Полная версия:
Филолог на курьих ножках
Viola Jackson
Филолог на курьих ножках
Глава 1. Глагол «жить» в прошедшем времени
Я, кажется, начинаю ненавидеть древнерусский. Не сам язык. Он прекрасен. В нём есть какая-то первобытная честность, когда слово ещё не научилось врать. «Голос» — от «голый», потому что звук идёт из пустого рта. «Правда» — от «прави», мира богов, то есть истина — это то, что по ту сторону. Красиво, чёрт возьми. Но сейчас, в полдевятого утра, после третьей бессонной ночи подряд, когда твой научный руководитель — профессор Серафим Всеславович — смотрит на твою курсовую так, будто ты в ней перевела «Слово о полку Игореве» через гугл-транслейт, — в такие моменты я готова сжечь все берестяные грамоты к лешему.
— Анжелика, — голос Серафима Всеславовича пробивается сквозь мою внутреннюю агонию. Спокойный, маслянистый, как святой елей. От него всегда пахнет библиотечной пылью и почему-то укропом. — Вы всерьёз полагаете, что реконструкция ментальности по глагольным формам — это… как вы выразились?
— Достаточный, — поправляю я, потому что я дура и не умею вовремя закрывать рот. — Я полагаю, что это достаточный метод. Наши предки не различали действие и намерение. Глагол был не просто словом, он был поступком. «Рещи» — значило не просто «сказать», а «рассечь реальность». Поэтому заклинания и работали. Я не филолог, я….
— Вы второкурсница, — мягко перебивает он. — Которая проспала лекцию по старославянской фонетике.
— Я её не проспала. У меня была мигрень.
— Ах да. Мигрень. Которая случается ровно перед моими семинарами.
Мы смотрим друг на друга. Ему шестьдесят три, он пережил трёх деканов, две реформы образования и одного аспиранта, который защитился по теме «Библейские образы в творчестве группы «Сектор Газа»». Меня на его фоне не пронять.
— Варламова, — говорит он, снимая очки. — Вы умная девушка. Эрудированная, с комплексом отличницы. Я это ценю. Но ваш «древнерусский склад ума» — это не наука. Это литература. Вы не лингвист, вы поэт.
— А разница?
— Лингвист знает правила. Поэт их нарушает.
На этом месте я понимаю, что спор проигран. Потому что он прав, чёрт возьми. Серафим Всеславович не зря получает свою профессорскую зарплату.
— Я переделаю, — говорю я, хотя внутри всё кипит. — Я… пересмотрю методологию.
— Сделайте это до пятницы. А сейчас идите. У вас, кажется, ещё биофизика на потоке.
Я иду. Иду по коридору первого гуманитарного корпуса МГУ. Стены помнят имена, которые я заучивала наизусть. Потапова, Виноградова, Шахматова. Я чувствую себя маленькой, злой и невероятно живой. Наверное, это и есть филфак: вечно доказывать, что ты что-то значишь, в здании, где половина преподавателей — живые классики, а вторая половина — классики, которые просто ещё не умерли. На выходе меня тормозит Дима.
Дима — отдельная песня. Точнее, отдельная причина моих бессонниц, но не в том смысле, который можно подумать.
— Лика, — он выныривает из дверей биофака, лохматый, с рюкзаком, из которого торчит трубочка для колбы, и улыбается так, будто жизнь — это сплошное удовольствие. — Ты снова спорила с Серафимом?
— Откуда…
— Ты красная. И волосы растрёпаны. Ты всегда их трёшь, когда злишься.
Дима — лучший друг, и это странная история. Потому что два года назад его старший брат, Стас, встречался со мной ровно четыре месяца. Красивых, бурных и совершенно безумных. Стас играл на барабанах, курил в подъезде и говорил, что я «слишком много думаю». Потом он ушёл к девушке с экономического, у которой мозгов ровно настолько, чтобы отличать дебет от кредита, но зато она умела молчать. Я осталась с его младшим братом. Потому что Дима, в отличие от Стаса, умеет слушать. Не делает вид — реально слушает. Когда я начинаю нести про перформативность древнерусских заклинаний, он кивает и задаёт вопросы. Не тупые, не дежурные. Настоящие. Говорят, нельзя дружить с бывшими родственниками. Но, во-первых, Стас не бывший родственник, а бывший парень. Во-вторых, Дима — лучшее, что я получила от тех отношений. Если честно, единственное хорошее.
