
Полная версия:
Воск и Бумага
Он пошёл дальше по своему ряду, но считать не перестал. До вечера к одной этой ячейке подошли столько раз, что он сбился. Сотни. И каждая из подходивших делала то, что положено, не зная о предыдущей и не думая о следующей, и его порция молочка лежала где-то на самом дне этого потока, как лежит на дне реки одна песчинка другого цвета.
Чтобы переменить одну эту судьбу, надо было класть молочко каждый раз. Каждой кормилице. Сотни раз в день, много дней подряд. Надо было, чтобы все они, разом, захотели одного и того же, а они ничего не хотели: они кормили.
Он впервые понял тогда, с чем имеет дело, хотя слов для этого у него не нашлось ещё долго. Он искал того, кто решил, чтобы с ним не согласиться. А никого не было. Было «положили». Было «велено». Было «так заведено». Глаголы шли по улью сами, без подлежащего, и дело делалось тысячью мелких послушаний, ни одно из которых не было ничьим решением, и его собственное, утреннее, лежало среди них, ничем не хуже прочих.
— Ты чего стоишь? — спросил Клевер, возникая рядом. Он был перемазан молочком по самые усики и сиял. — Устал? Хочешь, я твой ряд дойду? Мне не трудно. Мне, знаешь, совсем не трудно, мне бы ещё рядов пять.
— Клевер, — сказал Тёрн. — Одним всё, а другим хлеб. И кладём это мы с тобой. А нас кто-нибудь спрашивал?
Клевер честно подумал. Он всегда честно думал, когда Тёрн его о чём-нибудь спрашивал, это было одно из лучших его свойств.
— Так ведь всем хватает, — сказал он наконец. — Особым хорошо, и этим хорошо. Погляди, какие довольные. — Он заглянул в ближайшую ячейку и расплылся. — Ну-ну-ну. Кто у нас голодный?
Тёрн вернулся к той, которой утром положил первый хлеб. Она спала, сытая, свернувшись на дне белой запятой, и росла во сне, ровно настолько, насколько ей теперь было положено.
Глава 4. Строитель
Молочко кончилось без предупреждения.
Однажды утром Тёрн дошёл до кромки, наклонился над большой ячейкой, и отдать было нечего. Там этого не заметили: у кромки и без него толклось втрое больше кормилиц, чем где-либо, и не успел он отойти, как подошла другая и дала, а за ней ещё две. Поток закрылся над тем местом, где он стоял, и через два ряда уже никто не помнил, что он здесь работал.
Зато появилось кое-что новое: тонкие белые чешуйки, которые выходили из него сами, без всякого его участия. Он размял одну. Чешуйка стала тёплой, послушной и запахла тем, чем пахла для него когда-то крышка над головой.
Это был воск. Он, Тёрн, делал воск. Из себя.
Тело в очередной раз распорядилось им, не спросив, и в очередной раз оказалось, что распорядилось неплохо.
Строили в дальнем конце улья, где соты обрывались и начиналась тёплая гулкая пустота. Там, под самым потолком, висело то, что он сперва принял за занавес. Потом занавес пошевелился, и Тёрн увидел, что он живой.
Строители висели цепями. Верхние держались за потолок, следующие за ноги верхних, за тех цеплялись третьи, и так до самого низа, десятки цепей рядом, сотни тел, сцепленных ногами в одно медленно дышащее полотнище. Они не работали, они висели и грелись друг о друга, потому что воск идёт только в тепле, и чем теснее, тем лучше идёт.
— Строитель? — окликнули его сверху. — Чего стоишь? Цепляйся.
Он полез. Ему подставили ноги, он ухватился, кто-то тут же ухватился за него, и он повис. Слева к нему приросло чьё-то плечо, справа чей-то бок, над головой ровно дышал кто-то чужой, снизу его тянуло вниз чужой тяжестью, и всё это было тёплое, и всё это чуть покачивалось, в лад, как покачивается одно большое существо, которому спокойно.
