Мёртвые души. Том третий. Живые души

— Ох, Павел Иванович, голубчик, — пожаловался он, потирая колени. — Куда мне, старику, по такой стуже кости выгуливать. А день-то вон какой разгулялся! На Неве, сказывают кухарки, катальные горы выстроили, балаганы раскинули. Верочка моя уж которую неделю из дому не выходит, всё со мной, старым пнем, возится. Сделайте одолжение, выведите ее на морозный воздух, покажите праздник. Под вашей опекой я за нее спокоен, как за каменной стеной.

Чичиков даже внутренне замер от оказанного ему высочайшего доверия. Гулять вдвоем, без сопровождения, среди столичной публики — это был знак величайшего расположения и почти родства.

Вера Александровна вышла из своей комнаты в темно-вишневом бархатном салопе, скромно подбитом лисьим мехом, и в небольшой меховой шапочке, из-под которой выбилось несколько светлых прядей. От предвкушения прогулки на ее щеках уже играл легкий, естественный румянец.

Они вышли на улицу. Снег под ногами скрипел, точно битое стекло. Дойдя до набережной, Павел Иванович чуть замедлил шаг и, чувствуя, как от волнения у него холодеют пальцы в теплых перчатках, учтиво согнул руку в локте:

— Обопритесь, Вера Александровна. Ступени здесь обледенели, не ровен час оступитесь.

Она с легкой, благодарной улыбкой вложила свою руку в его. Вес ее девичьей руки, тепло, едва ощутимое сквозь ткань салопа и сукно его шинели, показались Чичикову величайшей драгоценностью, которую ему когда-либо доводилось держать. Никакая шкатулка с ассигнациями, никакие закладные на имения не могли сравниться с этим простым, доверчивым жестом.

Они спустились на лед Невы, которая в эти зимние дни превратилась в самую широкую, самую шумную и веселую улицу Петербурга. Прямо на льду был выстроен целый временный город. Возвышались деревянные исполины катальных гор, украшенные еловыми ветками и пестрыми флагами. С визгом и смехом летели с них на санках-ледянках румяные купчихи, лихие офицеры и петербургские мастеровые. По расчищенным дорожкам проносились богатые рысаки, запряженные в легкие щегольские санки с медвежьими полостями; звенели бубенцы, храпели лошади, обдавая морозный воздух клубами пара.

Вдоль тропинок стояли торговцы-разносчики с лотками. Пахло горячим сбитнем, пряниками, калеными орехами и дымом березовых дров.

— Как здесь хорошо! — вырвалось у Веры Александровны. Глаза ее сияли, отражая этот пестрый, звенящий зимний праздник. — Посмотрите, Павел Иванович, сколько лиц, и ни одного хмурого. Мороз словно выморозил из них все канцелярские заботы.

— Мороз в России, Вера Александровна, — первый лекарь и первый градоначальник, — улыбнулся Чичиков, бережно поддерживая ее на скользком участке. — Он всех равняет. Вон, извольте видеть, экзекутор из соседнего департамента. В присутствии — сущий тигр, слова поперек не скажи, а здесь летит с горы, растопырив руки, и шапку потерял!

Вера тихо, искренне рассмеялась, прикрыв лицо муфтой. Звук этого смеха был для Чичикова слаще любой музыки.

Они подошли к лоточнику, торговавшему горячим медовым сбитнем из пузатого медного баклаги, укутанного в ватное одеяло.

— Дозвольте угостить вас, Вера Александровна. От мороза здорово защищает, — предложил Павел Иванович.

Он купил две глиняные кружечки, от которых шел густой, пряный пар, пахнущий гвоздикой и корицей. Они стояли прямо на льду Невы, посреди шумящей, снующей толпы, и пили обжигающий, сладкий напиток. Чичиков смотрел, как Вера Александровна дует на горячую кромку кружки, как пар окутывает ее лицо, и чувствовал, что растворяется в этом моменте без остатка.

Окружающая толпа, грохот катальных гор, крики зазывал — всё это отступило куда-то на задний план, превратившись лишь в расплывчатые декорации. Существовал только этот пятачок зеленоватого невского льда, тепло ее руки, доверчиво опирающейся на его локоть, и этот запах корицы.

