
Полная версия:
Развод с генералом. Я год тебя прощала

Виолетта Весна
Развод с генералом. Я год тебя прощала
Глава 1. Пять дней тишины
Михаил купил хлеб. Третью буханку за два дня.
Я обнаружила ее утром, когда открыла шкафчик над столом. Две предыдущие лежали там же, в бумажных пакетах, а свежую муж заботливо положил сверху.
— Миш, зачем столько?
Он обернулся от дорожной сумки.
— А что?
— Хлеба. Нам его недели на две хватит.
— Ты же любишь тот, с семечками. Вчера в магазине не было, сегодня появился. Я взял.
— Спасибо, конечно. Но ты в курсе, что я умею ходить в магазин?
Михаил посмотрел на меня, потом на три пакета. Улыбнулся.
— Перестарался.
Я ответила на его улыбку.
Еще год назад я не могла представить, что буду раздражаться из-за лишней буханки. Тогда мне хотелось совсем другого. Чтобы муж чаще бывал дома, спрашивал, как прошел мой день, помнил, какой хлеб я люблю. Чтобы его телефон не лежал экраном вниз.
Теперь все это было.
Даже хлеба оказалось слишком много.
— Я уберу в морозилку, — сказала я.
— Давай я сам. Ты кофе пей, остынет.
Он забрал у меня пакеты и занялся холодильником.
Я села к столу, обхватила чашку ладонями и посмотрела на часы. Без четверти семь. За окном еще толком не рассвело. В стекле отражалась кухня: светлые фасады, чайник у стены, мужчина в домашней футболке, который пытался найти место для хлеба среди пакетов с овощами.
Обычное утро в обычной семье.
Если бы кто-нибудь заглянул сейчас к нам в окно, он наверняка решил бы, что нам хорошо.
Я и сама так иногда думала.
— Ты зарядку взял? — спросила я.
— Взял.
— Очки?
— Марин, я не первый раз уезжаю.
— Знаю.
Михаил закрыл морозильную камеру и подошел к столу.
— На самом деле очки не взял. Спасибо.
Мы рассмеялись.
За двадцать три года брака у нас накопились сотни таких разговоров. Я напоминала об очках, он забывал, мы смеялись. И раньше мне нравилось, что я знаю мужа лучше всех. Как он пьет кофе, когда нервничает. Почему не любит новые рубашки. Как ворчит на неудобную обувь, но все равно покупает похожую.
Мне нравилось быть его женой. Долго нравилось.
Михаил положил футляр с очками рядом с сумкой и вернулся за стол.
На нем были серые домашние брюки и старая темно-синяя футболка, которую он никак не соглашался выбросить. Через сорок минут он переоденется в форму, застегнет воротник, проверит документы и станет тем самым генерал-майором Корнеевым, к которому подчиненные обращаются по имени и отчеству.
А пока передо мной сидел Миша. С едва заметной сединой на висках, упрямой складкой между бровями и маленьким шрамом у подбородка. Шрам он получил еще курсантом, когда неудачно упал с велосипеда. Всякий раз рассказывал эту историю по-разному. То велосипед был спортивный, то он спускался с горы, то пытался догнать приятеля.
Когда-то я дразнила его за это, а теперь давно не спрашивала.
— Меня до субботы не будет, — напомнил он. — В пятницу вечером все заканчивается, но обратно выедем только утром. Ты в воскресенье свободна?
— Пока да. А что?
— Можно съездить за город. Просто погулять. Ты говорила, что давно никуда не выбирались.
— Посмотрим.
— Если погода будет нормальная.
— Миш, я поняла.
Раньше после такого ответа он мог начать убеждать меня. Объяснять, что выходные надо планировать заранее, иначе опять просидим дома. Теперь не стал.
Взял чашку и сделал глоток.
— Я не настаиваю, Марин.
— Хорошо.
Между нами повисла пауза.
