Читать книгу Воск и Бумага (Виталий Чардымов) онлайн бесплатно на Bookz
Воск и Бумага
Воск и Бумага
Оценить:

4

Полная версия:

Воск и Бумага

Виталий Чардымов

Воск и Бумага

Часть первая. Весна

Глава 1. Ячейка

Темнота была тёплая.

Она обступала его со всех сторон, вплотную, и приходилась ему точно по мерке. Пахла она так, как потом будет пахнуть для него всё хорошее на свете: воском, хлебом и чьим-то терпеливым дыханием. Сверху у темноты имелась крышка, тонкая, чуть прогибавшаяся, если упереться в неё лбом. Он не знал, что её положено прогрызть. Он начал грызть потому, что она оказалась перед ним, а других занятий ему пока не предложили.

Воск уступал неохотно, с тем вежливым упорством, с каким уступает всякая дверь, запертая для твоего же блага. За стенкой, слева, кто-то занимался тем же самым, только громче, веселее и, судя по звуку, бестолковее: там грызли, потом замирали, словно прислушивались к собственной работе, находили её превосходной и принимались снова. Он стал грызть в лад. Так у него завёлся товарищ, раньше, чем завёлся свет.

Света, впрочем, не оказалось и потом. Когда край крышки наконец отошёл и он выставил наружу голову, снаружи было так же темно, как внутри, только гораздо просторнее. Темнота гудела. Она была густо населена: по ней шли, её перебегали наискось, в ней сталкивались, наскоро ощупывали друг друга усиками и расходились пчёлы, тысячи пчёл, и у каждой было дело. Это был улей, и улей был занят. Никто не остановился поглядеть на новорождённого. Одна, пробегая, тронула его на ходу усиком по лбу, как трогают крышку на ячейке, цела ли, и побежала дальше, и он понял, что принят. Куда именно, ему не сообщили.

Слева с хрустом отвалилась соседняя крышка, и из ячейки вывалилось, иначе не скажешь, нечто мокрое, взъерошенное и чрезвычайно собою довольное.

— Слыхал? — сказало оно. — Это я сам!

— Слыхал, — ответил он. — Ты очень громко сам.

Мокрое существо обдумало это, не нашло ничего обидного и засмеялось. Смеялось оно всем телом, от усиков до кончиков крыльев, и было ясно, что мир, в который оно только что выбралось, ему уже нравится, целиком и заранее, включая те его части, которых оно ещё не видело.

Тут на них набежала кормилица, озабоченная, из тех, что всегда опаздывают сразу в три места.

— Двое, — сказала она, не то им, не то себе. — Так. На чём мы остановились? — Она пошевелила усиками, припоминая. — Донник был, люцерна была… Клевер. Ты Клевер. А ты, стало быть, следующий: Тёрн. Запомнили? Вот и хорошо, больше не понадобится. Уборщики, за мной!

И побежала, не оглядываясь, в полной уверенности, что за ней бегут.

Они побежали.

— А что мы будем убирать? — спросил на бегу Клевер, которому всё было интересно.

— То, откуда вышли, — бросила кормилица. — Порядок такой.

Бежать пришлось недалеко и, как вскоре выяснилось, по кругу. Кормилица, занятая в уме своими тремя местами, провела их через весь сот: мимо кладовых, откуда тянуло кислым хлебом и где кто-то невидимый, сопя, что-то утрамбовывал; мимо детской, где было жарко и стояла та особенная тишина, какая бывает только там, где спит очень много маленьких; мимо длинного ряда запечатанных ячеек, за крышками которых скреблись, каждый в своей, такие же, как они, только ещё не знавшие об этом. И вывела точнёхонько к тем двум пустым ячейкам, из которых они только что вылезли.

— Вот, — сказала она с некоторым удивлением, словно ячейки сами забежали вперёд. — Отсюда и начнёте. Крышку убрать, что от неё осталось. Рубашку со стенок снять всю, до нитки. Дно вычистить. Приду, проверю.