Думать здесь было нельзя. Не потому, что запрещено, а потому, что нечем: мысль требует, чтобы ты был отдельно, а отдельно тут не получалось. Он попробовал вспомнить, о чём спрашивал старшую по детской, и вопрос, ещё вчера саднивший, как заноза, показался далёким и не очень важным. Было тепло. Было тесно. Чешуйки шли сами, одна за другой. Он висел, и ему было хорошо, и впервые в жизни ему не было за это неловко.
— Тёрн! — сказали у самого уха. — Тёрн, это ты? Это я!
Разумеется, это был Клевер. Клевер висел в соседней цепи, вверх ногами относительно здравого смысла, и умудрялся при этом сиять.
— У меня сегодня больше, чем вчера, — сообщил он шёпотом. — А у тебя? Я, наверное, способный.
— Висите молча, — сказали сверху беззлобно. — Остынет.
Они замолчали. Клевера хватило ненадолго.
— Хорошо, да? — прошептал он. — Я бы так всегда висел.
Тёрн хотел сказать, что всегда висеть нельзя, что кто-то должен и строить, но обнаружил, что согласен, и промолчал.
Строили так. Когда воск поспевал, строитель отцеплялся, лез наверх, к кромке недостроенного сота, и прилеплял свой комочек туда, где, как ему казалось, недоставало. Потом уходил, и на его место лез следующий, который не знал, что задумал первый, и видел только то, что им оставлено. Никто ничего не чертил и не командовал.
И при этом выходили шестигранники.
Ровные, одинаковые, стенка к стенке, угол в угол. Тёрн облазил новый сот вдоль и поперёк и не нашёл места, где бы не сошлось: тысяча строителей, ни один из которых не видел целого, лепила вслепую, по комочку, и стенки встречались посередине с точностью до толщины усика.
Он прилепил свою первую чешуйку, отошёл и долго на неё смотрел. Она уже не была его. Она была частью стенки, стенка была частью ячейки, в ячейку положат хлеб, или мёд, или яйцо, и тот, кто выйдет из яйца, вырастет в стенах, которые он, Тёрн, сделал из самого себя.
Дом, подумал он, сделан из нас.
Это была хорошая мысль, и он нёс её бережно, возвращаясь за следующей порцией, когда дорогу ему загородили.
Загородили основательно. Поперёк прохода, заняв его весь, от сота до сота, лежало нечто большое, плотное, мохнатое, с огромными, во всю голову, глазами и с таким видом, будто проход был устроен именно для этого.
— Строитель, — сказало оно густым приятным голосом. — Голубчик. Ты ведь с кладовой идёшь? Нет? Жаль. А всё-таки покорми меня. Я, видишь ли, с утра не евши.
Тёрн оглядел его. Лежавший был крупнее любой рабочей пчелы раза в полтора. Жала у него не было. Ноши при нём не было. Воска он, судя по всему, не делал и делать не собирался.
— Мёд в трёх шагах, — сказал Тёрн. — Вон открытая ячейка.
— Вижу, — согласился тот. — Превосходно вижу, у меня, как ты мог заметить, глаза. Но, понимаешь ли, в чём штука: есть я умею, и недурно, а вот взять не обучен. Не приспособлен. Мёд в ячейке, я снаружи, и между нами непременно должен быть кто-нибудь, кто подаст. Так уж я устроен. Не я это придумал.
— Я покормлю! — сказал Клевер, выныривая из-за Тёрнова плеча. — Сейчас! Я мигом!
И действительно, сбегал и покормил, с той же радостной готовностью, с какой кормил в детской. Большой принял угощение с достоинством, без жадности, поблагодарил, назвал Клевера душой, облизнулся и устроился поудобнее.
— А ты что делаешь? — спросил Тёрн.
— Я?
— Ты. Он кормил, я строю. А ты что делаешь?