— Знаете, — вдруг тихо произнесла Вера Александровна, глядя куда-то вдаль, на заиндевевший шпиль Петропавловской крепости. — Папенька часто говорит, что вы человек железной воли. Что вы отсекли всё лишнее, чтобы служить правде. А мне почему-то кажется… — она слегка замялась, словно боясь обидеть его своей прямотой, — мне кажется, что вы просто очень долго были одни. И эта ваша строгость — она как шинель в такой вот мороз. Защищает от холода, но не согревает.

Чичиков опустил кружку. Слова ее ударили в самую точку, в то самое сокровенное, что он так старательно прятал от всего мира.

— Вы поразительно проницательны, Вера Александровна, — ответил он почти шепотом, и голос его дрогнул. — Я действительно был один. Всю жизнь, сколько себя помню, — один. И шинель моя, признаться, изрядно поистрепалась в пути. Но с тех пор, как я впервые переступил порог вашего дома… мне впервые захотелось ее снять.

Он посмотрел на нее долгим, немигающим взглядом. Вера Александровна не отвела глаз. В ее взгляде не было ни испуга, ни кокетливого смущения, только глубокое, спокойное понимание. В эту секунду между ними свершилось нечто гораздо большее, чем могло бы вместить любое пылкое словесное признание.

— Нам, пожалуй, пора возвращаться, Павел Иванович, — тихо сказала она наконец. — А то папенька начнет беспокоиться.

Обратный путь прошел почти в полном молчании. Но это было не то тягостное молчание, которым случайные знакомые пытаются заполнить неловкость. Это была та самая драгоценная, плотная тишина, в которой нуждаются двое людей, уже всё понявших друг о друге. И когда Чичиков прощался с ней в прихожей дома на Фонтанке, бережно помогая снять тяжелый бархатный салоп, он уже точно знал: до весны он ждать не станет. Решение было принято окончательно и бесповоротно.

Глава V

Удивительное, непостижимое свойство имеет человеческое сердце! Кажется, уж заскорузло оно, обросло толстой, непробиваемой корой прагматизма, запечаталось сургучом житейской выгоды, и ничто не способно пробить эту броню. Человек привыкает мерить весь мир на аршины да на ассигнации, и в каждом встречном видит либо препятствие, либо ступеньку. Но стоит лишь крошечному, робкому лучу настоящего, неподдельного участия коснуться этой очерствевшей корки, как она дает трещину, и из-под нее, ломая лед, вдруг пробивается нечто такое живое и горячее, о чем сам человек давно позабыл.

Именно это происходило теперь с Павлом Ивановичем. Всю следующую неделю после той памятной прогулки по льду Невы он пребывал в состоянии совершенно для него непривычном. В департаменте он по-прежнему хмурил брови, вычитывая сметы на медные гвозди и дубовые балки, но стоило ему на минуту отложить перо, как взгляд его терял канцелярскую резкость и устремлялся куда-то поверх пыльных шкафов. Ему то и дело чудился запах морозного сбитня с корицей и виделись ясные, темно-карие глаза, смотрящие на него с безоговорочным доверием.

В четверг, получив жалованье и выслушав очередную порцию чиновничьих сплетен о том, как дело Дерунова обрастает новыми томами в суде, Чичиков вышел со службы несколько раньше обыкновенного. Деньги, туго свернутые в трубочку, приятно грели внутренний карман вицмундира. Но сегодня Павел Иванович не понес их домой, чтобы аккуратно уложить в заветную шкатулку. Путь его лежал на Невский проспект, в ту его часть, где в сияющих витринах Гостиного двора выставляли свой товар лучшие столичные ювелиры.

Он долго шел вдоль аркад, вглядываясь в вывески, пока не остановился перед дверью с золоченой надписью: «Ювелирных дел мастер Карл Федорович Штольц». Толкнув тяжелую стеклянную дверь, Чичиков под мелодичный звон колокольчика шагнул в теплое, пахнущее полированным деревом и благовониями помещение.

За прилавком красного дерева, уставленным бархатными бюстами с колье и диадемами, стоял сам хозяин — благообразный, гладко выбритый немец в безукоризненном сюртуке и с профессиональной, в меру почтительной улыбкой на губах.

— Чего изволите-с, сударь? — обратился Карл Федорович, мгновенно и безошибочно оценив добротный, но не щегольской мундир вошедшего. — Желаете взглянуть на табакерки? Имеются превосходные французские эмали, только вчера с таможни. Или, быть может, часы с репетиром?