Я вдруг подумала, что за последний год наше общение стало удивительно осторожным. Михаил старался ничего не требовать. Я старалась не обижаться. Он следил за тоном, я подбирала слова. Мы словно жили в комнате, где недавно разбилась дорогая ваза, и теперь оба боялись наступить на осколок.
Хотя пол давно подмели.
Михаил посмотрел на меня.
— Ты нормально спала?
— Да. А ты?
— Тоже.
Это была неправда.
Ночью он дважды вставал. Я слышала, как открывалась дверь ванной, как шумела вода. Потом он долго ворочался рядом.
Я тоже не спала.
Но мы оба сказали, что все хорошо.
— Марин.
— Что?
— Если надумаешь с морем, посмотри гостиницы. Я вчера нашел несколько вариантов. Скинул тебе.
— Видела.
— Там у одной прямо из окна залив. Тебе понравится.
— Возможно.
— Ты же хотела на Балтику.
Хотела.
Еще весной я показывала ему фотографии маленького приморского городка. Узкие улочки, старые дома, холодное море и пустой пляж. Михаил тогда предложил осенью взять отпуск и поехать вдвоем.
Мне понравилась идея. Я даже купила путеводитель. Он лежал в ящике прикроватной тумбочки — я открывала его всего один раз.
— Вечером посмотрю, — пообещала я.
Муж накрыл мою руку ладонью.
Большая, теплая ладонь. Знакомое прикосновение.
Я не отдернула пальцы.
Он слегка сжал их, улыбнулся и отпустил.
— Ладно. Пойду переоденусь.
Я осталась за столом.
На поверхности кофе плавало маленькое светлое пятнышко. Сливки плохо размешались. Я взяла ложку, размешала кофе и поняла, что больше не хочу пить.
Год назад, почти день в день, я увидела сообщение на телефоне мужа.
Не потому, что следила за ним.
Телефон лежал на кухонном столе, пока Михаил был в душе. Экран загорелся, когда я убирала со стола тарелки.
«Я скучаю по тебе. Когда мы снова останемся вдвоем?»
Отправитель — Вероника.
Я помнила каждое слово.
Сначала почему-то подумала, что сообщение предназначалось не ему. Бывает же, люди ошибаются номером. Или перепутали переписки.
Потом увидела сердечко. И еще одну фразу, которая появилась на экране следом.
«Вчера было так хорошо».
Я долго стояла с тарелкой в руках.
Даже сейчас помнила ее вес и то, как холодная вода капнула мне на запястье.
Когда Михаил вышел из ванной, я спросила:
— Кто такая Вероника?
Он не сразу понял, что произошло.
Именно эта короткая заминка потом вспоминалась мне чаще всего. Не признание, не ссора, не его извинения.
То, как он задержал дыхание, прежде чем ответить.
Сначала сказал, что это знакомая по работе. Потом — что между ними ничего серьезного. А позже признался, что встречался с ней уже пять месяцев.
Пять месяцев.
Пока мы выбирали подарок дочери на день рождения. Пока отмечали нашу годовщину. Пока я готовила ему ужин после тяжелых дней и жалела, что он так устает.
Я не подозревала ничего.
Вернее, замечала некоторые вещи. Но всякий раз находила разумное объяснение. Он много работал. У него ответственные обязанности. В сорок с лишним лет люди иногда становятся раздражительными. У всех бывают сложные периоды.
Роман с Вероникой закончился в тот же вечер, когда я узнала правду.
Михаил позвонил ей при мне и сказал, что больше не будет встречаться. Потом заблокировал номер. Через несколько дней сам предложил обратиться к семейному психологу.
Он плакал. Я впервые за много лет видела, как мой муж плачет.
И осталась.
Не сразу. Не спокойно. Сначала я почти неделю не могла смотреть ему в лицо. Потом уехала к Ольге, вернулась через три дня, снова собирала вещи.
Михаил не запрещал мне уходить. Просил только не принимать окончательного решения сразу.