— Он сказал, что я поэт, — жалуюсь я, пока мы выходим на улицу. Солнце слепит. Москва в апреле — это грязный снег, первые цветы у метро и запах бензина. И это тоже прекрасно по-своему. — Прикинь? Поэт! В филологии!
— А ты обиделась?
— Конечно!
— А зря, — Дима хлопает меня по плечу. — Поэты — те, кто чувствуют язык. Лингвисты — те, кто его препарируют. Ты же хочешь не вскрывать, ты хочешь оживить.
Я замираю.
— Ты это серьёзно?
— Абсолютно. Твой «древнерусский склад ума» — это не про глагольные формы, Лика. Это про то, чтобы понять, как они думали. Не слова — мышление. Это круче любой диссертации.
Я смотрю на него. На его дурацкие кеды, на веснушки (у него веснушки, представляете? В двадцать лет!), на то, как он сощурился на солнце. И думаю: вот почему я не влюбляюсь в него. Почему любовь обходит нас стороной.
А потом перестаю думать, потому что это опасная тема.
— Ладно, — говорю я. — Пойдём на набережную. Я заслужила.
Мы идём. Спускаемся к Москве-реке, туда, где видно универ, и где ветер такой, что волосы лезут в рот. Дима покупает две пахлавы и кофе в ближайшем ларьке. Я жую и смотрю на воду. Вода в апреле — серая, тяжёлая, неспешная. Течёт, будто знает что-то, чего не знаем мы. Звонит телефон. Света. Я беру трубку, и динамик взрывается:
— ВАРЛАМОВА! ТЫ ГДЕ?!
Света — это отдельный вид вселенской несправедливости. Учится на журфаке, но выглядит так, будто сошла с обложки Vogue. Длинные ноги, идеальный макияж и способность одновременно писать статью, пить пиво и сплетничать о преподе. При этом она единственный человек, который видел меня в истерике после защиты курсовой на первом курсе и не сбежал.
— На набережной, — говорю я, отодвигая телефон от уха. — С Димой.
— Опять вы вдвоём? Когда вы уже перестанете изображать платоническую любовь и просто…
— Света, — перебиваю я. — Тема закрыта.
— Трусиха, — вздыхает она. — Ладно. Я через десять минут подойду. У меня есть новости.
— Какие?
— Страшные. Твой Серафим выложил список тем для диплома. Твоя там есть.
У меня падает пахлава.
— В смысле? Мы только на втором курсе.
— Он говорит, что хочет «вырастить себе аспирантку». Я цитирую. Не ссы, ты же у нас вундеркинд. Короче, ждите.
Она бросает трубку.
Я смотрю на телефон, потом на Диму. Дима смотрит на реку.
— Она сказала «страшные новости»?
— Она всегда так говорит, — отмахиваюсь я, хотя сердце колотится. Глупое, предательское сердце. Диплом на втором курсе — это не про почёт, это про бессонные ночи и про то, что Серафим Всеславович будет дышать мне в спину целых три года.
— Дима, — говорю я. — Ты веришь в магию слов?
Он хмыкает.
— А ты?
— Я филолог, — отвечаю я с полной серьёзностью. — Я в неё обязана верить.
Он смеётся. Я смеюсь. А потом приходит Света, и начинается обсуждение диплома, и кофе стынет, и жизнь кажется такой простой и понятной. И что слово может не просто описывать реальность, а резать её, кромсать, убивать и воскрешать. Если бы я знала, что мой «древнерусский склад ума» — это не блажь, а приговор. Я бы всё равно не перестала спорить с Серафимом. Ни за что. Но сейчас я просто сижу на набережной, жую пахлаву и слушаю, как Света рассказывает про декана журфака, который на днях застукал студентов за распитием. Дима ржёт. Я тоже. Солнце опускается за универ. В конце концов, я филолог. А филологи не верят в сказки. Они их читают в оригинале.
Света приходит с двумя пачками чипсов и видом человека, который знает то, чего не знаете вы, и очень хочет этим насладиться.
— Ну? — я выпрямляюсь на парапете, потому что ноги затекли. — Какие новости?
Она садится между мной и Димой, грациозно, как кошка, которая снизошла до вашего дивана. Света вообще любое действие превращает в маленькое представление. Даже чипсы открывает театрально — с хрустом, с выдохом, с таким видом, будто сейчас достанет оттуда бриллиант.
