
Полная версия:
Воск и Бумага
Вошла сборщица, молодая, лёгкая, с целыми крыльями. Ношу у неё взяли сразу. Но она не повернула к выходу. Она прошла наверх, на сот, на самое бойкое место у кладовых, остановилась, и по тому, как она остановилась, те, кто был рядом, остановились тоже.
— Это Мелисса, — шепнул Клевер, который, конечно, уже знал. — Сейчас будет танцевать. Она нашла.
Тёрн хотел спросить, что нашла и при чём тут танец, и не успел, потому что она начала.
Словами в улье говорили о мелком: посторонись, подай, не спи. О важном в улье танцевали. Этому никто не учил, как никто не учил грызть крышку, и Тёрн, видевший танец впервые, с изумлением обнаружил, что понимает его целиком, как понимают родную речь, не зная в ней ни одного правила. Мелисса шла по соту, поворачивала, возвращалась и шла снова, и каждый её проход говорил яснее слов: туда, наискось от солнца; далеко, дальше ручья, устанешь, но долетишь; жёлтое, сплошь, до самого края; много, хватит всем; сейчас. Вокруг неё уже стояли тесным кругом, и те, кто стоял ближе, начинали повторять её шаги, сперва неуверенно, потом в лад, и танец от этого делался громче, как делается громче песня, когда её подхватывают. А потом она остановилась и дала ближним попробовать то, что принесла, по крошечной капле, и до Тёрна, через третьи руки, дошёл вкус: густой, жёлтый, весёлый.
И он увидел поле.
Он не знал, что такое поле. У него не было для него ни одной подробности, кроме вкуса и чужого танца. И из этого, почти из ничего, перед ним встало жёлтое, огромное, тёплое, налитое до краёв, качающееся под ветром. Оно ждало. Оно было вон там, наискось от солнца, и лететь надо было сейчас.
В этом и был её дар. Танцевали многие. Другие сборщицы, найдя, тоже танцевали своё, честно, старательно, как докладывают: там-то, столько-то, можно брать. За ними шли две-три. Мелисса не докладывала. Мелисса хотела туда сама, всем телом, так, что не хотеть вместе с ней было невозможно, и в каждом её шаге было обещание, что там лучше, чем здесь, и что ты ещё успеешь. За ней снимались десятками.
Он стоял, нелетавший, со вкусом чужой капли, и верил каждому её движению. Танцем говорили, где брать. Ничего другого танцем пока не говорили.
Сборщицы одна за другой отрывались от круга и шли вниз, к летку, быстро, не оглядываясь. Мелисса прошла свой танец ещё раз, уже почти в пустоте, и ушла следом, лёгкая, довольная, ни на кого не взглянув.
Клевер стоял с открытым ртом.
— Ты видел? — сказал он. — Нет, ты видел? Я прямо там был. Там жёлтое! Тёрн, я тоже так хочу. Не танцевать, куда мне. Туда хочу. Чтобы она станцевала, а я полетел.
Это было сказано так просто и так счастливо, что Тёрн не ответил. Ему хотелось другого, и он постеснялся сказать чего.
Когда полоса у летка погасла и приём кончился, он ушёл в дальний угол сота, туда, где строили и где сейчас никого не было. Огляделся.
И попробовал.
Вышло плохо. Шаги, которые у Мелиссы складывались сами, у него путались; на повороте он забыл, в какую сторону сворачивал в прошлый раз, свернул в ту же и оказался не там, откуда начал. Он попробовал снова. Хуже всего было другое: у него не было ни поля, ни капли. Ему нечего было сообщить улью, кроме того, что он хотел бы что-нибудь сообщить, а для этого, как видно, танца не имелось.
— Приёмщик, — участливо окликнули его из темноты. Какая-то кормилица шла мимо по своим делам. — Тебе нехорошо? Ты чего топчешься?
— Мне хорошо, — сказал Тёрн.