Она не пришла никогда. Тёрн потом долго ещё узнавал её в темноте по торопливому шагу и всякий раз готовился отчитаться, и всякий раз она пробегала мимо, опаздывая. Куда она так и не успела, он не узнал.

Рубашка была его собственная. Она выстилала стенки тонкой, чуть липкой плёнкой, сохранившей в точности его очертания, и сдирать её было странно: выходило, что ему велели убрать за собой самого себя, прежнего, и оставить всё так, будто его тут не было. Он начал от края и пошёл по кругу, виток за витком, ничего не пропуская. Ему понравилось, что у работы есть порядок и что порядок этот можно найти самому, если не торопиться.

За стенкой работал Клевер. Клевер работал вслух.

— Ого, — доносилось оттуда. — А это что? Это тоже я? Сколько же меня было! — Возня, треск. — Слушай, а у тебя тоже не отдирается? — Пауза. — Всё. Отодралась.

Мимо ячеек шли. Никто не заглядывал, никто не спрашивал, как подвигается, и было в этом равнодушии что-то даже лестное: стало быть, в них не сомневались. Раз только кто-то большой, гружёный, протискиваясь по узкому проходу с ношей, бросил на ходу:

— Уборщик, посторонись!

Посторонились оба, и Тёрн, и высунувшийся на голос Клевер. Гружёный прошёл между ними, так и не заметив, что уборщиков двое, потому что слово было одно.

— Тёрн, — сказал Клевер, когда шаги стихли. Он сказал это не для того, чтобы позвать, а на пробу, как пробуют на зуб. — Тёрн. Колючее какое-то. А я, значит, Клевер. Клевер, это, по-моему, что-то мягкое. Как думаешь, мягкое?

— Не знаю. Я ни того ни другого не видел.

— И я не видел! — обрадовался Клевер, радовавшийся всякому совпадению. — Она сказала, больше не понадобится. А мне нравится. Я тебя так и буду звать, можно? А то что «уборщик»: и я уборщик, и ты уборщик, и вон тот, наверное, тоже. Запутаемся.

Тёрн подумал, что запутаться тут как раз невозможно и что в этом, по-видимому, весь замысел. Но сказал:

— Можно.

Свою ячейку он закончил первым. Стенки под усиком стали гладкие, дно чистое, шесть углов, он проверил каждый, и ни в одном ничего. Он посидел внутри, привыкая к мысли, что сделал что-то от начала до конца, и полез к Клеверу.

У Клевера рубашка была снята клочьями, в двух углах её не тронули вовсе, а посреди этого разорения сидел сам Клевер и сиял.

— Красота? — спросил он.

Тёрн молча влез и занялся ближним углом. Клевер нисколько не обиделся. Он пристроился рядом, стал помогать, то есть мешать, и, не успев начать, уже рассказывал, что в детской, когда они пробегали, кто-то, честное слово, ему улыбнулся, хотя Тёрн точно знал, что улыбаться там было некому и нечем.

Они возились вдвоём в одной ячейке, толкаясь локтями, когда это случилось.

Сначала переменился гул. Он не стих, а как-то выровнялся, точно тысячи ног, до того шедших вразнобой, на несколько шагов попали в ногу. Потом по соту, откуда-то из глубины, прошло что-то вроде медленного вздоха. Запах, всё время стоявший ровно, поднялся, как поднимается вода, дошёл до них, подержал и отпустил. Те, что бежали, пошли шагом. Двое, сцепившиеся из-за чего-то у кладовой, расцепились и, кажется, тут же забыли, из-за чего. Клевер перестал возиться, поднял голову, и всё его не просохшее ещё лицо разгладилось.

— Хорошо-то как, — сказал он тихо.

— Что хорошо?

— Не знаю. Всё. — Он подумал. — Что мы тут. Что все тут.

