Филолог на курьих ножках

Сообщение пришло с номера, которого не существовало — я проверила потом, в справочнике. Пустота. Ни оператора, ни региона, ни даже кода страны Как будто его отправили из ниоткуда. Или из нигде. Вечером я сидела одна. Катя ушла к парню снова (у них там, кажется, было серьёзно), Света поехала к родителям в Подмосковье, Дима писал какой-то отчёт по лабораторной. Я сидела на подоконнике, смотрела на двор, где какие-то первокурсники жарили шашлыки на мангале, принесённом неизвестно откуда, и пили пиво из пластиковых стаканов. Обычная жизнь. Ничего сверхъестественного. Телефон лежал рядом. Сообщение я удалила, но оно всё равно стояло перед глазами. Буквы. Белые на чёрном, как на том сайте.

«БУДИ — это ключ. Не делайте этого. Ещё не время»

Кто это написал? Зачем? И главное — откуда они знают, что я почти произнесла это слово? Потому что это правда. Вчера, после разговора с Серафимом, я сидела в темноте и шептала в пустоту: «буди». Тихо, еле слышно. Я не знала, кому адресую. Миру? Себе? Этой дурацкой трещине на потолке? Ничего не случилось. Ничего. Или случилось, но я просто не заметила? Я слезла с подоконника, подошла к столу, открыла ноутбук. Ввела в поиске: «Институт Слова. Лаборатория прикладной лингвистики». Страница 404. Пусто. Ни следа.

Я закрыла ноутбук, легла на кровать и уставилась в тот самый потолок. Трещина. Карта неведомой страны.

— Буди, — прошептала я снова. Громче, чем в прошлый раз.

Тишина. Ничего. Я ждала. Тишина. И тогда я подумала: «Может, Света права? Может, мне правда нужен перерыв?» Завтра — воскресенье. Можно проспать до обеда, потом пойти гулять, поесть нормальной еды, не думать ни о каком «буди», ни о Серафиме, ни о странных сообщениях. Я закрыла глаза и представила себе завтрашний день: солнце, парк, мороженое. Или нет. Лучше поесть шаурму. С большой. С мясом, с острым соусом, чтобы глаза на лоб лезли. Улыбнулась своим мыслям. Подумала: «Какая же я всё-таки дура. Филолог, который боится магии слов. Это всё равно что врач, который боится крови» Но внутри, там, куда я старалась не заглядывать, что-то пульсировало. Ждало.

Я заснула под звуки гитары из окна — кто-то из первокурсников играл «Батарейку». Гитара фальшивила, голос срывался, но это было так по-человечески, так тепло, что я улыбнулась во сне. В воскресенье я проснулась с чётким ощущением, что должна что-то сделать. Не «должна» в смысле «Серафим Всеславович убьёт меня, если я не переделаю план». Другое. Более глубокое. Зуд под кожей, который чесался древнерусскими глаголами и требовал: иди, смотри, проверяй.

Я пролежала в кровати до десяти, глядя в потолок. Трещина. Карта. Вчера вечером мне казалось, что она изменилась — стала длиннее, разветвилась. Но, наверное, это просто игра света. Или недосып. Или начинающаяся паранойя. Катя вернулась от парня в девять утра, румяная и довольная, с запахом чужих духов и счастья. Она посмотрела на меня, вздохнула и сказала:

— Ты опять не спала?

— Спала.

— Тогда почему у тебя такой вид, будто ты всю ночь расшифровывала глаголицу?

— Потому что я люблю свою работу, — буркнула я и натянула одеяло на голову.

Катя хихикнула, полезла в душ, а я выбралась из кровати, потому что зуд под кожей стал невыносимым. Завтрак. Кофе. Ещё кофе. Яйцо всмятку, которое остыло, пока я смотрела в окно. Мысли крутились вокруг одного: сайт исчез. Номер, с которого пришло сообщение, не существует. Но слово «буди» никуда не делось. Оно жило во мне, пульсировало где-то в горле, готовое сорваться с языка. Я не хотела его произносить. Но и молчать о нём не могла.