— Тема твоего диплома, — говорит она, протягивая мне телефон. На экране — скриншот из какой-то преподавательской беседы. — «Глаголы бытия в древнерусских заклинательных текстах: семантика и прагматика». Ну как?
Я читаю. Перечитываю. Перечитываю ещё раз.
— Это... — начинаю я.
— Это пиздец, — заканчивает Света.
— Это гениально, — поправляю я.
Димка заглядывает мне через плечо. Он ничего не понимает в этой филологической чертовщине, но кивает с умным видом. За это я его и люблю.
— Объясните для биологов, — просит он.
— Понимаешь, — я верчу телефон в руках, подбирая слова. — Большинство заклинаний — это императивы. «Изыди», «сгинь», «растворися». Приказы. А бытийные глаголы — «быть», «жить», «существовать» — это не про действие. Это про... состояние. Про то, чтобы зафиксировать реальность. И если я смогу доказать, что они работали как якоря...
— Якоря? — переспрашивает Дима.
— Ну да. Ты произносишь «буди», и мир замирает в этом «будь». Понимаешь? Это не магия изменения. Это магия удержания. Ты не создаёшь что-то новое, ты говоришь вселенной: «стой, не двигайся, вот так правильно».
— Боже, как скучно, — Света закатывает глаза. — Ты серьёзно собираешься писать об этом сто страниц?
— Двести, — поправляю я.
— Двести страниц про слово «быть»?
— Про то, как слово «быть» удерживало мир от распада, да. И это безумно интересно, просто у вас, у журналистов, нет воображения.
— Обижаешь, — Света кидает в меня чипсиной. — У нас воображения — вагон. Просто мы его тратим не на мёртвые языки, а на то, чтобы придумать, как бы правду покрасивее соврать.
— В этом разница, — улыбаюсь я. — Вы врёте словами. А древние верили, что слова — это и есть правда. Сказал — сделалось.
— И что, прям работало? — Дима жуёт чипсы, причём так медленно, будто дегустирует. У него даже чипсо-едение выглядит как научный эксперимент. — Ну, эти ваши заклинания?
— Не знаю, — честно признаюсь я. — Но мне нравится думать, что да. Что когда-то, очень давно, человек мог сказать «живи» — и кто-то действительно оживал.
Повисает пауза. Москва-река течёт мимо. Где-то сигналит такси. На той стороне какая-то девушка кормит голубей, а они налетели, серые, жирные, наглые, как будто это им положено по праву.
— Ты странная, Варламова, — заключает Света беззлобно. — Ладно. Ещё новости. Наша общая знакомая, которая учится на истфаке, передавала привет.
— Кто?
— Тася. Ну, ты знаешь. Которая дружит с бывшей твоего бывшего.
Я напрягаюсь. Это сложная формула. У меня от неё голова болит.
— Она что-то сказала?
— Сказала, что Стас её спрашивал, как ты. — Света смотрит на меня испытующе. — Вроде как скучает.
Димка рядом со мной внезапно становится очень интересным вид из окна — то есть из реки. Он начинает изучать чайку на противоположном берегу с такой сосредоточенностью, будто это новый вид бактерий.
— И что ты ответила? — спрашиваю я осторожно.
— Я ответила, что ты процветаешь, выглядишь сногсшибательно и встречаешься с итальянским графом.
— НЕТ У МЕНЯ ИТАЛЬЯНСКОГО ГРАФА!
— А он не знает, — пожимает плечами Света. — Пусть поволнуется.
— Света, ты неисправима.
— Знаю. Поэтому ты меня и любишь.
Она права. Чёрт бы её побрал. Света — единственный человек, который способен на полном серьёзе устроить психологическую операцию против моего бывшего, просто потому что ей скучно. У неё нет зла, у неё есть чувство справедливости. И чувство драмы. И чувство прекрасного, которое подсказывает ей, что я достойна лучшего, чем барабанщик с его вечными «ты слишком много думаешь».
Стас был красивым. Я это признаю. Высокий, руки в татуировках, улыбка, от которой у меня подкашивались колени. Но когда я пыталась рассказать ему про индоевропейские корни, он честно пытался слушать, а потом говорил: «Лик, ну ты и загоняешься». Как будто думать — это болезнь, а не главное, что я умею.
— Слушайте, — я встаю с парапета, отряхиваю джинсы. — Давайте сменим тему. Я хочу есть.