Мимо, уже обыкновенным шагом, шла строительница, вся в белых крошках свежего воска.

— Королева прошла, — сказала она, ни к кому не обращаясь, с тем покойным удовлетворением, с каким говорят о погоде, которая наконец установилась.

Тёрн высунулся из ячейки.

— Где?

— Везде, — сказала строительница, подумав. — Она когда проходит, то проходит сразу везде.

— А вы её видели?

Строительница остановилась и повернула к нему голову. Она смотрела без раздражения, скорее с любопытством, будто он спросил, мокрая ли вода.

— Кто ж её видит, уборщик, — сказала она беззлобно. — Её не видят. Её чувствуют.

Тёрн потянул воздух усиками. Запах был прежний: ровный, сладковатый, ничей. Он подождал, не разгладится ли что-нибудь и у него внутри, как у Клевера. Было тепло. Было, пожалуй, уютно. Он решил, что это оно и есть, а радоваться как следует он, должно быть, просто ещё не научился. И вернулся в свой угол.

Когда с Клеверовой ячейкой было покончено, он пошёл взглянуть напоследок на собственную. Не потому, что сомневался. Для порядка.

В ячейке, которую он только что вычистил до последнего угла, стояло яйцо.

Оно было маленькое, белое, чуть изогнутое и держалось прямо, приклеенное одним концом к самому дну, к тому месту, над которым он трудился дольше всего. Минуту назад его здесь не было. Теперь оно было, и стояло так спокойно, с таким правом, точно ячейку готовили именно для него, а Тёрн состоял при этом чем-то вроде метлы.

Он понял, где именно прошла Королева. В трёх шагах у него за спиной, пока он выскребал чужой угол.

— О! — сказал Клевер, заглядывая ему через плечо. — Уже! Смотри, какое ладное.

— Я её только что вычистил, — сказал Тёрн.

— Ну да. Хорошо вычистил, вот и положили.

— Я не о том. — Он поискал слова. Это было трудно: слов у него было ещё немного, а таких, какие требовались, не было вовсе. — Зачем я её чистил, если в неё тут же положат другого? Я из неё вышел. Я за собой убрал. Выходит, я убирал не за собой, а для него. А он вырастет, вылезет, уберёт за собой, и опять не за собой, а для следующего. И тот. Зачем?

Клевер смотрел на него с изумлением, в котором не было ни тени сомнения.

— Так затем и чистить, — сказал Клевер. — Чтобы положили!

Возразить на это было нечего. Тёрн и не возразил. Он только подумал, что ответ безупречен, а вопрос при этом остался ровно там, где был.

Глава 2. Пять ячеек

Первое, что достаётся ей от мира, это свет, и достаётся он ей сразу весь, без предупреждения и без меры. Он стоит в круглом проёме высоко над головой, серый с одного края и жёлтый с другого, и в нём медленно, с достоинством, поворачиваются пылинки. Она смотрит на них так, как смотрят на первое в жизни зрелище. В дупле сыро, пахнет прелым деревом и грибом; ей холодно, крылья ещё не расправлены, и всё это вместе очень похоже на несчастье, только сравнить ей пока не с чем.

Она оса, хотя сказать ей об этом некому. Гнездо, в котором она появляется на свет, состоит из пяти бумажных ячеек на одной ножке, подвешенных в глубине старого дупла, под выступом трухлявой древесины, и больше в нём нет ничего: ни стен, ни запасов, ни души. Оно серое, как всё в этом дупле, и от проёма его не видно: выступ закрывает его сверху, и тот, кто заглядывает снаружи, видит темноту, труху и больше ничего. Четыре ячейки заняты, и от них идёт слабое живое тепло, единственное в этом доме. Пятая, с рваным краем, её собственная. Дом так мал и держится так ненадёжно, что покачивается, когда снаружи проходит ветер.