— Ну смотри. А то сходи вниз, там воздух.
И пошла дальше.
Первое, что он попытался сказать улью не словами, улей принял за недомогание. Тёрн подождал, пока стихнут шаги, и попробовал ещё раз. Вышло не лучше.
Глава 7. Сход
К концу весны в улье стало тесно.
Тёрн заметил это по приёму. Ношу несли так густо, что сборщицы стояли на пороге в три ряда, кладовые были залиты до краёв, и приёмщики бродили по сотам с полным грузом, заглядывая в ячейки в надежде найти незаполненную. Из детской каждый день выходили сотни новых уборщиков, мокрых, взъерошенных и никому не нужных, потому что убирать было нечего: всё было занято. В проходах нельзя было разойтись: кто-нибудь непременно пятился. В проходах ворчали. Ворчание было новое, Тёрн такого ещё не слышал: улей, всегда довольный собой, был чем-то недоволен и сам не знал чем.
Тогда объявили Сход.
Кто объявил, установить не удалось. Тёрн спрашивал. Ему отвечали: «Сказали». Кто сказал? «Да все говорят». Слово прошло по улью, как проходит сквозняк, без начала и без хозяина, и к полудню не осталось угла, где бы не знали, что сегодня Сход, что быть всем и что улей будет решать.
— Что решать? — спросил Тёрн.
Спросил он у соседа по приёму, основательного, который по любому поводу имел вид посвящённого в самую суть.
— Что всегда. Куда лететь. — Сосед посмотрел на него с удовольствием: он любил объяснять. — Тесно же. А когда тесно, улей делится, так заведено. Королева берёт половину и уходит на новое место, а здесь выводят новую, из особых. Для того их, особых, и держат. А вот куда уходить, это решает Сход. Разведчицы слетают, присмотрят, вернутся и станцуют, каждая своё. Какой танец улью больше по душе, туда и летим. Сами решаем! — Он поднял усик. — Не Королева, заметь, не старшие. Улей. Танцевать вправе каждый, хоть ты, хоть я, хоть вон тот, вчерашний. Такого порядка, приёмщик, нигде больше нет.
— А где ещё есть какой-нибудь порядок? — спросил Тёрн, которого заинтересовало слово «нигде».
Сосед подумал.
— Нигде, — сказал он твёрдо. — Я же и говорю.
— А если кто не придёт?
— Куда не придёт?
— На Сход.
— Как же он не придёт, — сказал сосед с искренним недоумением, — когда он в улье? Сход-то где? В улье. Вот он и пришёл.
Сход начался сам собой, как начиналось тут всё. Просто работа встала, чего Тёрн не видел ещё ни разу: кормилицы вышли из детской, строители слезли со своих цепей, даже стражи пришли, оставив у летка одного, и весь улей, тысячи и тысячи, стянулся на средние соты и встал, плечом к плечу, так плотно, что сделалось жарко. Посередине оставили пустое место. На пустое место вышла первая разведчица.
Она станцевала дупло.
Тёрн, не видевший в жизни ничего, кроме полосы света на полу, увидел его так же ясно, как когда-то поле: большое старое дерево на опушке, вход высоко над землёй, внутри темно, просторно, пахнет трухой. Танцевала она горячо; видно было, что дупло ей самой по сердцу. К ней пристало десятка три, повторяя её шаги, и Клевер, стоявший рядом с Тёрном, весь подался вперёд.
— Дупло! — зашептал он. — Тёрн, ты видел? Высоко, просторно! Летим в дупло!
Вторая станцевала расщелину в камнях над оврагом: вход узкий, в самый раз для стражи, никакой зверь не сунется, зимой не продувает, правда, тесновато и до лугов далеко. К ней пристало десятка два, народ степенный, ценящий надёжность.
— Расщелина, — сказал Клевер упавшим голосом. — Она ведь надёжнее, а? Тёрн? Зимой-то не продувает.