— Ты всегда хочешь есть, — говорит Дима, тоже поднимаясь.
— Я растущий организм.
— Тебе девятнадцать.
— А мозг растёт до двадцати пяти, — парирую я. — И мне нужно много калорий для филологических открытий.
Мы идём вдоль набережной. Солнце уже почти село, и Москва зажигает свои вечные огни — фонари, вывески, окна. Город никогда не спит, но в апреле он особенно живой. Пахнет сыростью, первой зеленью и жареными семечками у метро.
— Лика, — Дима вдруг останавливается. — А ты правда веришь, что слова могут что-то менять?
Я смотрю на него. На его веснушки, на тень от ресниц, на то, как он смотрит на меня — серьёзно, без обычной своей улыбки.
— Верю, — говорю я. — Иначе зачем всё это? Зачем университет, зачем книги, зачем мы тут? Мы же не просто воздух сотрясаем. Мы... я не знаю... мы именуем мир. А названное — существует. Ты понял?
— Не очень, — признаётся он.
— Когда я говорю «дерево», ты видишь дерево. Не звук, не буквы — образ. А если я скажу «сказочное дерево, на котором растут монеты»?
— Вижу дурацкое дерево с монетами.
— Вот. Я создала это дерево. Только что. В твоей голове. А если бы я была древним человеком и верила в слова всем сердцем — оно выросло бы и взаправду.
Дима молчит.
— Ты пугаешь меня, Варламова, — говорит он наконец.
— Это у меня профессиональное.
Света закатывает глаза, но я вижу: она тоже задумалась. У неё лицо становится таким... сосредоточенным, что ли. Как будто она примеряет мою теорию на свои журналистские рельсы.
— Ладно, маги, — бросает она. — Пошли в ту шаурмичную, что за углом. Я угощаю.
— А почему это ты вдруг? — подозрительно щурюсь я.
— Потому что у меня стипендия пришла, а у тебя — нет, ты её профукала на спорах с Серафимом.
— Я не профукала, я её отложила... на переосмысление...
— То есть профукала, — резюмирует Дима.
Я замахиваюсь на него сумкой, но он ловко уворачивается.
Мы идём втроём по вечерней Москве, и я чувствую себя... счастливой? Наверное. Вязкое, тёплое чувство, которое не хочется анализировать, потому что филолог в моей голове тут же начнёт раскладывать его на составляющие: эндорфины, дружба, весеннее обострение. Я запрещаю себе это делать. Пусть будет просто — счастье, сейчас мы заходим в шаурмичную, заказываем три огромных порции, и я с наслаждением вгрызаюсь в лаваш, пока Дима рассказывает про какую-то биологическую конференцию, а Света — про депутата, у которого она брала интервью и который оказался «таким козлом, что даже перо в диктофоне сломалось».
Я смеюсь. Я живу. Я дышу.
«Быть» — думаю я. — «Какой сложный глагол. Настоящее время: я есть, ты есть, он есть. Но только ли в этом? Может, настоящее время — это когда ты здесь, с теми, кто тебя понимает. Когда тебе не нужно ничего доказывать. Когда ты просто... существуешь».
Я доедаю шаурму, вытираю руки салфеткой и смотрю на друзей.
— Ребята, — говорю я. — А давайте загадаем желание?
— Зачем? — Дима удивлён.
— На удачу. Я за защиту диплода переживаю. А Света — за то, чтобы её статью приняли. А ты... ну, ты загадай что-нибудь по-биологическому.
— Хорошо, — он закрывает глаза. — Загадал.
— Я тоже, — Света делает томное лицо и что-то шепчет в потолок.
Я закрываю глаза и формулирую. Чётко, как заклинание. Как древний глагол, который должен сработать.
«Пусть всё получится. Пусть я докажу Серафиму, что слова — это сила. Пусть... пусть я не зря выбрала этот путь».
— А теперь, — Света хлопает в ладоши, — идём пить пиво?
— Идём, — соглашаюсь я.
Потому что я молодая, глупая и уверена, что все мои беды решаются дипломом и хорошей компанией. Мы сидим на лавочке у метро, пьём пиво из пластиковых стаканчиков, и кто-то играет на гитаре неподалёку. Старая песня, что-то про «Москва, я люблю тебя». Голос у парня хриплый, не очень умелый, но искренний.
— Знаешь, — говорит вдруг Дима, поворачиваясь ко мне. — Если ты пропадёшь, я буду тебя искать.