— Благодарю вас, табаку не держу, а часы мои ходят исправно, — степенно ответил Павел Иванович, подходя к прилавку. Он слегка откашлялся, чувствуя непривычную неловкость. — Мне бы, знаете ли… кольцо.

— О! — многозначительно протянул ювелир, и улыбка его сделалась еще более предупредительной. — Для супруги-с по случаю именин? Или, быть может… для помолвки?

— Именно-с. Для помолвки, — подтвердил Чичиков, и от одного того, что он произнес это слово вслух, при постороннем человеке, по спине его пробежал волнительный холодок.

— Извольте видеть, сударь, — немец ловко извлек из-под стеклянной витрины плоский лоток, обитый черным бархатом.

На черном фоне тускло и благородно блеснуло золото, вспыхнули ледяными искрами бриллианты, полыхнули кровью рубины и заворожили глубокой синевой сапфиры. Было время, когда Чичиков, выбирая вещь, руководствовался бы лишь тем, насколько тяжело и богато она выглядит, чтобы пустить пыль в глаза какому-нибудь губернатору. Он искал бы массивности, показной роскоши. Но теперь его взгляд скользил по крупным, вычурным камням с равнодушием. Всё это было слишком кричаще, слишком грубо для Веры Александровны. Ей не шли ни тяжеловесные бриллианты, ни надменные изумруды.

Его внимание привлекло одно колечко в самом углу лотка. Оно было узким, изящной, невероятно тонкой работы. Золотая лоза бережно оплетала один-единственный камень — сапфир средней величины, но такой поразительной чистоты и такого глубокого, бархатного синего цвета, что он почти в точности повторял оттенок ее любимого шерстяного платья. В нем не было гордыни, зато светилось тихое, ровное благородство.

— Позвольте вот это, — Павел Иванович указал пальцем.

— У господина прекрасный вкус, — одобрительно закивал Штольц, подавая кольцо. — Работа петербургская, но камень цейлонский. Чистейшей воды, смею вас уверить. Без малейшего изъяна внутри. Смотрится скромно, но знаток сразу поймет истинную цену.

Цена действительно оказалась немалой. Она равнялась почти двухмесячному жалованью надворного советника. Еще год назад Чичиков удавился бы за такую сумму, пустился бы в долгий, изматывающий торг, грозясь уйти к конкурентам. Но сейчас он лишь мысленно прикинул свои сбережения, достал из внутреннего кармана свернутые ассигнации и молча отсчитал нужную сумму на прилавок.

Он расставался с этими деньгами легко, с каким-то тайным, мстительным наслаждением попирая свою прежнюю скупость. Каждая бумажка, отданная за это кольцо, казалась ему кирпичом, заложенным в фундамент его нового, честного дома.

Когда крошечный сафьяновый футляр перекочевал в карман его шинели, Чичиков вышел на Невский проспект с таким чувством, будто у него за спиной действительно выросли крылья. Он шел домой, и футляр легонько покачивался при каждом шаге, ударяясь о грудь, словно второе сердце.

По возвращении в свою квартиру на Васильевском острове он первым делом кликнул Селифана.

Лакей ввалился в комнату, на ходу приглаживая вечно всклокоченные волосы и распространяя густой запах дегтя и махорки. Увидев барина в необычайно приподнятом, светлом расположении духа, Селифан даже несколько опешил и подозрительно прищурился.

— Слушай меня внимательно, Селифан, — торжественно начал Павел Иванович, заложив руки за спину и прохаживаясь по комнате. — Завтра воскресенье. Чтобы к утру сапоги мои не просто блестели, а сияли, как зеркало в Зимнем дворце! Фрак выбить так, чтобы ни единой пылинки, ни единой ворсинки на нем не осталось. И сам… сам чтобы вымылся в бане, надел чистую рубаху и не смел разить мне табаком! Завтрашний день — особенный.

Селифан почесал затылок, переваривая услышанное.

— Сделаем, Павел Иванович, отчего же не сделать, — прогудел он. — Баня — дело хорошее, кости попарить завсегда полезно. Только… никак к министру какому с докладом званы? Или, не ровен час, орден давать будут за того купца, что вы намедни изловили?

— Бери выше, дубина, — усмехнулся Чичиков, останавливаясь и глядя в заснеженное окно. — Бери выше. Ордена на грудь вешают, а тут дело о душе. Ступай, и чтобы всё было исполнено в точности!