Третья станцевала дальний лес. Она одна из трёх летала по-настоящему далеко и танцевала долго, и в танце её было то, чего Тёрн ещё не встречал: простор. Никаких стен. Липовая роща, которой нет конца, и на полдня лёту ни одной чужой пчелы, всё наше. К ней пристали самые молодые, и танцевали они лихо.
Клевер молчал. Он страдал. Ему нравились все три, причём каждая следующая больше предыдущей, и он решительно не понимал, как из трёх прекрасных вещей можно выбрать одну и, главное, почему это должен делать он.
Три круга ходили по соту, каждый со своим танцем, и ни один не рос. Остальной улей, тысячи, стоял и смотрел. Тёрн ждал, что сейчас что-то начнётся: круги примутся спорить, переманивать, один перетянет. Так, по словам соседа, оно и делалось.
Началось другое.
Четвёртый танец пошёл не с пустого места посередине, а откуда-то из гущи, из самой середины улья, где запах стоял плотнее всего, и кто его начал, потом никто не мог сказать. Он был совсем простой. В нём не было ни опушки, ни оврага, ни рощи, в нём вообще не надо было никуда лететь, и потому станцевать его мог всякий, даже тот, кто ни разу не высовывался за леток. Он говорил: здесь. Здесь тепло. Здесь мёд, вон его сколько, до краёв. Здесь дети. Здесь Королева. Здесь всё наше, нами построенное, из нас сделанное. Зачем?
Это «зачем» и было в нём главной фигурой.
Он пошёл по улью, как идёт тепло. Его подхватывали не десятками, а рядами, потому что он не требовал ни смелости, ни расчёта, а только согласия с тем, что и так есть. Вставшему в круг давали каплю, и он, отведав, передавал её дальше, и капля шла от одного к другому, так что скоро у всех, кто танцевал, был во рту один вкус и, надо думать, один запах. Круг рос. Круги разведчиц таяли: из них уходили по одному, без ссоры, даже с облегчением, как уходят с холода в дом. Степенные из расщелины перешли первыми. За ними растаял круг дупла. Дольше всех держались молодые, танцевавшие дальний лес, но дрогнули и они, и на опустевшем месте осталась одна разведчица. Она сделала ещё два прохода, остановилась, постояла, и Тёрн видел, как ей дали каплю и как она её взяла.
— Остаёмся! — сказал Клевер с огромным облегчением. Он уже танцевал, и лицо у него было счастливое: выбирать не пришлось. — Тёрн, остаёмся! Ну правда же, зачем? Тут же всё есть! Давай, вставай!
Тёрн не вставал. Он хотел сначала понять. Но круг не спрашивал, понял ли он; круг рос, дорос до него и прошёл дальше, и Тёрн, не сделав ни шагу, оказался внутри. Справа танцевал Клевер, слева сосед по приёму, сзади напирали, и то общее движение, в котором ходили все, качало и его, хотел он того или нет. Ему протянули каплю.
Он взял. Не взять было бы так же странно, как не дышать. Капля была сладкая.
— Улей решил, — сказали рядом.
— Улей решил, — отозвались дальше, и ещё дальше, и пошло по сотам, от края до края, с тем покойным удовлетворением, с каким говорили «Королева прошла». Сход кончился. Он занял немногим больше времени, чем уходит на приём одной хорошей ноши. Работа тронулась так же разом, как встала, и вскоре уже ничто не напоминало о том, что улей только что распорядился своей судьбой.
— Вот, — сказал сосед по приёму, довольный, как после обеда. — Видал? Сами. Никто не неволил.
— А в прошлый раз что решили? — спросил Тёрн.
— В какой прошлый?
— На прошлом Сходе. Тоже ведь выбирали, куда лететь.
— Остаться решили, — сказал сосед. — Раз мы тут.
— А до того?