— Кать, — спросила я, когда соседка вышла из душа с полотенцем на голове. — Ты когда-нибудь слышала про Институт Слова? Лаборатория прикладной лингвистики.

Катя замерла.

— Нет. А что это?

— Не знаю. Сайт был. Странный. А теперь исчез.

Она пожала плечами. Китаисты — народ практичный, они в магию не верят. У них иероглифы, там каждая чёрточка имеет значение, и никакой мистики. Только труд, дисциплина и зубрёжка.

— Может, глюк, — сказала она. — Ты много работаешь, Лика. Отдохни.

— Я отдыхаю.

— Ты сидишь в комнате и пялишься в потолок. Это не отдых.

Она была права. Поэтому я оделась, сунула в рюкзак ноутбук, тетради, Срезневского (тощего, в серой обложке) и пошла в библиотеку. Не в главное книгохранилище МГУ, где пахнет вековой пылью и где можно потеряться между стеллажами. В маленькую — факультетскую, для филологов, свою. Ту, где библиотекари знают тебя в лицо и уже не спрашивают «вам что-то подсказать?», потому что знают — я сама знаю, что мне нужно. Или думаю, что знаю. Библиотека по воскресеньям была почти пустой. Два первокурсника на первом ряду, которые делали вид, что читают, а на самом деле листали ленту в телефонах. Один аспирант в углу с томом «Словаря древнерусского языка», который весил больше меня. Я села за свой любимый стол — у окна, откуда видно кусочек университетского двора и старые липы. Достала ноутбук, открыла вордовский файл с планом. Посмотрела на пункт 7.

Пункт 7. Глагол «буди» как акт творения реальности. Возможна ли магия слова? Вопросы без ответов.

Посидела. Закрыла. Открыла браузер. Нашла электронный каталог. Ввела поиск: «заклинания древнерусские бытийные глаголы». Три статьи. Одна — из сборника «Язык и культура» за 2003 год, вторая — диссертация какого-то кандидата наук из Воронежа, третья — заметка в студенческом альманахе. Ничего нового. Ни про «буди» как акт творения. Ни про магию слова. Я откинулась на спинку стула.

— Бесполезно, — прошептала я.

Рядом кто-то кашлянул. Я подняла глаза. Надо мной стояла библиотекарь, Нина Павловна, женщина лет шестидесяти, с пучком седых волос и глазами, которые видели всё — от защиты диссертаций до студенческих пьянок в читальном зале (было дело, не я, но Света рассказывала).

— Ищете что-то конкретное, Анджелика? — спросила она.

— Да. Но не знаю, существует ли это.

— Хм. — Она посмотрела на мой экран, потом на меня. — Вы про заклинания?

— Откуда…

— Я здесь тридцать лет работаю. Я знаю, кто о чём спрашивает. — Она достала из кармана передника маленькую карточку, пожелтевшую от времени. — Есть один фонд. Закрытый. Не в каталоге.

У меня ёкнуло сердце.

— Закрытый?

— Спецхран. Старые вещи. До революции. Приходили разные… исследователи. Не все из них были учёными. Некоторые искали то, что не предназначено для печати.

— Что за вещи?

Нина Павловна помолчала. Посмотрела на первокурсников — те не слушали. На аспиранта — тот спал, уткнувшись носом в словарь.

— Есть одна рукопись, — сказала она тихо. — XVIII век. Список с более древнего текста. Там… глаголы. Не такие, как в обычных заговорах. Они не лечат и не портят. Они… утверждают. Понимаете?

Я не дышала.

— «Буди», — прошептала я.

Нина Павловна вздрогнула.

— Откуда вы знаете?

— Случайно.

Она посмотрела на меня долгим взглядом — изучающим, почти пугающим. Как будто видела во мне что-то, чего не видела раньше.

— Не читайте её, Анджелика, — сказала она. — Пожалуйста. Некоторые слова не стоит произносить вслух. Даже в голове.