Я согласилась попробовать.
Я любила его.
Наверное, именно поэтому мне казалось, что мы сумеем вернуть все назад.
— Марина, я поехал!
Голос мужа выдернул меня из воспоминаний.
Я поднялась и вышла в прихожую.
Михаил уже стоял у двери. Форма сидела на нем безупречно. Сумка была перекинута через плечо, в руке он держал ключи.
— Документы? — спросила я.
— На месте.
— Очки?
Он похлопал себя по карману.
— Благодаря тебе.
Я поправила край его воротника. Делала так всегда, сколько себя помнила.
Михаил наклонился и поцеловал меня в щеку.
— Я вечером позвоню. Если не получится вовремя, напишу.
— Хорошо.
Он задержался рядом. Я знала эту паузу: ждал, что я обниму его. Или скажу, что буду скучать.
Я обняла.
Михаил прижал меня к себе, погладил по спине.
— Люблю тебя, Марин.
Я закрыла глаза.
От него пахло знакомым одеколоном и свежей тканью рубашки.
— Счастливой дороги, — сказала я.
Он не отстранился резко. Не спросил, почему я опять не ответила.
Только поцеловал меня в волосы.
— Спасибо. Не скучай тут.
Дверь закрылась.
Я осталась посреди прихожей.
В лифтовом холле раздались шаги. Потом хлопнула другая дверь. Где-то внизу завелась машина.
Я машинально посмотрела на часы.
Семь тридцать две.
До субботы.
Пять дней.
Я вернулась на кухню, собрала чашки и поставила их в посудомоечную машину.
Потом прошлась по квартире.
В спальне кровать была аккуратно застелена. На комоде лежала книга Михаила, которую он читал вечерами. На спинке стула остался его домашний свитер. Я взяла его, хотела убрать в шкаф, но передумала и положила обратно.
В ванной висели два полотенца.
Я сняла свое, чтобы заменить свежим, и вдруг обнаружила, что стою перед открытым шкафчиком и улыбаюсь. Без всякой причины.
Даже оглянулась, будто кто-то мог увидеть.
***К десяти утра я уже сидела за компьютером.
На экране была открыта верстка альбома о старых речных пристанях. Издательство готовило его к юбилею областного краеведческого музея, а моя задача заключалась в том, чтобы проверить подписи к фотографиям, вычитать тексты и проследить, чтобы на одной странице пристань не оказалась построенной на двадцать лет раньше, чем на соседней.
Работа была кропотливая, но мне нравилась. Слова, даты, фамилии, названия улиц — все должно стоять на своем месте. Иногда приходилось часами разбираться с одной фотографией, зато потом я испытывала почти детскую радость, когда наконец находила правильный ответ.
В альбоме было сто двадцать четыре страницы.
На сорок седьмой я обнаружила, что снимок подписан неправильно.
«Пассажирская пристань. 1940 год».
На фотографии стоял пароход, который, насколько я помнила, появился на этой линии только после войны.
Я открыла архивные заметки, сверилась со списком судов, нашла другое изображение.
— Вот же ты, красавец, — пробормотала я.
Пароход назывался «Володарский». И относилась фотография к 1951 году.
Я написала выпускающему редактору.
«Оль, на сорок седьмой странице неверная дата. Проверила по архиву. Нужна замена подписи. Источник сейчас пришлю».
Ответ пришел почти сразу.
«Марин, ты опять спасла нас от позора. У меня дизайнер сегодня с утра воюет с третьим разворотом. Если найдешь еще что-нибудь, лучше сразу звони».
Я улыбнулась.
Через минуту зазвонил телефон.
Ольга.
— Ты когда-нибудь пробовала объяснить взрослому человеку, что нельзя растягивать старую фотографию до состояния квадратных людей? — спросила она вместо приветствия.
— Доброе утро.
— Доброе. Вот объясни мне, как можно двадцать лет работать в дизайне и не заметить, что у купца на снимке голова стала шире плеч?