Сосед посмотрел на него с тем усталым недоумением, которое Тёрн уже научился узнавать. До того соседа не было на свете, как не было никого из стоявших вокруг, и что решал улей, когда их не было, занимало их не больше, чем прошлогодний дождь.
— Я не понимаю, — сказал Тёрн. — Зачем выбирать, куда лететь, если мы никуда не летим?
— Как зачем? — удивился сосед. — Чтобы решить.
— Раньше летали.
Это сказали у Тёрна за спиной, негромко и ни к кому не обращаясь. Он обернулся. Мимо, к летку, шла старая сборщица с изорванными крыльями, та самая, с ивой. Она шла своим тяжёлым шагом, глядя перед собой, и, кажется, сама не заметила, что сказала это вслух.
— Когда? — крикнул он. — Когда летали? Почему перестали?
Она не обернулась. Может быть, не расслышала. Ей уступили проход, и внизу, у летка, на миг потемнело и посветлело снова.
Следствие явилось к вечеру, и Тёрн не сразу понял, что это следствие.
В детской, в дальнем конце, у самой кромки, где висели особые ячейки, было людно. Он пошёл туда по старой памяти: это был его ряд, от третьей балки до кромки. Большие ячейки, которые при нём заливали молочком по края, стояли вскрытые. Вскрыты они были не снизу, откуда выходят, а сбоку. Возле них работали кормилицы и строители, много, споро, без суеты, так, как работают на разборке старого сота. Внутри уже никого не было.
Он стоял и смотрел и довольно долго не позволял себе понять, куда девались те, кто был внутри.
— Так остаёмся же, — объяснила кормилица, которую он спросил. Она не отрывалась от дела, и голос у неё был самый обыкновенный, озабоченный, вечерний. — Раз не делимся, вторая Королева ни к чему. А их десяток. Куда их? Так оно добрее. Так заведено.
— Кто велел?
— Никто не велел. — Она даже остановилась, до того странен был вопрос. — Улей решил. Ты же сам на Сходе стоял.
Он стоял. Он хотел сказать, что решал не это, что он вообще ничего не решал, что его спрашивали про дупло и расщелину, а о тех, кто лежит в больших ячейках, никто и слова не станцевал. Но он вспомнил вкус капли и промолчал. Капля была сладкая, и он её взял.
Это были те самые, что плавали в молочке. Те, перед которыми должны были расступаться. Их выкормили лучше всех в улье, про запас, на случай, и когда случай отменили, их отменили вместе с ним, и отменили те же кормилицы, что ещё утром носили им молочко.
Клевера он нашёл у кладовой. Клевер был тих, что случалось с ним редко.
— Я видел, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Я мимо шёл. — Он помолчал. — Жалко. Они тёплые были, помнишь? Но, Тёрн, ведь правда, куда их? Улей же решил. Мы же сами решили. Значит, надо.
— Мы решали, куда лететь.
— Ну да. И решили остаться. А раз остаться, то… — Клевер поискал, чем кончить, не нашёл и посмотрел на Тёрна почти умоляюще. — Оно ведь одно из другого, да? Не может же быть, чтобы улей решил неправильно. Нас же вон сколько.
Тёрн не ответил. Он смотрел, как от кромки идут строители. Воск от больших ячеек, толстый, щедрый, вылепленный когда-то без счёта, они несли бережно, комок к комку, ничего не роняя. В дальнем конце улья уже тянули новый сот, под мёд, которого этим летом ждали много.
— Хороший воск, — сказал один, проходя. — Пойдёт в дело.
