батюшка, самое что ни на есть законное, — процедил надзиратель, не поднимая головы. — Государственное право. Вы думаете, в губернии нашей забыли про те самые души мертвые, что господин Чичиков скупал оптом и в розницу под залог казны? Думаете, концы в воду ушли, раз он в столицу перебрался да в строительном департаменте пристроился? Как бы не так! Бумаги-то губернские не горят. Ошибочка вышла у следствия тогда, недоглядели, побег допустили. А теперь дело вновь поднято, пересмотрено, и резолюция на нем лежит самая что ни на есть строгая — арестовать, допросить и этапом препроводить обратно по принадлежности.

Каждое слово падало на комнату тяжелыми свинцовыми каплями. Воздух сделался густым и удушливым.

Павел Иванович молчал. Все краски отхлынули от его лица, оставив на нем лишь серую, мертвенную маску. Внутри него рушилось всё: и эта квартира на Мойке, и чистые занавески, и запах крыжовенного варенья, и сама возможность честной, человеческой жизни. Он знал эту систему лучше кого бы то ни было. Он знал, что если государственная машина вновь заскрипит своими ржавыми колесами по его душу, то спасения не будет. Никакие заслуги перед строительным департаментом, ни честно раскрытые аферы купца Дерунова не спасут человека с таким шлейфом в прошлом. В Петербурге прощают многое, кроме одного — когда обманщик пытается стать чище самих судей.

Но в этот страшный момент, когда отчаяние уже готово было полностью парализовать волю, взгляд Чичикова упал на Веру.

Она не упала в обморок, не зарыдала и не отшатнулась от него в ужасе. Вера подошла к нему вплотную, тяжело дыша, но с удивительной, гордой твердостью в глазах, и взяла его ледяную руку в свои ладони. Ее пальцы были теплыми и крепкими. В этом простом жесте не было ни осуждения, ни растерянности — только безграничная верность и вызов всему этому грязному, злобному прошлому, которое притащилось по его душу.

Эта теплая волна, исходившая от жены, вдруг обожгла Павла Ивановича, вернув ему способность мыслить. Исчезли паника и страх перед неизбежным. Внутри него снова проснулся тот самый прожженный, изворотливый, но теперь уже окончательно прозревший делец, готовый бороться за свой свет, за свой дом и за свою женщину до последней капли крови.

— Полно шуметь, Прохор Игнатьевич, — голос Чичикова прозвучал тихо, но в нем не было ни дрожи, ни просительных ноток. Он зазвучал жестко, с тем металлом, который заставлял трепетать подрядчиков в губерниях. — Документы свои оставьте при себе для доклада начальству. Вы находитесь в частной петербургской квартире, а не в кабаке и не в затхлом подвале земского суда. Извольте вести себя прилично при даме.

Змеякин опешил от такого приема. Он ожидал увидеть разбитого, дрожащего беглеца, падающего на колени и предлагающего последние гроши за молчание, а перед ним стоял человек с холодным, непреклонным взором хозяина.

— Ты мне зубы-то не заговаривай, Чичиков! — опомнившись, взвизгнул прокурорский надзиратель, подступая ближе и тыча пальцем в бумажку. — Ордер у меня на руках! Завтра же утром ты пойдешь со мной в сытное отделение, а оттуда…

— Завтра будет завтра, — перебил его Павел Иванович, делая шаг навстречу и заставляя Змеякина невольно отступить назад. — А сейчас — ночь. И у вас, дорогой мой Прохор Игнатьевич, нет ни понятых, ни должного предписания столичной полиции на ночной обыск и арест. То, что вы привезли с собой из губернии — это лишь старый запрос, требующий сверки, а не приговор. Если вы сейчас же, по-хорошему, не покинете этот дом, я кликну дворника и велю выставить вас за дверь силой, да так, что потом никакой прокурор вас по судам не защитит за самоуправство.