— Может, купец был необыкновенный.
— Марина!
— Что?
— Я с тобой серьезно разговариваю.
— Я тоже. Покажи мне этого купца, вдруг мы зря на него наговариваем.
Ольга рассмеялась.
Я слышала, как она отодвинула стул.
— Ладно, пришлю. Ты дома?
— Дома.
— Михаил уже уехал?
— Да. Утром.
— Ага. Значит, сегодня можешь работать спокойно, никто не будет предлагать тебе обед каждые полтора часа.
Я хмыкнула.
— Он не каждые полтора часа предлагает.
— Конечно. Каждые два.
— Оля.
— Все, молчу.
Она действительно замолчала на несколько секунд, что для нее было редкостью.
— Как ты вообще? — спросила потом.
Вопрос был простым.
Настолько простым, что я не сразу ответила.
— Нормально.
— Правда?
— Да.
— Ладно. Не пристаю. Но если захочешь вечером выбраться, я после шести свободна. Можно посидеть где-нибудь.
— У тебя же верстка горит.
— Она у меня всегда горит. Если я перестану из-за нее выходить из дома, ты будешь разговаривать с моим прахом.
— Не драматизируй.
— Это не я драматизирую. Это купец с квадратной головой. Он меня добьет.
Я снова рассмеялась.
— Давай ближе к вечеру решим.
— Договорились. И пришли источник по пароходу.
После разговора я вернулась к работе.
Ольга была моей подругой почти пятнадцать лет. Мы познакомились, когда я устраивалась редактором в небольшое издательство после очередного переезда Михаила.
Мне тогда казалось, что я уже ничего не умею. Сначала почти два года сидела дома с Сашей, потом работала на полставки, снова увольнялась перед переездом. Каждый раз приходилось начинать заново.
Ольга дала мне на пробу рукопись об истории городского водопровода.
Я нашла там столько ошибок, что автор неделю со мной не разговаривал.
Зато меня приняли.
С тех пор у нас случалось всякое. Мы ссорились из-за рабочих сроков, ездили вместе отдыхать, сидели ночами в больницах у родственников, собирали друг другу документы и помогали с переездами.
Именно Ольга забрала меня к себе, когда я узнала об измене Михаила.
Она не говорила, что нужно немедленно развестись.
Не убеждала простить.
Просто постелила мне на диване, поставила рядом бутылку воды и сказала:
— Если ночью захочешь поорать, выходи на кухню. У меня соседи снизу все равно до трех не спят.
Я тогда впервые за несколько суток засмеялась.
Сейчас вспомнила об этом и посмотрела на телефон.
Может, стоило встретиться с ней вечером?
И сама удивилась: никуда не хотелось идти. Не потому, что я устала или была расстроена. Хотелось остаться дома, пожить немного в тишине.
Я открыла рабочий файл.
До обеда проверила еще двенадцать страниц.
Никто не спрашивал, когда я закончу.
Никто не заглядывал в комнату с предложением выпить чаю.
Никто не включал телевизор в гостиной.
В какой-то момент я поймала себя на том, что перестала смотреть на часы.
Раньше после полудня начинала прикидывать, во сколько Михаил вернется и нужно ли что-нибудь приготовить. Даже когда он предупреждал, что задержится, я все равно оставляла часть внимания на домашние дела.
Не потому, что муж требовал ужин к определенному часу.
Он вполне умел приготовить себе еду.
Просто так сложилось.
Когда мы поженились, я была младше и свободнее в работе. Михаил много служил. Потом родилась Саша. Мы переезжали. У него были занятия, командировки, дежурства, повышение.
И я постепенно привыкла, что мои дела можно отложить.
Это не казалось жертвой. Я любила свою семью. До сих пор любила.
Но в половине второго внезапно обнаружила, что давно хочу есть.
Открыла холодильник.
На верхней полке стояли контейнеры, приготовленные Михаилом вчера вечером. Курица, гречка, тушеные овощи. Он аккуратно подписал крышки маркером.