Селифан ушел, бормоча себе под нос что-то о барских причудах и дороговизне мыла, а Павел Иванович сел к столу, достал из кармана сафьяновый футляр и щелкнул замочком. Сапфир тускло блеснул в свете сальной свечи. Завтра он переступит порог дома на Фонтанке уже не просто как сослуживец или гость. Завтра он положит на кон всю свою жизнь.

Глава VI

Воскресное утро выдалось на редкость торжественным и тихим. Мороз немного спал, уступив место мягкой, пушистой зиме, и с бледно-серого петербургского неба неспешно, крупными хлопьями падал снег. Он ложился на гранитные парапеты, на крыши домов и на плечи прохожих, придавая суровому городу какой-то уютный, почти домашний вид.

Павел Иванович проснулся задолго до того, как в окна заглянул бледный столичный рассвет. Ночь он провел в тревожной полудреме, то и дело просыпаясь и прислушиваясь к биению собственного сердца. Однако, встав с постели, он почувствовал удивительную, кристальную ясность в голове. Сомнения, терзавшие его прежнюю, боязливую натуру, исчезли без следа.

Селифан превзошел самого себя. Сапоги Павла Ивановича не просто блестели — они горели черным, глубоким лаком, а парадный фрак был вычищен с такой неистовой тщательностью, что, казалось, помолодел лет на пять. Сам лакей, действительно сходивший накануне в баню и щедро напомадивший волосы деревянным маслом, почтительно подал барину шинель, всем своим видом выражая понимание важности момента.

Когда Чичиков вышел на улицу, город только-только просыпался под благовест церковных колоколов. Павел Иванович не стал нанимать извозчика. Ему нужно было пройти эти версты пешком, чтобы мерный шаг по заснеженным тротуарам окончательно успокоил дыхание и привел мысли в порядок. Сафьяновый футляр во внутреннем кармане грел грудь сквозь все слои сукна.

Дом Меркулова на Фонтанке встретил его привычной тишиной чистой парадной лестницы. Знакомая кухарка, отворяя дверь, как-то по-особенному, с затаенной и доброй улыбкой поклонилась раннему гостю.

— Александр Иванович у себя в кабинете-с, — шепнула она, забирая шинель. — Бумаги какие-то разбирают. А Вера Александровна распорядились самовар ставить.

— Доложите Александру Ивановичу, что я прошу у него несколько минут для приватного разговора, — твердо сказал Чичиков.

Статский советник принял его в своей небольшой комнатке, служившей ему кабинетом. Старик сидел за конторкой, в накинутом на плечи стареньком сюртуке, и что-то писал. Увидев Чичикова, он радостно засуетился, откладывая перо.

— Павел Иванович! Ранняя пташка! А мы вас только к вечеру ждали. Что-нибудь по службе стряслось? Дерунов опять козни строит? — тревожно спросил Светлооков, вглядываясь в необычайно серьезное, почти бледное лицо гостя.

— Нет, Александр Иванович. Дела службы нынче подождут, — Чичиков остановился посреди комнаты. Он не стал садиться в предложенное кресло. Вдохнув поглубже, словно перед прыжком в холодную воду, он заговорил — четко, ясно и с той абсолютной искренностью, которая не терпит витиеватых предисловий: — Я пришел к вам сегодня по делу самому важному в моей жизни. Александр Иванович… я прошу руки вашей дочери, Веры Александровны.

В кабинете повисла звенящая тишина. Старик Светлооков замер, так и не опустив руку, которой указывал на кресло. Глаза его, увеличенные стеклами очков, наполнились внезапной, беззащитной влагой. Он медленно опустился на свой стул.

— Господи Иисусе… — тихо выдохнул статский советник, дрожащей рукой снимая очки и протирая глаза. — Павел Иванович… батюшка мой…

Чичиков, испугавшись этой реакции, поспешно шагнул вперед:

— Я понимаю, что не смею равняться с вами ни знатностью рода, ни капиталами. Прошлое мое, как вам известно, было не из легких, и я лишь теперь встал на твердую почву честной жизни. Жалованье мое невелико, но у меня есть небольшие сбережения. Я клянусь вам перед Богом, что сделаю всё, чтобы Вера Александровна не знала ни нужды, ни горести. Моя жизнь, моя честь — всё отныне принадлежит ей.