Большой посмотрел на него с живым интересом. Было видно, что вопрос ему задают не в первый раз, но впервые задают всерьёз.
— Я существую, — сказал он. — Это, между прочим, тоже занятие, и не всякому оно по плечу. Попробуй-ка с утра до вечера ничего не делать и при этом не впасть в тоску. Вы вот все бегаете, и вам некогда задуматься, зачем. А мне есть когда. Я думаю за весь улей, только об этом никто не знает, потому что никто не спрашивает. Шалфей, — прибавил он, приподнимаясь. — Трутень. К вашим услугам, хотя услуг, как ты понимаешь, никаких.
— Нашёл с кем разговаривать, — бросила, протискиваясь мимо с ношей, строительница. — С трутнем.
Она сказала это слово так, как говорят о сквозняке.
— Вот, — заметил Шалфей, нисколько не задетый. — Слышал? Это нас так любят. Кормят, заметь, исправно, а любят вот так.
Тогда Тёрн сказал ему всё.
Он не собирался. Оно копилось с детской, с тех больших ячеек у кромки, с ответа «так заведено», и вот нашло, куда вылиться. Он сказал, что не понимает, почему один строит дом из самого себя, а другой в этом доме лежит поперёк прохода. Что мёд в ячейках кто-то принёс издалека, на себе, а ест его тот, кто даже из ячейки достать его не может. Что в детской одним заливают молочко по края, а другим с первого дня кладут хлеб, и яйцо при этом одно и то же. Что никто этого не решал, и спросить не с кого, и все довольны. Что так не должно быть. Что все вышли из одинаковых ячеек и все должны быть равны, и не уборщик уборщику, не строитель кормилице, а как-то иначе, чтобы каждый каждому был…
Тут он остановился, потому что слова не было.
Он поискал его. Он перебрал всё, что у него имелось: уборщик, кормилица, строитель, приёмщик, страж, сборщица. Это были все слова, какими в улье один мог назвать другого, и все они были про то, что ты делаешь, и ни одного про то, кто ты тому, кто рядом.
— Кем? — спросил Клевер, слушавший с открытым ртом.
— Братом, — подсказал Шалфей.
Он сказал это просто, без насмешки, как подают оброненную вещь.
— У нас это так называется. Мы друг другу братья. Нам, видишь ли, больше некем друг другу быть: дела у нас нет, должности нет, звать нас не по чему. Только по родству и остаётся. Так что братство — это наше слово. Трутнёвое. — Он зевнул. — Хорошее слово. Бери, брат, нам не жалко. Только при старших не говори. Засмеют.
Тёрн стоял перед ним с комочком воска, про который забыл, и чувствовал себя так, как чувствует себя тот, кто долго и гневно обличал вора, а вор выслушал, кивнул и протянул ему то самое, что он искал.
— Я не это имел в виду, — сказал он.
— Разумеется, — легко согласился Шалфей. — Ты имел в виду что-то гораздо более возвышенное. Когда найдёшь для этого другое слово, приходи, расскажешь. Я тут. Я, как ты понимаешь, всегда тут.
И закрыл свои огромные глаза, давая понять, что приём окончен.
Они пошли дальше. Клевер молчал целых десять шагов, чего с ним ещё не случалось.
— А он ничего, — сказал он наконец. — Смешной. Тёрн, а правда, почему их кормят? Раз они ничего не делают?
— Не знаю.
— Значит, зачем-то надо. Зря бы не кормили. — Это его, казалось, совершенно успокоило. — А «брат» — хорошее слово. Тёплое. Жалко, что ихнее.
Он прошёл ещё немного и вдруг спросил, не глядя на Тёрна, совсем другим голосом:
— Тёрн, а если у меня кончится? Вот как у тебя молочко. Одно кончится, а другое не начнётся. И я буду как он. Меня тогда тоже будут кормить?