Мать возвращается с охоты. Это крупная оса в таких же, как у новорождённой, чёрных и жёлтых полосах, с обтрёпанными крыльями и старой вмятиной на боку, и по тому, как она, не глядя по сторонам, обходит ячейки и делит принесённое на четыре доли, видно, что делить ей привычно и что всякий раз ей не хватает. У пятой ячейки она останавливается, находит её пустой и только тогда замечает ту, что стоит рядом.

— Ну, здравствуй, — говорит мать. Голос у неё хриплый от ветра, и усталости в нём столько, что для удивления почти не остаётся места. — Ростом ты невелика, да весной у нас крупных и не бывает: кто выходит в холода, тот выходит маленьким и проворным, а мне сейчас нужна именно такая. Обсыхай, не торопись. Работа здесь терпеливая, она никуда не уходит.

Она оглядывает новорождённую внимательно, как оглядывают не подарок, а подмогу, и, кажется, остаётся довольна.

— Всю эту весну у меня в собеседниках одни ячейки, — прибавляет она. — Слушают они прекрасно, но возразить не умеют, а без возражений разговор не тот. Две осы — это уже гнездо. Считай, что ты меня с этим поздравляешь.

И улетает, потому что четверо голодных не ждут, пока двое беседуют.

Одна, без матери, новорождённая делает открытие, слишком большое для такой маленькой: тот, кто уходит, может и не вернуться. Летать она ещё не умеет и потому понимает дело по-своему. Ей кажется, что мать не улетает, а что её забирает свет, как забирает он пылинки, и что отдавать он никому ничего не обязан. В четырёх ячейках между тем просят есть, тонко и настойчиво, и дать им нечего. Она стоит над ними, не сводя глаз с проёма, и ждёт, ещё не зная, что оттуда возвращаются.

Свет возвращает мать, и возвращает с добычей.

С этой добычи и начинается первый урок, самый трудный из всех, какие есть у ос, и потому его не откладывают. Мать отделяет кусок и протягивает его младшей, и голод, с которым та появляется на свет и которому ещё не знает имени, узнаёт эту еду мгновенно, раньше, чем успевает подумать голова, и требует её целиком и сейчас же.

— Погоди, не ешь, — говорит мать спокойно и без строгости: порядок этот старше их обеих, и сердиться тут не на что. — Знаю, что хочется. Только это не нам с тобой, это им. Они пока умеют одно, просить, и кроме нас двоих просить им некого. Мы с тобой носим, они едят, и нам за это причитается другое, сладкое, которое стоит и голода, и дороги.

И младшая, у которой во всём мире нет пока ничего, кроме этого куска, наклоняется над ближней ячейкой и отдаёт его тому, кто просит. Выясняется, что это возможно. Голод от этого никуда не уходит, но в нём что-то меняется: он перестаёт быть обидой и становится работой, и с этим различием, найденным в первый же день, уже можно жить.

Бумагу в этом доме делают из старого дерева и собственного терпения. Мать показывает один раз: серый комок, прижатый к кромке, превращается у неё в тонкую ровную полосу, полоса на глазах светлеет, подсыхая, и стенка делается выше ровно на одну полосу.

— Ещё три таких, и это шестая ячейка, — говорит она, не отрываясь от работы. — Когда строишь, ни о чём не думаешь, кроме кромки, и, по-моему, ничто на свете не приводит мысли в такой порядок. Очень советую. А дерево бери серое, мёртвое, одного цвета с дуплом: хорошее гнездо то, мимо которого проходят.

Второй комок достаётся младшей. У неё полоса выходит толстой с одного конца, рваной с другого и бугристой по всей длине, и она смотрит на свою работу с тем отчаянием, на какое способны только новички и только в первый день.

— Кривая, — соглашается мать, рассматривая. — Погляди в самое основание: там такая же, и на ней висит весь дом. А дерево хорошее: это ива, от ручья. Горчит и пахнет водой, зато мягкая, с неё и начинают.