— Но это же просто исследование…

— Исследование, — она горько усмехнулась. — Да. Все так говорят. А потом они исчезают. Или хуже.

— Что может быть хуже?

— Они остаются, но перестают быть собой.

Нина Павловна ушла. Оставила меня в тишине читального зала, с мыслью, которая пульсировала всё сильнее: она знает. Она что-то знает. И рукопись существует. Где-то здесь, в этом здании, в спецхране, лежат слова, которые не предназначены для живых. Я не стала её искать. Честно. Я просидела за столом до вечера. Читала Срезневского. Делала пометки. Пыталась убедить себя, что я — нормальный учёный, что моя задача — анализировать, а не верить. Что магии не существует. Что сайт мне приснился. Что сообщение было глюком. Но перед глазами стояли слова Нины Павловны: «Они остаются, но перестают быть собой». Я захлопнула ноутбук. Выходя из библиотеки, я столкнулась с Димой. Он стоял на крыльце с двумя стаканами кофе и смущённой улыбкой.

— Света сказала, что ты здесь, — объяснил он. — Подумал, ты заслуживаешь нормального кофе, а не из автомата.

— Спасибо, — я взяла стакан. Горячий. Настоящий. С корицей.

Мы постояли молча. Солнце садилось. Двор университета был пустым, только вороны ходили по газону с важным видом.

— Лика, — сказал Дима. — У тебя всё в порядке?

— Да.

— Ты врёшь.

— Я филолог. Филологи не врут, они подбирают точные формулировки.

— Окей. Тогда скажи точную формулировку того, что происходит.

Я посмотрела на него. Веснушки. Кеды. Руки в карманах джинсовки. И такое родное, тёплое что-то в груди, от которого хотелось плакать.

— Я не знаю, — призналась я. — Но боюсь, что скоро узнаю.

Дима кивнул, как будто это было нормальным ответом.

— Тогда я с тобой, — сказал он. — Что бы ни случилось.

— Ты не можешь быть со мной везде.

— Могу попробовать.

Мы улыбнулись друг другу. Я отхлебнула кофе. Дима посмотрел на небо, потом на меня, потом снова на небо.

— Хочешь, провожу до общаги?

— Хочу.

Мы пошли. Не спеша. Вороны каркали. Солнце садилось за зданием библиотеки, и в его стеклах отражался оранжевый закат. Я думала о том, что, может быть, ещё не всё потеряно. Может быть, я могу просто жить дальше — учиться, писать диплом, спорить с Серафимом, есть шаурму и не думать о странных словах. А потом я вспомнила сообщение.

«Не делайте этого. Ещё не время».

Не времени? Или не мне? Я посмотрела на Диму. На его профиль, на то, как он щурится от солнца, на его руку, которая болтается рядом с моей. Я могла бы взять его за руку. Могла бы. Но не взяла. Потому что знала: если я это сделаю, то привяжу его к себе. А я, кажется, собиралась исчезнуть. Не специально. Просто… так было нужно. Или будет нужно. Я не знала. Я вообще ничего не знала. Кроме одного: слово «буди» уже было во мне. И оно не собиралось уходить.

— Дима, — сказала я.

— М?

— Если я пропаду, ищи меня в библиотеке.

Он засмеялся.

— Ты всегда там, Варламова. Это не предсказание, это констатация факта.

Я улыбнулась. Он не понял. Но это и к лучшему. Дома, уже ночью, я всё-таки залезла в интернет. Не через браузер. Через какую-то странную программу, которую нашла на форуме для лингвистов — прокси, анонимайзер, цепочка серверов. Я не понимала, как это работает, но пальцы делали всё сами. Сайт появился. Чёрный. Белые буквы. Но теперь текст был другим.

«Вы ищете то, что ищет вас. Улица Арбат, 13, квартира 9. Завтра. 19:00. Скажите «БУДИ» у двери. Приходите одна. И не говорите никому. Это важно».