— Да полноте вам о капиталах, Павел Иванович! — Светлооков вдруг вскочил, обогнул стол и, подойдя к Чичикову, крепко, по-отечески обнял его. Сухие старческие губы дрожали. — Какие к лешему капиталы! Разве я слепой? Разве я не вижу, какими глазами она на вас смотрит? Да я каждый вечер молил Бога, чтобы Он послал моей девочке человека надежного, с душой живой, а не петербургского щеголя с пустым сердцем! Лучшего зятя я и просить не смел.

Старик отстранился, утирая набежавшую слезу.

— Благословение мое вам дано, Павел Иванович. От всего чистого сердца. Но… — Светлооков поднял палец, — вы же знаете порядки в нашем доме. Я ею не торгую и волю не навязываю. Как Верочка сама решит, так тому и быть. Идите к ней. Она в гостиной.

Чичиков поклонился старику так низко, как никогда не кланялся ни одному губернатору, и вышел из кабинета.

В гостиной, залитой мягким, рассеянным светом зимнего утра, было тепло и покойно. Вера Александровна стояла спиной к двери, у подоконника, и тонкими пальцами поправляла листочки герани. На ней было светлое утреннее платье, делавшее ее фигуру еще более статной и воздушной.

Услышав шаги, она обернулась. В ее темных глазах на мгновение мелькнул испуг — она не ожидала увидеть его так рано, — но он тут же сменился глубокой, тихой радостью.

— Павел Иванович? Вы так рано… На улице, должно быть, сильный снегопад?

Он подошел к ней почти вплотную. Слова, которые он репетировал всю ночь, — красивые, гладкие фразы из французских романов — вылетели из головы подчистую. Перед ним стояла не просто женщина, перед ним стояло само его спасение.

— Вера Александровна, — голос его сорвался, стал глухим и хриплым. — Я только что говорил с вашим батюшкой. Я… Вера Александровна, мне сорок лет. Я много бродил по свету, много ошибался, много падал. До встречи с вами моя душа была похожа на пустую казенную комнату. Вы принесли в нее свет.

Он достал из кармана сафьяновый футляр, но не стал его открывать, а просто зажал в ладони, словно боясь, что блеск золота всё испортит.

— Я не умею говорить красиво. Но я умею быть верным. Если вы согласитесь стать моей женой, я посвящу каждый день своей жизни тому, чтобы вы были счастливы. Согласны ли вы стать моей супругой?

Вера Александровна смотрела на него, и лицо ее преображалось. Исчезла всегдашняя сдержанность, слетела пелена спокойствия, обнажив ту великую, самоотверженную женскую нежность, на которую способна только по-настоящему любящая душа. Она не стала кокетничать, не стала отворачиваться или просить времени на раздумья.

Она сделала шаг навстречу и просто, по-русски, положила обе свои руки ему на плечи.

— Я согласна, Павел Иванович, — ответила она тихо, но так твердо, что эти слова эхом отозвались в каждом уголке его израненного сердца. — Я буду вам верной женой.

Только тогда дрожащие пальцы Чичикова справились с замочком футляра. Щелчок показался громким в утренней тишине гостиной. На черном бархате тускло мерцал сапфир, в точности повторяя цвет ее глаз.

Павел Иванович бережно взял ее правую руку и надел кольцо на безымянный палец. Оно пришлось впору, словно было выковано специально для этой руки еще при сотворении мира.

Вера посмотрела на кольцо, затем подняла глаза на Чичикова, и на ресницах ее задрожали слезы — светлые, смывающие все горести прошлого. Он осторожно, боясь спугнуть это невероятное чудо, привлек ее к себе и впервые прикоснулся губами к ее теплому, пахнущему утренней свежестью виску.

За окном мерно падал петербургский снег, укрывая город белым саваном, а здесь, в небольшой квартире на Фонтанке, человек, когда-то торговавший мертвыми душами, наконец-то обрел душу живую.

Глава VII

С того самого судьбоносного воскресного утра, когда сапфировое кольцо коснулось руки Веры Александровны, жизнь Павла Ивановича вошла в совершенно новое, неизведанное русло. Если прежде все его дни были подчинены единой, сухой цели накопления капитала ради самого капитала, то теперь каждая копейка, каждый час службы и каждая мысль обрели живой, теплый смысл. Самым главным для него сделалось устройство будущего семейного гнезда, которое должно было стать надежной крепостью для его любимой.