Глава 8. Большие
Дом, в котором просыпается Ива, велик, тёмен и тесно населён. Он одет в бумагу, слой на слой, серое на буром, того же цвета, что труха вокруг, и висит под своим выступом большой серой каплей, так что от проёма видна одна темнота, и осы вылетают из неё по одной, будто их рождает само дерево. Соты идут в нём в два яруса, и в нижнем ячеек столько, что у Ивы нет для этого числа. Свет сюда не заходит. Он стоит далеко, у входа, бледным кругом, и идти к нему приходится через весь дом, мимо спящих, мимо строящих, мимо тех, кто не поднимает головы от работы. Спят здесь вповалку, кто где, и запах у всех один, сухой, бумажный, родной, так что, просыпаясь, не сразу понимаешь, где кончаешься ты сама и где начинаются остальные.
Новые осы большие, и к этому Ива никак не может привыкнуть. Каждая следующая выходит из ячейки крупнее предыдущей, а Ива остаётся прежней. Они широкие, сильные, длиннокрылые, сот под ними покачивается, а под Ивой нет, и красота у них спокойная, выкормленная досыта с первого дня. Ива смотрит на эту красоту с гордостью, потому что знает, из чего она сделана: из её мух, из её гусениц, из тяжёлой дороги над ручьём, из всего, что она приносит и отдаёт. Знает она и то, отчего маленькая она сама. Ей сказано об этом с самого начала: кто выходит в холода, тот выходит маленьким и проворным. Сказано это как похвала, и Ива носит эти слова как похвалу, хотя среди больших делать это день ото дня труднее.
Из первых, маленьких, в доме она одна. Тех, что выходят вслед за ней из старого сота, здесь нет: одна не возвращается с поляны в ветреный день, другая после дождя, и про остальных известно не больше. В гнезде о таком не говорят. Не вернувшуюся не ждут и не называют, её работу молча разбирают между собой, и к вечеру в работе нет прорехи. Ива берёт свою долю, как все, а их самих не отпускает: в ней они есть все, мокрые, сонные, перепуганные светом, и всех до одной мать встречает своим «ну, здравствуй».
У каждой своё дерево: Ольха, Осина, Берёза, две Сосны, которых все путают. Имена даёт уже не мать, а та, кто стоит рядом, когда новенькая тянет свою первую полосу, и чаще всего это Ива: новенькие, ещё не обсохшие, держатся поближе к ней, потому что она маленькая и с ней не страшно. Она стоит над каждой, пока та ведёт кромку, и говорит примерно одно и то же: что полоса кривая, что первая ни у кого не выходит лучше и что дерево зато хорошее. Говорит она это хрипловатым, не своим голосом и не задумывается, откуда он у неё.
Ель выходит из ячейки в ветреный день и обсыхает так быстро, будто ей некогда. Первый комок, который ей достаётся, остро пахнет смолой, и полоса из него ложится ровная, с первого раза, от начала до конца. Ива стоит рядом с заготовленным утешением, и утешать оказывается некого.
— Значит, Ель, — говорит она вместо этого. — По дереву. Твоё пахнет смолой и не гнётся.
— Годится, — решает та, примеряя слово, и видно, что имя, в котором есть «не гнётся», ей по душе. — А тебя по какому дереву? И ты что же, тоже из сегодняшних?
Насмешки в вопросе нет. Ель видит перед собой осу вдвое меньше себя и делает из этого единственный вывод, какой можно сделать, доверяя одним глазам. Ива называет своё дерево, а на второй вопрос только качает головой, и Ель не переспрашивает: у ос не принято расспрашивать о том, чего не видно. Её уже тянет к выходу, к бледному кругу.
С первой же охоты она приносит добычу, какой Иве не поднять, и несёт её легко, высоко, не задевая травы. Гнездо сбегается смотреть. Никто не проверяет, целы ли у охотницы крылья, никто не бросает ради неё работу на середине; её просто обступают и гудят, и Ель стоит посреди этого гудения, большая и спокойная, и принимает его как должное. Ива гудит вместе со всеми, и радость её настоящая. А то маленькое и острое, что шевелится рядом с радостью, она предпочитает не разглядывать.