Я застываю с пивом у губ.
— Что?
— Ну, — он смущается. — Вдруг ты уедешь куда-нибудь в экспедицию по деревням или в археологическую какую. Ты же у нас авантюристка.
— Я не авантюристка, я —...
— филолог, всё объяснит, — заканчивают они хором. Света и Дима. Переглядываются. Улыбаются.
— Вы невыносимы, — говорю я.
— Зато мы тебя любим, — пожимает плечами Света.
Я отворачиваюсь, чтобы они не видели моих глаз. Потому что иногда даже филологу не хватает слов. Или, наоборот, их слишком много. Но какая разница, когда ты просто — есть. И этого достаточно. На сегодня. В общежитие я вернулась в половине одиннадцатого. Света ушла к себе на журфак, предварительно чмокнув меня в щёку и шепнув на ухо: «Димка на тебя так смотрел, ты хоть видела?» Я сделала вид, что не расслышала. Дима проводил меня до дверей, сунул руки в карманы и сказал какое-то «ну, бывай» с таким видом, будто собирался добавить что-то важное, но передумал. Я не стала спрашивать. У меня и так голова шла кругом от всего — от диплома, от Серафима, от странного чувства, которое поселилось где-то под рёбрами.
Общага. Моя крепость. Комната на четверых, но реально нас двое: я и Катя с востоковедения. Остальные две девочки — призраки, появляются раз в неделю переночевать и исчезают в неизвестном направлении. Катя сейчас, судя по всему, на своей вечерней практике — она китаистка, и у них там какой-то адский интенсив. Так что я одна. Идеально. Я бросила рюкзак на стул, стащила джинсы — нафиг, нафиг — и забралась в кровать с ногами, завернувшись в одеяло как куколка. За окном шумело общежитское общежитие: где-то на этаже включили музыку на полную, кто-то спорил, кто-то смеялся. Пахло борщом из общей кухни и дешёвым стиральным порошком. Родные запахи. Запахи, которые обещают, что завтра будет как вчера, и это не пугает. Ноутбук загружался мучительно долго, потому что ему, как и мне, уже хотелось спать. Я пялилась на экран и жевала остывшую пахлаву, которую предусмотрительно прихватила с собой (Света называет это «филологическим НЗ», я предпочитаю термин «стратегический запас»). Экран засветился. Первым делом — почта. Три новых письма. Одно от рассылки «Академкнига», второе от мамы («Анжелика, ты почему не звонишь неделю?» — мама всегда называет меня полным именем, когда сердится), третье…
Я замерла.
Отправитель: serafim.vseslavovich@phil.msu.ru
Тема: К вопросу о вашей теме
Рука сама собой потянулась мысленно с материться. Я кликнула.
Анжелика,
Сегодня на семинаре я был, возможно, излишне категоричен. Примите мои извинения. Ваша тема действительно имеет право на существование, если подойти к ней не с лингвистической, а с культурологической колокольни.
Прилагаю список литературы для начала работы. Особое внимание — монографии Успенского и Топорова (см. пункты 4 и 7). К пятнице жду от вас не переделку курсовой, а развёрнутый план диплома. Не подведите.
С уважением,
С. В. Медведев
План. К пятнице. Развёрнутый. У меня зачесались пальцы. Я почти написала ответ — что-то про «уважаемый Серафим Всеславович, вы же сами меня сегодня похоронили». Но в последний момент стёрла. Не потому что умная. Потому что лень потом оправдываться. Ладно. План так план.
Я открыла вордовский файл, который назывался гениально — «ДИПЛОМ_НЕ_ТРОГАТЬ_НАСТОЯЩИЙ.doc», и уставилась на пустую страницу.
Глаголы бытия в древнерусских заклинательных текстах. Как писать план, если я ещё сама не знаю, что хочу сказать? Я откинулась на подушку и уставилась в потолок. Трещина. Давняя, знакомая, похожая на карту какой-то неведомой страны. Я часто засыпала, разглядывая её. Она напоминала мне о том, что мир не идеален, и это нормально.
— Окей, — сказала я вслух, потому что разговор с самой собой — это не шизофрения, это метод структурирования мысли. — Глаголы бытия. Что мы знаем?
«Быти», «жити», «существовати», «пребывати». Семантика — наличие в реальности. Прагматика — как это работало в тексте.