«Понедельник».
«Вторник».
«Среда».
Я смотрела на них и испытывала странное чувство.
С одной стороны, это было трогательно.
Мой муж, который раньше мог неделями забывать о том, что в доме закончился чай, теперь готовил мне обеды перед отъездом.
С другой — я вдруг почувствовала себя не взрослой женщиной, а девочкой, которую оставили дома одну и снабдили инструкциями.
Это было несправедливо: Михаил не хотел меня обидеть, просто заботился. Я взяла контейнер с курицей, потом поставила обратно.
Мне захотелось жареной картошки.
Самой обычной, с луком, подрумяненной до корочки.
Михаил ее почти не ел. Говорил, что тяжело для желудка. В последние годы мы готовили в основном то, что подходило нам обоим.
Я достала с нижней полки три картофелины.
Почистила, нарезала тонкими ломтиками, поставила сковороду.
Когда лук начал шипеть в масле, на кухне появился знакомый запах.
Я открыла окно.
С улицы донесся гул машин, чей-то громкий разговор, лай собаки.
И вдруг мне стало до смешного весело. Сорок пять лет, образование, работа, взрослая дочь, двадцать три года брака — а я стояла у плиты и радовалась возможности пожарить себе картошку.
— Дожила, Корнеева, — сказала я вслух.
И тут же рассмеялась.
***Саша позвонила в три.
Я как раз отправляла исправления Ольге и пыталась вспомнить, где оставила телефон.
— Мам, привет. Ты занята?
— Уже почти нет. Что случилось?
— Ничего не случилось. Почему у тебя сразу должно что-то случиться?
— Потому что обычно ты звонишь днем, когда у тебя что-то случилось.
— Неправда.
— Хорошо. Что тебе нужно?
Дочь фыркнула.
— Посмотришь вечером мое портфолио? Мне надо отправить его в одно агентство. Там вроде есть шанс попасть на нормальный проект.
— Конечно. Скидывай.
— Только не начинай исправлять все подряд. Мне нужна твоя оценка по текстам, не по дизайну.
— Я уже поняла, что у меня нет вкуса.
— Мам!
— Шучу.
Саша тяжело вздохнула.
Я живо представила, как она закатывает глаза. В детстве она делала это совершенно бесстыдно. Сейчас считала себя взрослой и старалась выглядеть серьезной, но иногда забывалась.
— Папа уехал? — спросила она.
— Да. Утром.
— Звонил мне. Сказал, что будет занят несколько дней.
— Хорошо.
— Вы потом все-таки поедете отдыхать?
Я отложила ручку.
— Не знаю, Саш.
— Ну почему? Он же говорил, что выбрал гостиницу. Мне фотографии присылал.
— Мы еще не решили.
— Мам, тебе надо отдохнуть. Ты последний раз нормально отдыхала еще летом прошлого года.
Я посмотрела на открытый рабочий файл.
— Может, ты и права.
— Конечно, права. И папе тоже надо. Он сейчас вообще какой-то уставший.
Я не ответила.
Дочь немного помолчала.
— У вас все нормально?
Вот он, вопрос, который за последний год я слышала слишком часто.
Сначала Саша задавала его осторожно. Потом с надеждой. А последние месяцы — почти не задумываясь, как спрашивают о погоде.
Она знала, что произошло.
Не все подробности, разумеется. Мы не считали нужным превращать дочь в свидетеля наших супружеских разговоров. Но скрыть измену от взрослого человека, который видел мое состояние, было невозможно.
Саша переживала тяжело.
Сначала злилась на отца. Несколько недель не отвечала на его звонки. Потом постепенно стала с ним общаться. Он ездил к ней, помогал с квартирой, интересовался работой, ни разу не требовал немедленного прощения.
И дочь простила.
Я видела, как ей стало легче.