Мать живёт наверху, под самым выступом, на котором висит дом. К ней надо подниматься через оба яруса, туда, где тише и теплее всего и где висит самый старый сот, маленький, тёмный от множества ног. Он выше всех остальных, и весь дом вырастает из него. Мать занята единственным делом, которого, кроме неё, в гнезде не делает никто: она идёт от ячейки к ячейке и в каждой оставляет по яйцу, и дело это не терпит перерывов, потому что гнездо растёт быстрее, чем она успевает ходить. Крылья сложены у неё на спине плотно и аккуратно, и Ива, поднимаясь сюда, всякий раз смотрит на них первым делом и всякий раз ни о чём не спрашивает.
Она несёт матери сладкое с поляны, с цветка: не ту каплю, которой платят за муху, а другую, которую берут сами и которой в гнезде не видит никто, кроме летающих.
— Это ты, Ива, — говорит мать, не оборачиваясь: шаги Ивы, лёгкие и частые, в гнезде ни с чьими не спутать. — Подойди ближе, дай на тебя посмотреть. Ты у меня единственная, кого приходится высматривать.
Она принимает каплю и некоторое время молчит, разбирая вкус.
— Поляна за ручьём, — говорит она наконец. — Одуванчик в цвету, и день, судя по густоте, тёплый. Мне теперь приносят лес по капле, и, знаешь, отсюда его видно даже лучше, чем с крыла: с крыла видишь одну поляну, а здесь они сходятся все разом. Гнездо растёт правильно, Ива, пока каждая занята своим и не заглядывается на чужое дело.
Она говорит это без грусти, потому что для неё это порядок вещей, и видно, что ничего другого у неё и нет. Есть этот сот, эти ячейки одна за другой, это дело, не терпящее перерывов. Мать вся здесь, целиком, и спящие внизу целиком здесь, и Ель вся в своей охоте.
А в Иве есть ещё одно гнездо. Оно не вокруг, оно внутри, и оно ничуть не менее настоящее, чем это. В нём пять ячеек на одной ножке, и его качает ветром. В нём холод выходит из углов, и мать дрожит над сотом всю ночь напролёт, и бок у неё горячий, и она чуть сдвигается, уступая Иве место у этого бока. В нём мать протягивает ей кусок добычи и говорит: погоди, не ешь. В нём мать уходит в свет, и свет забирает её, и неизвестно, отдаёт ли. Там мать летает, летает не переставая, весь день, пока есть свет, и возвращается с добычей, и, полагая, что на неё не смотрят, приникает к стене и недолго стоит неподвижно.
— Есть гнездо, в котором всего пять ячеек, — говорит Ива, и говорит осторожно, потому что вслух это звучит в первый раз. — В нём ты охотишься одна на всех и одна строишь, а ночью греешь четверых, и я рядом, у твоего бока, и ты говоришь, что греть вдвоём — это роскошь.
Мать замедляет шаг. Она поворачивает голову и смотрит на Иву долго и внимательно, и видно, как что-то в ней ищет дорогу к этим словам и не находит.
— Пять ячеек, — повторяет она, будто пробует на вес. — Гнездо не оглядывается, Ива, в этом его сила. В нём есть то, что есть: два яруса, полсотни ртов и ты, лучшая моя охотница. Если в тебе помещается ещё и то, чего здесь нет, носи, раз не тяжело. Только не ищи его у меня: я занята тем, что передо мной, и тебе советую то же.
Но, уже отворачиваясь к следующей ячейке, мать чуть сдвигается, и рядом с ней освобождается место, небольшое, ровно на одну маленькую осу. Сама она этого не замечает. Ива замечает: в том гнезде, которое у неё внутри, мать сдвигается точно так же, и место это её. Слов у матери для этого нет, и они ей не нужны.
У самой ножки, в основании старого сота, под наплывами новой бумаги, есть полоса, толстая с одного конца, рваная с другого и бугристая по всей длине. Ива находит её на ощупь. Полоса держит; на ней висит весь дом, оба яруса и все большие, и ни одна из них об этом не знает. Она всё ещё горчит, совсем слабо, и пахнет водой.