Слово сказано о дереве. Но в гнезде, где живых всего двое, слову некуда деться: оно остаётся на той, кто стоит ближе, и становится именем. Ива пробует его про себя. Оно горчит и пахнет водой, как ему и положено, и оно ей нравится.

К вечеру свет в проёме желтеет, потом рыжеет, потом из него уходит всякий цвет, и тогда из углов дупла выходит холод, который весь день сидит там и ждёт. Весенняя ночь в лесу слишком велика для дома из пяти бумажных ячеек. Холод поднимается снизу, от трухи на дне, и Ива замечает, что ноги слушаются её всё хуже и что мысли делаются такими же медленными, как ноги. Это страшно, потому что поделать с этим она ничего не может: холод забирает её понемногу, начиная с краёв.

— Ива, — зовёт мать из темноты. — Иди сюда, под бок, и поскорее: холод у нас проворный.

Сама она спать не ложится. Она устраивается над сотом так, чтобы накрыть собой все пять ячеек и шестую, недостроенную, и начинает дрожать, мелко, ровно, и конца этой дрожи не видно.

— Не пугайся, это не от холода, — говорит мать. — Это я грею. Дрожишь нарочно, изо всех сил, будто летишь, только не трогаясь с места, и делается тепло, и тебе, и тем, кто под тобой. Дети у нас, видишь ли, растут только в тепле, а другого тепла, кроме меня, в этом доме нет. Попробуй сама, это нетрудно. Трудно не перестать.

Ива прижимается к её боку. Бок горячий. Она пробует сама. Получается слабо и ненадолго, она быстро устаёт и пробует снова, и в одну из попыток с изумлением обнаруживает в себе собственное тепло, первое в жизни, сделанное ею самой, а не полученное от кого-то.

— Ну вот, — говорит мать негромко, и слышно, что она довольна. — Теперь нас греют двое. Ты не представляешь, какая это роскошь.

И, не прерывая работы, чуть сдвигается, уступая ей больше места.

Так проходит ночь: двое греют четверых. Снаружи, за корой, шумит и скрипит ветвями большой тёмный лес, которому нет до них никакого дела, а посреди этого холода держится маленькое круглое тепло, и Ива лежит в самой его середине, и голод, не отпускающий её с рождения, впервые молчит. Эта ночь остаётся в ней вся, с холодом, с горячим материнским боком, со скрипом веток за корой. Осы отпускают ночь вместе с темнотой, легко и без остатка. Ива свою не отпускает.

Утром в проёме опять проступает серое. Мать расправляет затёкшее тело, приводит себя в порядок с тщательностью, которая не изменяет ей даже после бессонной ночи, и осматривает хозяйство: ячейки, стенку, обе полосы, ровную и кривую, причём на кривой её взгляд задерживается не дольше, чем на ровной.

— Присмотри тут за ними, — говорит она. — Дом на тебе.

И свет снова забирает её, но теперь это уже не так страшно: теперь известно, что он возвращает.

Ива поднимается следом, по стене дупла, до самого края, и выглядывает наружу. Снаружи всего слишком много. Там нет стен; там зелёное, которое движется всё сразу, шумит и блестит, и от этого кружится голова и хочется назад, в тесноту. А через всё это, уменьшаясь, летит мать: сперва это ещё мать, потом тёмная точка, потом и точки нет.

Вот, значит, как это делается. У Ивы на спине что-то отзывается само, без спроса, и, оглядываясь, она видит, что крылья у неё сухие. Они уже не лежат вдоль спины мокрыми лоскутами, а стоят над ней, лёгкие и прозрачные, и ветер из проёма трогает их, и они отвечают ему тонким сухим звоном.

Глава 3. Корм

Уборщиками они пробыли недолго.