Светлооков, узнав о скорой свадьбе, как-то сразу обмяк, но не от горя, а от того счастливого, умиротворенного бессилия, которое наступает у старых людей, когда они понимают, что главная их жизненная задача выполнена. Он начал понемногу готовиться к выходу в отставку. Вечерами статский советник подолгу сидел за своим столом, разбирая скопившиеся за десятилетия службы бумаги, рвал старые черновики и писал прошения, собираясь передать свои дела в департаменте более молодым и рьяным чиновникам. Павел Иванович же теперь просиживал свободные часы не над счетами, а над газетными листками, где мелким шрифтом печатались объявления об аренде квартир.

Ему хотелось найти не просто жилье, а нечто совершенно особенное. Квартира непременно должна была быть светлой, сухой, чтобы петербургская сырость не коснулась Веры Александровны, и с таким видом из окна, который радовал бы глаз долгими зимами. После долгих поисков и расспросов знакомых по службе, выбор его пал на просторный дом на набережной реки Мойки. Дом этот принадлежал одному обедневшему княжескому роду и сдавался по частям.

Выбрав свободный от присутствия час, Чичиков отправился осматривать будущее жилище. День выдался серый, типично петербургский, но без сильного ветра. Мойка, закованная в лед, извивалась между гранитными берегами, по которым то и дело проносились извозчики. Дом оказался каменным, основательным, с широкой парадной лестницей, украшенной чугунным литьем. Навстречу Павлу Ивановичу вышел управляющий — тучный, одышливый человек с бегающими глазками, привыкший, судя по всему, иметь дело с самыми капризными столичными жильцами.

Управляющий, гремя ключами, провел гостя на второй этаж и распахнул тяжелые, мореного дуба двери. Квартира состояла из пяти комнат. Павел Иванович медленно, по-хозяйски прошел по анфиладе. Привычка во всем искать подвох, выработанная годами скитаний по губерниям, никуда не делась, но теперь она служила иной цели. Он придирчиво ощупывал изразцы на печах, проверяя, не будет ли дымить; осматривал оконные рамы, чтобы нигде не дуло; стучал тростью по паркету, прислушиваясь, нет ли под ним гнили или мышиных ходов.

Управляющий, семеня следом, то и дело принимался расхваливать жилье, рассказывая о том, какие знатные особы снимали эти комнаты прежде, и как дорого нынче обходится хозяевам поддержание такой роскоши. Он явно готовился к долгому, изматывающему торгу, ожидая, что этот солидный чиновник начнет сбивать цену за каждую царапину на обоях.

Но Чичиков вдруг остановился посреди самой большой комнаты, которая должна была стать гостиной. Три высоких окна смотрели прямо на реку. Света здесь было столько, что даже в этот пасмурный день комната казалась наполненной воздухом. Павел Иванович закрыл глаза и ясно, до мельчайших подробностей представил, как у окна встанет рабочее кресло для старого Александра Ивановича, которого они, разумеется, заберут к себе. Как в углу разместится круглый стол с белоснежной скатертью. И как Вера, в своем синем платье, будет разливать чай, улыбаясь ему, возвращающемуся со службы.

От этой картины у него так сладко и горячо сжалось сердце, что все слова о дороговизне застряли в горле. Он открыл глаза, посмотрел на удивленного управляющего и ровным, спокойным голосом назвал сумму, согласившись на все условия без единой попытки сбить цену. Управляющий даже поперхнулся от неожиданности, но тут же расплылся в широчайшей улыбке, поспешив ударить по рукам, пока странный квартирант не передумал.

Подписав бумаги и внеся задаток из своих сбережений, Чичиков вышел на улицу. Он чувствовал себя человеком, который только что заложил первый камень в основание храма. Впереди были хлопоты по найму обойщиков, покупке мебели, заказу новых портьер. Ему предстояло еще столько всего сделать, чтобы к весне, когда будет назначено венчание, квартира превратилась в настоящий дворец для его королевы.

Вечером того же дня он пришел на Фонтанку с совершенно особенным, торжественным видом. Вера Александровна встретила его в прихожей, и одного взгляда на ее светлое лицо было достаточно, чтобы Павел Иванович понял: все эти траты, все эти хлопоты стоят одной лишь ее улыбки. Они долго сидели за чаем, обсуждая планы на будущее. Светлооков, слушая их тихие разговоры, только благостно кивал, время от времени протирая очки. Впервые за много лет в этом доме царило абсолютное, ничем не омраченное счастье, и Чичиков, глядя на свою невесту, чувствовал, как его прошлая жизнь растворяется, уходит в небытие, оставляя место только свету и покою.