В заклинаниях обычно не говорят «будь здоров» в том смысле, в котором мы сейчас. Древние говорили «буди здрав». Не пожелание — констатация. Ты уже здоров. Я просто закрепляю это слово «буди». Ты будь в этом состоянии. Я села, подтянув колени к подбородку. А что, если… что, если бытийные глаголы были не инструментом изменения, а инструментом удержания? Ты не лечишь, ты фиксируешь выздоровление. Ты не воскрешаешь, ты говоришь «живи» тому, кто уже жив, но вот-вот уйдёт. Ты якорь. Ты клей. Ты — нервная система вселенной, которая кричит: «НЕ РАССЫПАЙСЯ». Чем дольше я думала, тем быстрее печатала.
Пальцы летали по клавиатуре, выстукивая пункты:
1. Введение. Проблематика: различие между императивными и бытийными заклинаниями.
2. Глагол «быти» в текстах берестяных грамот и заговорах.
3. Глагол «жити» как маркер жизненной силы.
4. Сравнительный анализ с балтийскими и славянскими параллелями.
5. Прагматический аспект: почему «буди» сильнее «стань».
6. Заключение. Ну и список литературы, куда ж без него.
Пошло. Наконец-то пошло.
Я печатала и чувствовала, как внутри разгорается тот самый огонь, ради которого я вообще пошла на филфак. Не ради оценок. Не ради диплома. Ради этого момента — когда слова складываются в смысл, когда ты ловишь мысль за хвост и прибиваешь её к бумаге, и она бьётся, живая, настоящая. Время перестало существовать. Было одиннадцать, потом двенадцать, потом чайник вскипел и остыл дважды, потом я налила третий и забыла про него. Пальцы замёрзли. Я натянула носки — дурацкие, с единорогами, подарок Светы на прошлый день рождения. Смешные и тёплые. К часу ночи у меня был почти готовый план. Рабочий, сырой, но живой. Я сохранила файл, сделала резервную копию на флешку и в облако — потому что потерять диплом за три дня до сдачи плана это не трагедия, это катастрофа, которую я не переживу. А потом я открыла браузер. Не знаю зачем. Может, чтобы проветрить голову. Может, потому что бессонница уже подбиралась к краю кровати, щупая меня своими липкими лапами. Я забила в поиск: древнерусские заклинания глаголы бытия. Стандартные ссылки. Научные статьи. Диссертации. Одна ветка на форуме, где какой-то неофит спрашивает «а можно ли реально заколдовать с помощью этих ваших слов». Я фыркнула. Ответ «колдуна-любителя» был полной чушью — смесь Петрова с Вассерманом и цитат из «Ведьмака». Но была ещё одна ссылка. В самом низу. Маленьким шрифтом, на сером фоне, как будто поисковик сам стеснялся её показывать.
«Институт Слова. Лаборатория прикладной лингвистики. Москва, ул. Арбат, д. 13, кв. 9. Приём по предварительной записи».
Я нахмурилась. Странно. Я знаю все научные центры Москвы, связанные с древними языками. Этот — нет. Клик. Сайт открывался долго. Очень долго. Достаточно долго, чтобы я успела подумать: «интернет опять тормозит, МГУшный вайфай — это боль». Но потом страница загрузилась. Чёрный фон. Белые буквы. Никаких картинок. Текст вёрстался так, будто сайт делали в девяностые на голом энтузиазме. Лаборатория прикладной лингвистики «Глагол» Исследование перформативных свойств древних языков. Практическое применение мёртвых глаголов в современных условиях.
ВНИМАНИЕ: Лаборатория не является медицинским или психологическим учреждением. Результаты заклинательной практики не гарантированы. Администрация не несёт ответственности за временную потерю голоса, неконтролируемые изменения реальности и нежелательные вызовы сущностей.
Я засмеялась. Серьёзно? Это какой-то юмор? Фанатский проект? Сайт-пародия на эзотерику? Но что-то внутри меня — то самое, что заставляло спорить с Серафимом даже тогда, когда я была не права, — это что-то щёлкнуло. Я пролистала дальше.
Бытийные глаголы — особый класс заклинательной лексики. В отличие от императивов (повелительного наклонения), они не приказывают, а утверждают. Если вы хотите изменить реальность — используйте «стань». Если вы хотите её ЗАФИКСИРОВАТЬ — используйте «буди». БУДИ — якорь для вселенной. БУДИ — клей для разорванной ткани миров.