Никто их не повышал, не вызывал и ничего им не объявлял. Просто однажды утром Тёрн обнаружил, что пустые чужие ячейки его больше не занимают, а самого его тянет совсем в другую сторону. Он решил, что заболел. Оказалось, что вырос. В улье должность не получали, должность росла внутри, как растёт зуб, и когда вырастала, ноги сами несли тебя туда, где она требовалась.

Ноги принесли его в детскую. У входа он столкнулся с Клевером, которого принесло туда же и который был этим обстоятельством совершенно счастлив.

— И у тебя? — закричал Клевер шёпотом, потому что в детской не кричали. — И у меня! С утра! Я думал, я испортился!

В детской было жарко и тихо. Соты здесь стояли открытые, без крышек, и в каждой ячейке, на дне, свернувшись белой запятой, лежал кто-то маленький и ничего не делал, только ел, спал и рос. Их были тысячи, и от них шло ровное тепло. Между рядами, не останавливаясь, двигались кормилицы: наклон, заглянуть, покормить, дальше; наклон, заглянуть, покормить, дальше. Они двигались без окрика и без спешки, и было ясно, что двигаются они так давно и что, если их не остановить, не остановятся никогда.

Старшая по детской, сухая, строгая, объяснила порядок один раз и повторять не собиралась.

— Рядам простой хлеб. Всем. Размять с мёдом, развести, не густо. Заглядывать в каждую. Голодных не оставлять, сытых не перекармливать. Молочко рядам не давать: молочко несёшь мимо, к кромке. Перепутаешь, и в ряду вырастет не рабочая. Ясно?

— А что у кромки? — Клевер показал усиком в дальний конец сота.

Там, у самой кромки, где соты кончались и начиналась пустота, висели ячейки, не похожие на остальные. Их было немного, с десяток. Они были вдвое больше обычных и смотрели не вбок, как всё в улье, а вниз, и стенки у них были толстые, бугристые, вылепленные щедро, без счёта. Возле них толклось втрое больше кормилиц, чем где-либо, и кормилицы эти не бежали дальше, а задерживались, заглядывали, возвращались.

— Это особые, — сказала старшая, и голос у неё из казённого сделался торжественным. — Этим молочко. Одно молочко, с первого дня до последнего. Сколько влезет и ещё сверху. Чтоб плавали.

— Почему?

— Потому что из них выходят королевы.

— А почему из них выходят королевы?

— Потому что их так кормят.

Тёрн подождал, не добавит ли она чего-нибудь. Она не добавила. Она считала, что ответила, и, надо признать, ответила дважды.

— А яйцо, — спросил он. — Яйцо там другое?

— Яйцо как яйцо.

— Такое же, как в простых?

— Уборщик, — сказала старшая и тут же поправилась, потому что порядок был ей дороже раздражения: — Кормилица. Ты детей кормить пришёл или меня расспрашивать? Клянусь короной, из таких любопытных толку не выходит. Ряд от третьей балки до кромки твой. Пошёл.

Работа была лёгкая, и в этом была её главная трудность. Наклон, заглянуть, покормить, дальше. В каждой ячейке его ждали с таким безоговорочным доверием, что не покормить было невозможно. Кормить было приятно, как приятно всякое дело, для которого ты, по-видимому, и устроен. К середине ряда он перестал думать. К концу ряда он обнаружил, что не думал, и это ему не понравилось.

Клевер в соседнем ряду разговаривал.

— Ну-ну-ну, — доносилось оттуда. — Кто у нас голодный? Ты у нас голодный. А ты? И ты голодный. Все голодные. Тёрн! Они тёплые! Ты потрогай, какие они тёплые!

— Я трогаю.

— Нет, ты не так трогаешь. Ты трогаешь, как будто проверяешь. А ты просто потрогай.

О Королеве в детской говорили много и охотно, как говорят о том, чего не видели. Говорили, что она вдвое длиннее любого из них. Что ходит она медленно и что перед ней расступаются сами, не глядя, как расступается толпа перед тем, у кого есть право. Что при ней всегда свита, которая кормит её, чистит и не даёт ей коснуться ногой грязного. И что на спине у неё корона.