— Будут, — сказал Тёрн, который понятия не имел.
— А говорить про меня вот так? Как про сквозняк?
Тёрн не нашёлся, что ответить. Клевер подождал, не дождался, встряхнулся и через три шага уже рассказывал, что строители, честное слово, самый весёлый народ в улье, хоть и висят молча.
Тёрн дошёл до кромки, размял воск и прилепил его туда, где недоставало. Стенка приняла комочек и стала чуть выше. Он смотрел на неё и думал не о стенке.
Он перебрал слова ещё раз, уже спокойно, по порядку, как проверял когда-то углы своей ячейки. Другого не было. Для того, чего он хотел, в улье имелось одно-единственное слово, и принадлежало оно тем, кого он хотел бы отменить первыми.
Глава 5. Первая охота
Воздух держит, и привыкнуть к этому невозможно. Всякий раз, отталкиваясь от коры, Ива на один вдох остаётся ни с чем: опоры уже нет, крылья ещё только ищут свой ритм, и всё внутри обрывается и летит вниз отдельно от неё. Потом ритм находится, частый и звонкий, воздух делается плотным и послушным, и оказывается, что падать вовсе не обязательно, а можно висеть на месте и разглядывать мир, который наконец перестаёт качаться.
В гнезде теперь пять ос. Три новые выходят из ячеек одна за другой, сонные и перепуганные светом, и каждую мать встречает тем же внимательным взглядом и тем же «ну, здравствуй», и каждой находит дело прежде, чем та успевает обсохнуть. Ячеек уже девять, и в шести просят есть. Мать охотится весь день, пока есть свет, и ни словом, ни вздохом не даёт понять, чего ей это стоит. Но Ива по привычке первых дней следит за ней неотступно и потому видит то, чего не видят младшие: после полёта материнские крылья дрожат, хотя греть ими некого, и мать, полагая, что на неё не смотрят, приникает к стене и недолго стоит неподвижно.
Поэтому Ива летит. Ей этого никто не поручает; в гнезде вообще мало что поручают, здесь просто видят, чего не хватает, и идут туда.
Солнце ложится ей на спину, и после сырого дупла это так хорошо, что она замедляется и просто висит над поляной, давая теплу войти в неё до самой глубины, до того места, откуда ночью берётся её собственное тепло. Пахнет нагретой травой и смолой, а откуда-то издалека, со стороны опушки, тянет сладким, и от этого запаха всё в ней поворачивается в ту сторону. Она не знает, что это. Она знает только, что ей хочется туда и что сейчас ей не туда.
Поляна полна движения, и первое, чему приходится учиться охотнице, это не ловкость, а разборчивость. Движется трава, движутся тени от травы, движется над травой всякая лёгкая мелочь, которую не ухватить, да и незачем. Вот это качается, потому что ветер. Вот это падает, потому что сухое. А вот это движется само, и на это «само» в Иве отзывается всё разом. Откуда у неё это умение, она не задумывается: умение приходит вместе с крыльями и не требует объяснений.
На широком листе лопуха, на самом солнце, сидит муха, сизая, с рыжими глазами, крупнее самой Ивы. Она греется и приводит себя в порядок, неторопливо, с удовольствием, и солнце лежит на её спине так же, как на спине Ивы.
Ива зависает над ней сбоку, так, чтобы не уронить на лист тень, и всё остальное перестаёт существовать. Нет ни поляны, ни ручья, ни сладкого запаха с опушки; есть только лист, и на листе это сизое и живое, и между ним и Ивой натягивается нить, тугая и прямая. Сердце у неё колотится так, что мешает висеть ровно. Это не страх, это гораздо лучше страха: всё в ней уже знает, что делать, и просит только одного, чтобы скорее.