Я сидела в темноте, смотрела на экран и слушала, как Катя храпит на соседней кровати. Завтра. 19:00. Арбат. Я могла не идти. Могла сделать вид, что ничего не видела. Могла просто лечь спать. Но я — филолог. А филологи не умеют оставлять загадки неразгаданными.

Я написала Свете: «Завтра занята весь день. Не ищи меня». Диме: «Всё в порядке, не беспокойся».

Легла. Закрыла глаза. И во сне я снова шла по улице, которая пахла старыми книгами и чем-то ещё — чем-то, что я не могла описать. Сыростью. Болотом. Смертью И я не боялась. Зря.

Глава 3. Сон, где пахло болотом

Мне приснился дом. Не московская квартира, не общага, не бабушкина дача, которую я видела раз в жизни в пять лет. Другой. Старый. С резными наличниками, с крыльцом, которое просело в землю, с окнами, глядящимися в лес, как глаза в глаза. Я стояла во дворе. Босиком. Трава была холодной и мокрой, хотя на небе — полная луна, и ни облачка. Пахло сыростью, прелыми листьями и… чем-то ещё. Тягучим, сладковато-гнилостным. Болотом.

— Ты здесь, — сказал кто-то сзади.

Я обернулась. Никого. Только дом. И лес. И луна, такая огромная, что, казалось, достань руку — коснёшься.

— Ты здесь, — повторил голос. Теперь — изнутри дома. Из-за двери, которая была приоткрыта, как будто меня ждали.

Я хотела спросить «кто ты?», но язык не повиновался. Как в детском кошмаре, когда хочешь закричать — и не можешь. Я пошла к двери. Ноги не слушались, но шли. Сами. Внутри было темно. И пахло так же — болотом, сыростью, чем-то очень старым, что помнило времена, когда Москвы ещё не было. Я сделала шаг. Второй. Пол скрипел под ногами, как будто жаловался.

— Скоро придёшь, — сказал голос. Теперь он звучал ближе. Почти над ухом. — Не сегодня. Но скоро. Мы ждём.

— Кто вы? — прошептала я. Язык наконец-то размялся.

— Те, кто знает твоё имя. И твоё слово.

— Какое слово?

Тишина. А потом — шёпот. Множество голосов, мужских и женских, старых и молодых, живых и мёртвых. Они говорили хором, как в церкви, но без музыки, без благодати — только слова, которые режут воздух:

«БУДИ. БУДИ. БУДИ»

Я проснулась с криком. Катя трясла меня за плечо.

— Лика! Лика, твою мать, проснись!

Я открыла глаза. Потолок. Трещина. Серая утренняя Москва за окном — не то рассвет, не то туман. Катя — взлохмаченная, в короткой ночнушке, с испуганными глазами.

— Ты так орала, — сказала она. — У меня сердце чуть не остановилось.

— Прости, — голос сел, как будто я и правда кричала. — Кошмар.

— Страшный?

— Не то чтобы. Странный.

— Снилось что-то конкретное?

Я хотела сказать «болото», «дом», «голоса, которые твердили «буди»». Но язык не повернулся. Потому что если я скажу это вслух, кошмар станет реальностью. А я ещё не была готова.

— Не помню, — соврала я. — Уже вылетело из головы.

Катя посмотрела на меня с сомнением, но не стала допытываться. Легла обратно. Через минуту снова засопела. Я не спала. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и считала удары сердца. В голове пульсировало: «БУДИ. БУДИ. БУДИ». В семь утра позвонила мама.

Я не взяла трубку. Переждала. Она позвонила снова. И снова. На пятый раз я сдалась.

— Анджелика, — голос у мамы был тот самый — когда она не просит, а требует. — Ты сегодня свободна?

— Мам, у меня диплом, я не…

— Свободна, — сказала она. Это не был вопрос. — Я заеду за тобой через час. Мы едем в Подмосковье. Надо посмотреть бабушкин дом.

— Какой бабушкин? Бабушка умерла пять лет назад.

— Именно. Дом до сих пор не продан. А мне нужны деньги на ремонт в квартире. Так что собирайся. Я у входа.