— Какая? — спросил Клевер.

— Яркая, — сказала молодая кормилица из соседнего ряда, сама вчерашняя уборщица. — Такая яркая, что её и в темноте видно.

— А ты видела? — спросил Тёрн.

— Мне говорила та, которой говорила та, которая видела.

Этого Клеверу хватило с избытком. Тёрну этого не хватило, но он заметил, что короной здесь клянутся решительно все и решительно по любому поводу: клянусь короной, он опять перепутал ряд; клянусь короной, хлеб сегодня кислый. Вещь, которой никто не видел, держала на себе всю здешнюю речь, как держит на себе сот невидимая в темноте балка.

На другой день, с утра, он дошёл до ячейки, в которой накануне лежало яйцо. Теперь на дне, слишком для неё просторном, лежала запятая, такая крошечная, что он не сразу её разглядел. Её ещё ни разу не кормили.

Он положил ей хлеб, размятый с мёдом, разведённый, не густо, как было велено. Это был первый корм в её жизни.

Запятая взяла. Она не знала, что бывает другое, и у неё не было способа об этом спросить. Она взяла и стала ждать следующей порции.

Вот и всё, подумал Тёрн. Он стоял над ячейкой и пытался понять, что именно он сейчас сделал. Минуту назад перед ним лежало нечто, из чего могло выйти что угодно. Теперь перед ним лежала будущая уборщица, потом кормилица, потом кто там бывает дальше: такая же, как он. А в десяти шагах отсюда, у кромки, куда он нёс мимо неё своё молочко, такую же точно запятую, из такого же точно яйца, в это самое время заливали по самые края, и из неё выйдет та, перед которой расступаются.

Значит, решает корм.

Он пошёл дальше по ряду, наклон, заглянуть, покормить, и на четвёртой ячейке остановился, потому что мысль оказалась неверной, и неверной как-то обидно, у самого основания.

Корм ничего не решает. Корм лежит, где положили. Решает тот, кто кладёт.

А кладёт он.

Он вернулся к той ячейке и посмотрел на запятую ещё раз, уже как на собственную работу. Это он, Тёрн, только что сделал из неё рабочую. Не Королева, которой он не видел. Не старшая по детской, которая как раз распекала кого-то в дальнем углу. Он.

Но он ведь ничего не решал. Ему сказали.

Он дождался, пока старшая освободится, и подошёл.

— Я про особых, — сказал он. — Кто решает, которым быть особыми?

— Никто не решает. Ячейка большая, значит, особая.

— А кто строит большую?

— Строители.

— А им кто велит?

— Никто им не велит. Приходит время, и строят. Так заведено.

— Кем?

Старшая посмотрела на него долгим взглядом. В этом взгляде не было ни злости, ни страха, ни тайны, которую от него скрывали. В нём было только усталое недоумение кормилицы, у которой две тысячи ртов и один сотрудник, задающий вопросы.

— Ряд, — сказала она. — От третьей балки до кромки.

Он не понёс молочко к кромке. Он выбрал в своём ряду ячейку, самую обыкновенную, огляделся, хотя оглядываться было незачем, потому что никто ни на кого не смотрел, наклонился и отдал молочко ей. Всё, что было. Сердце у него колотилось так, будто он украл. У кого именно, он сказать бы не смог: у кромки и без него толклось втрое больше кормилиц, чем где-либо.

Ничего не произошло. Сот не дрогнул. Та взяла, как брала всегда, и стала ждать ещё.

Он отошёл на три ячейки и стал ждать. Ждать пришлось недолго. По ряду, своим ходом, шла другая кормилица, сосредоточенная. Наклон, заглянуть. Она заглянула в его ячейку, увидела то же, что видела во всех прочих, и положила хлеб. За ней шла следующая. Наклон, заглянуть, хлеб. За той третья.

bannerbanner