На обратном пути, где-то между верхним ярусом и нижним, её нагоняет Ель, которой тоже не терпится к выходу, и некоторое время они идут рядом, большая и маленькая, так что со стороны это, должно быть, выглядит, будто старшая ведёт младшую, и только неясно, кто из них старшая.
— Хорошо устроена наша мать, — замечает Ель на ходу, без зависти и без зла, просто потому, что всегда говорит то, что видит. — В тепле, в тишине, и всё ей несут наверх. Мне такое не по характеру, мне подавай поляну, но устроено хорошо.
— Она охотница, — говорит Ива. — Лучшая в этом лесу. Она одна кормит четверых и одна строит, а ночью греет, и края крыльев у неё стёрты от этого до бахромы.
Ель сбивается с шага.
— Ты о ком? Мать не вылетает, ты только что от неё и сама это видишь.
— Я вижу и другое.
— Где? — спрашивает Ель.
И тут Ива останавливается, потому что ответа у неё нет. Не здесь: здесь два яруса и полсотни ос. Не сейчас: сейчас мать наверху, идёт от ячейки к ячейке. А для того места, где мать летает, у неё есть только слово «есть», то самое, каким говорят про сот под ногами. Она ищет другое. Она перебирает всё, что у неё имеется, и всё, что у неё имеется, говорит про то, что вокруг. Про то, что внутри, у ос не говорят; чего не видно, того нет.
— Во мне, — говорит она.
Ель смотрит на неё сверху вниз, и в её взгляде одна забота, забота большой и сильной о маленькой.
— Послушай меня, — говорит она. — Ты летаешь больше нас всех, а ешь меньше всех, это и без расспросов видно. От голода и от усталости чего только не покажется. Сегодняшнее сладкое не неси наверх, а съешь сама: сытой голове такое не мерещится.
И идёт дальше, довольная своим советом.
Выход из дома внизу, под нижним ярусом, и к проёму оттуда поднимаются по стене дупла. У проёма тесно, вылетают по одной. Ива дожидается своей очереди, выбирается на край, в бледный круг, и свет бьёт по глазам, и на один вдох всё внутри обрывается.
Сзади нарастает гул, низкий и сильный, с запахом смолы. Что-то большое проходит над ней, почти сквозь неё, край длинного крыла чиркает её по голове, и Ель уже в свету, уже далеко, прямая, быстрая, и не оглядывается. Она не толкает Иву: чтобы толкнуть, надо заметить.
Глава 9. Ящики
— Летать будем! — сообщал Клевер каждому, кто проходил мимо, включая стражей. — Сегодня! Мы с ним! Первый раз!
Стражи, не поворачивая голов, дали понять, что потрясены.
Тёрн стоял рядом, у самой белой полосы, которую столько дней обходил стороной. Сегодня она была дорогой. Выходили в полдень, гурьбой, все, кому вышел срок. Порядок был старый и простой: выйти, подняться, повисеть перед летком, хорошенько посмотреть на то место, откуда вышел, и вернуться. Далеко не залетать. Это называлось облёт, и, как всё в улье, этому никто не учил: считалось, что крылья знают сами.
Тёрн ступил на порог, и света не стало.
Вернее, что не стало именно света, он понял позже; тогда ему показалось, что не стало всего остального. То, что он знал под именем света, белая полоса, ровная, с резкими краями, было, как выяснилось, дырой в заборе, через которую он подглядывал. Теперь забор убрали. Свет был всюду, сверху, снизу, с боков, он не лежал, а стоял, не имел ни краёв, ни меры, и в нём не было ни одной стены, за которую можно было бы подержаться взглядом. Улей, в котором всякой вещи было отведено место, размер и число, выпустил его туда, где ничему не было отведено ничего.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