Она бросила трубку. Я посмотрела на телефон, потом на Катю, которая приоткрыла один глаз и тут же закрыла обратно.

— Мать? — спросила она в подушку.

— Мать.

— Сочувствую.

Я одевалась, пила остывший кофе, запихивала в рюкзак самое необходимое — на всякий случай: пауэрбанк, воду, бутерброды. Срезневского оставила на столе. Уже не до него. Мама ждала у подъезда в своей старой «Тойоте». Когда я села на пассажирское сиденье, она даже не поздоровалась — просто кивнула и нажала на газ. Мы ехали молча. Мама ненавидела болтать за рулём. И вообще ненавидела болтать, если разговор не касался денег, ремонта или того, кто из знакомых купил новую машину. Отец, кстати, ушёл, когда мне было три. Я не помнила его лица. Только запах — табака и чего-то сладкого, похожего на ваниль. Мама говорила, что он был «несерьёзным человеком». Ушёл к другой. Потом — к третьей. Потом его след потерялся где-то в Азии. Может, жив. Может, нет. Мне было всё равно. Ну, почти.

— Дом совсем разваливается, — сказала мама, когда мы выехали на трассу. — Соседи звонят, жалуются. Крыша протекает, окна выбиты. Надо срочно приводить в порядок и выставлять на продажу.

— Я ничего не понимаю в ремонте.

— А кто понимает? Я тоже не понимаю. Но кто-то же должен это сделать.

Логика матери была железобетонной. Я не спорила. Дорога заняла часа полтора. Мы свернули с трассы на просёлок, потом ещё раз — на грунтовку. Деревня называлась… а я и не запомнила. Какое-то древнее название, на «-ово» или «-ево». Въехали в неё, и время будто остановилось Дома — старые, покосившиеся, с покрашенными когда-то давно ставнями. Улица — пустая. Ни машин, ни людей, только собака лаяла где-то вдалеке.

Мама остановилась у калитки.

— Приехали.

Я вышла из машины и… замерла. Двор. Крыльцо. Резные наличники. Окна, глядящиеся в лес. Точно такой же — как во сне. У меня подкосились ноги. Я оперлась на машину, чтобы не упасть.

— Анджелика? — мама посмотрела на меня. — Ты чего?

— Ничего. Просто… кажется, я уже была здесь.

— Ты была здесь один раз, когда тебе было пять. Не могла запомнить.

— Я запомнила, — сказала я. — Во сне.

Мама фыркнула.

— Не говори ерунды. Пошли. У нас много работы.

Дом внутри оказался именно таким, как я и ожидала: пыльным, тёмным, с запахом сырости и запустения. Мебель — старая, ещё советская, покрытая тряпками. На стенах — выцветшие фотографии, на которых я не узнавала никого. Мама сразу ушла на кухню — открывать окна, проверять трубы. А я осталась в прихожей. И снова — пахло. Тем самым. Сладковато-гнилостным. Болотом. Я прошла в комнату. Встала посередине. Закрыла глаза.

— Ты здесь, — прошептала я. Не голос из сна. Я сама.

Никто не ответил. .Я открыла глаза. Осмотрелась. В углу — старый сундук, окованный железом. На крышке — вырезаны буквы. Я подошла ближе. Пригляделась. Древнерусская вязь.

Я перевела:

«Открытому — откроется. Зовущему — придёт. Сказавшему «БУДИ» — восстанет»

— Мам, — позвала я, не оборачиваясь. — Кому принадлежал этот дом?

— Бабушке, — крикнула она с кухни. — А до неё — её бабушке. А до той — ещё кому-то. Дом старый, восемнадцатый век. Говорят, на месте языческого капища построили.

У меня волосы на руках встали дыбом.

— Какого капища?

— Откуда я знаю? Мне бабка рассказывала. Ты же знаешь наших бабок — то святое, то грешное, то колдовство. Фантазёрки.

Я не ответила. Стояла и смотрела на сундук. Мама звала помочь с уборкой. Я не шла. Вместо этого я протянула руку к крышке. Дерево было холодным, гладким, как будто его только что отполировали — хотя сундуку было лет двести, не меньше.