Дальше всё происходит быстро и, против ожидания, просто. Короткая возня в траве, злое гудение у самой груди, потом гудение обрывается, и Ива с некоторым удивлением обнаруживает, что охота такая же работа, как бумага: никто не объясняет, куда вести кромку, её просто ведут, и полоса выходит ровной или не выходит. На этот раз выходит.
Голод узнаёт добычу немедленно и поднимается весь, разом, с той же силой, что в первый день. Это не нам с тобой, говорит себе Ива, это им. Она говорит это материнскими словами и материнским голосом и замечает, что послушаться собственного голоса труднее, чем чужого.
Обратная дорога совсем не та, что дорога сюда. Воздух, такой надёжный налегке, под ношей расступается, делается жидким и ленивым, и крылья, работая на пределе, несут её низко, над самыми метёлками, так что колоски задевают её на лету. Над ручьём она проваливается на полкорпуса и от испуга едва не выпускает добычу; но держит. За ручьём начинаются деревья, между стволами косыми столбами стоит свет, и наконец впереди чернеет проём дупла: дом стоит на своём месте, и внутри у неё отпускает что-то зажатое всю дорогу.
Мать в гнезде, тянет стенку десятой ячейки. При виде Ивы с ношей она останавливается, не доводя полосы до конца, и Ива видит то, чего за матерью не водится: работа брошена на середине. Она подходит и молча осматривает сначала охотницу, крылья, ноги, всё ли цело, и только потом добычу, и по тому, в каком порядке она это делает, Ива узнаёт о себе больше, чем из любых слов.
— С такой мухой и опытная охотница справляется не всякий раз, они сильны и вырываются, — говорит мать наконец. — Значит, в этом гнезде теперь две охотницы.
Ива стоит перед ней, не выпуская добычи, и с ней делается что-то новое. Оно тёплое, оно больше солнца на спине, и от него хочется сейчас же лететь обратно на поляну и принести ещё одну муху, и ещё, и сложить к материнским ногам весь лес.
Делит мать сама, потому что делить — отдельное умение и приходит оно позже охоты. Она делит на шесть, и впервые хватает всем. Ива смотрит на стёртые края её крыльев, на старую вмятину на боку, на то, с каким терпением эта большая сильная оса наклоняется над каждой ячейкой, отдавая ей всё своё внимание без остатка, а потом столько же отдаёт следующей, и не может отвести взгляд.
— А последнюю долю отдай сама, — говорит мать. — Добыча твоя, и то, что за неё причитается, тоже твоё: это и есть то сладкое.
Накормленный отвечает: он отдаёт той, кто кормит, каплю, прозрачную и круглую, и капля эта сладкая. Ива не знает, что бывает так. В её мире есть солёное, есть горькое от мокрой древесины, есть никакое, и вдруг это, от чего вся она делается светлой до самых кончиков крыльев, и усталость проходит без следа. Это то самое, чем тянет издалека, с опушки. И даётся оно не просто так, а за муху, за тяжёлую дорогу над ручьём, за то, что ноша донесена до дома. Так в гнезде всё и держится: охотница кормит детей, дети дают охотнице сладкое, и пока есть кого кормить, сладкого хватает.
— Стоит оно того? — спрашивает мать, уже от своей недостроенной стенки.
— Стоит, — говорит Ива.
Это первое слово, которое она произносит в этом доме по собственному почину, и мать принимает его молча, и по её молчанию видно, что ответ верный.
Ива уже в воздухе. Солнце стоит высоко, и где-то на поляне, на тёплом листе, сидит и греется следующая муха.
Глава 6. Приём
Воск кончился так же, как до него молочко: однажды утром чешуйки не вышли. Тёрн не удивился. Он начинал понимать здешний порядок: тело выдавало ему должность, как выдают инструмент, на срок, а по истечении срока отбирало и выдавало следующую, ни разу не поинтересовавшись, освоился ли он с предыдущей.
На этот раз обошлось без превращений. Его просто потянуло вниз.