Особенно когда мы с Михаилом начали вместе выходить в гости, снова ездить к знакомым и разговаривать за столом без тяжелых пауз.
Саша решила, что мы справились.
Наверное, я и сама хотела в это верить.
— Все нормально, — сказала я.
— Точно?
— Саш, не переживай за нас. Лучше портфолио отправь, пока я не заснула.
— Ты никогда днем не спишь.
— Тем более. Есть шанс попробовать.
Дочь засмеялась.
— Ладно. Люблю тебя.
— И я тебя.
После звонка я еще несколько секунд держала телефон в руке.
Потом открыла сообщения от Михаила.
В девять утра он прислал фотографию дороги. Серое небо, лес за окном автомобиля, мокрый асфальт.
«Доехали нормально. Связь здесь не очень. Если что, пиши».
Я ответила коротко:
«Хорошо. Удачного дня».
В одиннадцать он отправил еще одно сообщение:
«Не забудь пообедать».
Я не ответила.
Сейчас набрала:
«Пообедала. Все нормально».
Посмотрела на экран и добавила:
«Саша звонила. Просила посмотреть портфолио».
Ответ пришел через несколько минут.
«Она мне тоже говорила. У нее хороший шанс, по-моему. Ты как?»
«Работаю».
«Не уставай сильно. Вечером наберу».
«Хорошо».
Я убрала телефон.
Ни одного плохого слова, ни одного повода для ссоры. Ни одной причины обижаться.
И тем не менее после переписки мне захотелось встать из-за стола и уйти куда-нибудь, где никто не будет спрашивать, как я.
Я пошла в ванную и умылась холодной водой.
Посмотрела на себя в зеркало.
Темные волосы были небрежно заколоты. Несколько прядей выбились у лица. На мне была старая домашняя футболка и удобные брюки. Под глазами виднелись небольшие тени.
Я выглядела нормально.
Сорок пять лет. Не девочка, конечно, но и не старуха.
У меня были хорошие волосы, ровные зубы, красивые руки. Михаил часто говорил, что я совсем не изменилась.
Я всегда улыбалась в ответ.
Хотя понимала, что изменилась.
И он изменился.
Иногда мне казалось, что мы слишком стараемся не замечать этого.
Я распустила волосы, расчесала их.
В прошлом месяце Михаил подарил мне серьги.
Красивые, с маленькими зелеными камнями.
Я давно хотела именно такие.
Он запомнил.
Когда я открыла коробочку, муж смотрел на меня почти с детским ожиданием. Мне хотелось обнять его. Сказать, какой он молодец. Как хорошо знает мои желания.
Я обняла.
Серьги надевала три раза, потом убрала в шкатулку. Не потому, что они мне не нравились.
Просто всякий раз, когда я собиралась их надеть, вспоминала его лицо.
Как он ждал моей радости.
А я никак не могла радоваться достаточно.
Мне стало стыдно.
Я закрыла шкатулку и вернулась к работе.
***В пять часов вечера Ольга прислала фотографию того самого купца.
На снимке стоял пожилой мужчина в темном сюртуке. Его лицо действительно было растянуто так, что голова казалась почти квадратной.
Я не выдержала и засмеялась.
«Это не купец, — написала я. — Это человек, который знает, где закопан клад, и молчать не собирается».
Ольга прислала несколько смеющихся смайликов.
Потом спросила:
«Так что, идем куда-нибудь?»
Я посмотрела на часы.
До обычного времени возвращения Михаила оставалось около часа.
Всю прошлую неделю примерно в это время я начинала прислушиваться к лифту.
Муж возвращался с работы, мыл руки, спрашивал, как прошел день. Иногда приносил что-нибудь к чаю. Если я была занята, не мешал. Если выглядела усталой, предлагал заказать ужин.
Он старался.
Я каждый день видела, как сильно он старается.
И теперь, когда его не было, мне не хотелось никуда идти.
Я написала Ольге:
«Сегодня останусь дома. Хочу немного побыть одна».