— Не надо, — сказала я себе. — Не надо, Лика. Ты учёный. Ты не веришь в это.

Но рука сама потянулась к защёлке. Щёлк. Сундук открылся. Внутри — пусто. Только на дне — клочок бумаги. Старый, пожелтевший, с выцветшими чернилами. Я взяла его. Там было написано одно слово:

«ЖДЁМ»

Я выронила бумагу. Она упала на пол и… растворилась. Прямо на глазах. Распалась на пыль, которую тут же сдуло сквозняком из открытого окна.

— Анджелика! — крикнула мама. — Ты где?

— Здесь, — ответила я. Голос был чужим.

Я закрыла сундук. Не стала ничего говорить маме. Убирала, мыла полы, выносила мусор, а в голове крутилось: «ЖДЁМ». Кого ждут? Меня? Или того, кто скажет «БУДИ»? Или это одно и то же? В четыре часа мы закончили. Мама была довольна — сказала, что можно вызывать риелтора. Я села в машину, пристегнулась и уставилась в окно. Дом провожал меня тёмными глазницами окон.

— Мам, — спросила я, когда мы выехали на трассу. — А что стало с бабушкиными вещами? Которые были в сундуке?

— В каком сундуке?

— В том, что в комнате. Старый, с железными полосами.

Мама нахмурилась.

— Не помню никакого сундука. Ты, наверное, обозналась.

— Он стоял в углу. Я его открывала.

— Анджелика, — мама повернулась ко мне, чуть не вылетев на встречку. — В доме нет никакого сундука. Там вообще почти нет мебели. Мы всё вывезли, когда бабушка умерла.

Я замолчала. Потому что поняла: сундук был только для меня. И записка — только для меня. И слова на крышке — только для меня.

Мы ехали в Москву. За окном темнело. Лес сменялся полями, поля — многоэтажками. Я сжимала в кармане куртки пустоту — бумага исчезла, но след от неё остался. На пальцах. В памяти. Вернувшись в общагу, я заперлась в комнате. Катя ушла к парню — хорошо, не нужно будет врать, что я делаю. Я села на кровать, обхватила колени руками и просто сидела. Смотрела в стену. Думала. Сундук, которого не было. Записка, которая растворилась. Дом, который я видела во сне за неделю до того, как увидела его наяву. Это не совпадения. Я не верю в совпадения. Я филолог. Я знаю, что у слов есть этимология, а у событий — причинно-следственные связи. Просто иногда причина лежит не там, где мы привыкли её искать.

— Ладно, — сказала я вслух. — Допустим, я не сошла с ума. Допустим, магия существует. Допустим, дом бабушки стоит на месте языческого капища. Что дальше?

Дальше — информация. Я открыла ноутбук. Пальцы замерли над клавиатурой. Что искать? «Капища древней Руси»? Слишком общо. «Подмосковье языческие святилища»? Уже лучше.

Я набрала:

«Капища древней Руси, настоящее время Подмосковье»

Поисковик выдал кучу ссылок. Я начала читать, и с каждой минутой внутри разгоралось странное чувство — смесь удивления, любопытства и ледяного озноба. Оказывается, вокруг Москвы таких мест — десятки. Вот, например, капище в Лосином острове — прямо в черте города, в национальном парке. Там стоят деревянные идолы Макоши, Сварога и Велеса. Не древние, конечно — современные неоязычники поставили. Но место выбрано неслучайно: говорят, там веками что-то было. А вот под Ногинском — капище «РускоЛадъ», полная реконструкция древнего славянского храма. С идолами Перуна, Сварога и… Морены. Я замерла. Морена. Морана. Богиня смерти и зимы. Та самая, которая прокляла Кощея. Я помотала головой. Нет, Лика, ты слишком далеко зашла. Кощея не существует. Это сказки. Ты взрослый человек, филолог, а не…. Но пальцы уже сами забивали в поиск: «Морена капище Подмосковье» Ничего конкретного. Но среди результатов — статья про «Змеиный камень» в Шатуре. Я кликнула.