Внизу он ещё не бывал. Улей, каким он его знал, был тёплой темнотой, у которой имелись верх, середина и края, а о том, что у темноты есть ещё и выход, он знал понаслышке, как знают о чужой должности. Выход назывался леток. Это была щель в самом низу, длинная и узкая, и через неё улей сообщался со всем остальным миром.
Из летка шёл свет.
Тёрн видел его впервые и сначала не понял, что видит. На полу у летка лежала белая полоса, ровная, с резкими краями, и казалось, что её можно поддеть ногой. От неё было больно глазам, которым до сих пор хватало темноты. Те, кто работал внизу, полосу обходили, как обходят пролитое, без страха, но и без охоты, и он стал обходить тоже.
Вместе со светом из летка шёл воздух, сырой, холодный, пахнувший сразу всем, и в этом «всём» не было ни воска, ни хлеба, ни того ровного сладковатого запаха, который наверху стоял в каждом углу. Здесь, у летка, он редел. Здесь улей кончался.
По обе стороны летка стояли стражи. Они стояли, приподнявшись и выставив вперёд ноги, и каждую, кто входил, наскоро ощупывали усиками: своя? Своя. Проходи. Занятие это требовало, по-видимому, большой суровости: лица у стражей были такие, будто улей держится исключительно на них, а все прочие только путаются под ногами. Входившие терпели досмотр со скукой тех, у кого каждый день спрашивают пропуск в дом, где они родились.
А входили сборщицы.
Они падали на порог прямо из света, тяжёлые, гружёные, с жёлтыми и рыжими комьями на ногах, и пахло от них ветром и ещё чем-то нездешним. Они были другие. Наверху, в детской, среди строителей, все были мягкие, пушистые, неторопливые. Эти были сухие, вытертые, быстрые, и глядели они сквозь тебя, как глядит тот, кто только что видел очень далеко и ещё не перевёл глаза.
— Приёмщик! — крикнули ему. — Не спи!
Приём был устроен просто. Сборщица, пройдя стражей, останавливалась, приёмщик подходил, и она сдавала ему свою ношу — светлую сладкую каплю. Сборщица, облегчённая, разворачивалась и уходила обратно в свет, а приёмщик нёс взятое наверх, в кладовую.
Нёс он его в себе. У Тёрна, как выяснилось, имелось внутри особое место, вроде кармана, о котором он до сих пор не подозревал. Карман находился в нём, но ему не принадлежал: туда клали общее. Оставить ношу себе было можно, никто бы не уследил, и как раз поэтому, кажется, никто этого не делал.
Наверху ношу ещё полагалось довести. Сырая капля была жидкая, как вода, и в таком виде никуда не годилась; её следовало долго и терпеливо держать на тёплом воздухе, пока не загустеет. Работа была из тех, при которых голова свободна. Вдоль кладовой рядами сидели приёмщики, и каждый, уставясь в темноту, возился со своей каплей с видом глубочайшей задумчивости. Думал ли кто-нибудь из них о чём-нибудь, Тёрн бы не поручился.
Сам он думал о каплях.
Они были разные. Это открылось ему на первой же: он ждал сладкого, и сладкое было, но под сладким было что-то ещё. Одна капля отдавала тёплой пылью. Другая была густая и жёлтая на вкус, если вкус бывает жёлтым, и от неё делалось весело. Тёрн стоял на пороге, дальше которого не сделал ни шагу, и узнавал мир по капле, с чужих слов.
Было у приёма и второе дно, и разглядел он его не сразу. Сборщица, которую продержали на пороге, летела обратно уже не так резво, а то и вовсе оставалась посидеть. Сборщица, к которой приёмщики кинулись сразу втроём, разворачивалась и неслась в свет как подстёгнутая. Никто не говорил им: несите больше, несите меньше. Нужна ли её ноша, улей сообщал сборщице тем, долго ли она простояла в очереди.