«Посреди дремучих лесов и болот стоит некогда богатое село Шатур. По преданию, на месте села было языческое капище… Есть и Змеиный камень — к югу от села, недалеко от деревни Сабанино. К нему ведет жуткая тропа через лес».

Я перечитала. Болото. Лес. Капище. Пахло. Тем же самым запахом. Из сна. Из дома. Из сундука. Я пролистала дальше. «Белые боги» под Радонежем — там, говорят, было капище, где монголы молились своим богам, а потом его разобрали, но кто-то уверен, что жертвенный алтарь до сих пор существует. «Синь-камень» в Переславле-Залесском — огромный валун, который… двигается. Я фыркнула. Камни не двигаются. Но внутри что-то ёкнуло. Ещё одна статья — про случайную находку в серпуховском лесу. Какой-то мужчина гулял с собакой и наткнулся на древнее капище.

«В древности такие места старались располагать подальше от жилья — в лесной чаще или на болоте. Центром святилища были деревянные или каменные идолы… Обязательным элементом служил большой плоский камень, называемый Алатырь. Он исполнял роль алтаря, на который возлагали дары и жертвы».

Алатырь. Я слышала это слово. Где? В какой-то лекции? В древнерусских текстах? «Бел-горюч камень Алатырь» — так в заговорах говорили. Считалось, что он — пуп земли, место, откуда пошёл мир. Я откинулась на спинку стула. Восемьсот лет. Капища. Алатырь. Морена. И слово «БУДИ».

— Это какой-то бред, — прошептала я. — Это не может быть связано.

Но в глубине души я знала: связано. Всё связано. Сайт. Сундук. Сон. Дом на болоте. Я посмотрела на время. 18:30. Арбат, 13, квартира 9. 19:00. Я встала. Оделась. Натянула джинсы, свитер потолще — вечером холодно. Кроссовки. Волосы собрала в хвост, чтобы не мешали. В зеркало не смотрелась — боялась увидеть там не себя. На столе остался телефон. Я взяла его. Подумала — написать Свете? Диме? Нет. Сайт сказал: «Приходите одна. И не говорите никому». Я всегда нарушала правила. Но сейчас почему-то не хотелось. Я написала только одно сообщение. Диме.

«Если я завтра не выйду на связь — ищи меня на Арбате. Дом 13, квартира 9. Не спрашивай почему. Просто запомни»

Отправила. Выключила звук. Выходя из комнаты, столкнулась с Катей — она вернулась за забытым телефоном.

— Ты куда? — спросила она.

— Погулять, — улыбнулась я. — Душно в комнате.

— Выглядишь странно, — заметила Катя. — Бледная.

— Недосып.

Она не поверила, но не стала лезть. Я вышла на улицу.

Апрельская Москва гудела. Светились окна, сигналили машины, пахло бензином и первой зеленью. Нормальный вечер. Нормальный город. Я шла к метро. И внутри меня, под рёбрами, пульсировало слово. Метро я ненавидела в час пик. Все эти люди, толкающиеся локтями, с рюкзаками, с сумками, с вечными телефонами у уха — они давили на меня, как стена. Обычно я просто надевала наушники и отключалась от мира. Но сегодня мир не хотел отключаться. Сегодня я ехала на Арбат. Не потому что верила. А потому что надо было проверить. Убедиться. Поставить точку. Сказать себе: «Варламова, ты взрослый человек, никакой магии не существует, а сайт — это чей-то дурацкий розыгрыш». Я пересаживалась с линии на линию, и внутри всё кипело. Слово «БУДИ» стояло на языке, как привкус металла. Я боялась произнести его раньше времени. Вдруг сработает? Вдруг — нет? Вдруг — хуже? У выхода из метро я поймала такси. Потому что Арбат хоть и недалеко, но пешком идти было лениво, да и время поджимало — я хотела успеть ровно к семи. Как на сайте.