Это было остроумно и, пожалуй, даже справедливо. Тёрн только отметил про себя, что опять не нашёл того, кто распоряжается.
Клевер принимал рядом и, разумеется, разговаривал. Он был единственный приёмщик, который с каждой сборщицей здоровался, и единственный, который спрашивал, как долетела. Сборщицы, отвыкшие от того, что у них бывает что-нибудь, кроме ноши, смотрели на него ошалело. Некоторые отвечали. За полдня Клевер узнал, что снаружи ветрено, что у ручья зацвело, что какая-то птица опять сидит на сухом дереве, и четыре имени, которые никому, кроме него, не были нужны.
Ту сборщицу Тёрн сначала услышал. Все садились на порог с коротким сухим стуком; эта села так, как падает ноша. Крылья у неё гудели ниже, чем у прочих, и с каким-то дребезгом.
Потом она вошла, и он увидел почему.
Крыльев у неё, собственно, не было. То есть они были, все четыре, на своих местах, но края их были изорваны в лохмотья, будто их долго и терпеливо обкусывали, и сквозь них просвечивал порог. Сама она была тёмная, почти чёрная, без единой ворсинки на спине, вытертая до блеска. Рядом с ней остальные сборщицы, которых он до неё считал старыми, оказались молодёжью.
Стражи её не ощупали. Один начал было привычное движение и не довёл. Она прошла между ними, кажется, не заметив.
Клевер, здоровавшийся со всеми, с ней не поздоровался. Он смотрел на её крылья.
Тёрн знал, что значат такие крылья. Это знали все, хотя никто никого не учил: крылья не отрастают. Сколько их выдано, столько и есть, и каждый вылет берёт от края своё. По крыльям видно, сколько тебе осталось, так же ясно, как по ячейке видно, сколько в ней мёда. Пчёл с такими крыльями он ещё не встречал. По всем расчётам, на таких не летают. По всем расчётам, с такими давно лежат под летком, куда уборщики сносят тех, кто отработал.
Она остановилась перед ним, потому что он был ближайший свободный, и сдала ношу.
Ноша у неё была большая, больше, чем у молодых. Капля горчила, была прохладная и пахла водой.
— Что это? — спросил он.
На приёме не разговаривали. Клевер не в счёт: Клевер разговаривал, как другие дышат. Вопрос же, заданный всерьёз, прозвучал у летка так, словно на пол уронили что-то твёрдое.
— Ноша, приёмщик.
— Нет. Откуда она? Она горчит.
Старая сборщица не ушла. Ей полагалось развернуться и уйти в свет; её ждали её лохмотья и сколько-то вылетов, которые в них ещё оставались, и тратить время на разговор было нерасчётливо. Она стояла и смотрела на него. Глаза у неё были такие же вытертые, как спина. Она смотрела не сквозь, как другие сборщицы, а прямо в него, долго, дольше, чем нужно, чтобы передать каплю, и с таким выражением, будто встретила у летка кого-то, кого не ждала здесь встретить. Или, может быть, ждала, но не так скоро.
— Ива, — сказала она наконец. — У ручья. Она первая цветёт.
— А что такое ручей?
Что-то прошло по её лицу, и он не понял что. Это могла быть усмешка. У неё это могло быть чем угодно.
— Вылетишь, увидишь, — сказала она. — Правда, к тому времени спрашивать обычно уже разучиваются.
И ушла в свет, тяжело, с дребезгом, на крыльях, на которых по всем расчётам не летают.
— Ты её знаешь? — жадно зашептал Клевер. — Я у неё вчера спросил, как звать, а она мне: «Отстань, приёмщик». И всё! А с тобой вон сколько говорила.
Тёрн отнёс иву наверх и довёл её до густоты. Всё время, пока он сидел у ячейки, во рту у него стояла горечь, и он не мог бы сказать, неприятна она ему или нет.
Танец случился под вечер, когда полоса на полу у летка пожелтела и вытянулась.

