Филолог на курьих ножках

И тут я услышала. Сзади. Кто-то крался. Не волк — тот был крупным и тяжёлым. Это было что-то помельче. И осторожнее. Пряталось за деревьями, но дышало так громко, что я слышала. Я медленно повернулась. Из-за ствола берёзы выглядывало… нечто. Маленькое. Корявое. С телом, похожим на сплетённые корни, с глазами, как две мутные лужицы. На голове — что-то вроде шапки из мха. Пальцы — длинные, узловатые, с когтями.

— Я сплю, — сказала я этому нечто. — Это плод моего воображения.

Нечто моргнуло. Не всеми глазами сразу. Сначала одним, потом другим. Потом медленно, как будто сомневаясь, улыбнулось — беззубым ртом.

— Здрасьте, — проскрипело оно.

Я заорала. Громче, чем на волка. Громче, чем на угрозу. Орала так, как не орала никогда в жизни — дико, по-животному, всем нутром. Сделала шаг назад, чтобы бежать — и не почувствовала под ногой земли. Моя нога ушла во что-то мягкое, холодное, цепкое. Вторая — следом. Я взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие — но провалилась по колено. Потом по пояс. Потом по грудь. Болото. Я застряла в болоте.

— ПОМОГИТЕ! — заорала я, уже не разбирая, кому. — КТО-НИБУДЬ!

Нечто у дерева продолжало смотреть на меня. С любопытством. Без спешки. Потом медленно покачало головой — осуждающе — и растворилось в листве.

— НЕ УХОДИ! — закричала я. — ВЕРНИСЬ, ТВАРЬ!

Болото чавкало. Меня затягивало. Каждая попытка вытащить ногу приводила к тому, что я погружалась глубже. Торфяная жижа была ледяной, воняла гнилью и чем-то древним, подземным — тем самым запахом, который преследовал меня в Москве. Только здесь он был в сто раз сильнее.

— Димка, — прошептала я, чувствуя, как слёзы смешиваются с грязью на лице. — Мама. Света. Кто-нибудь.

Я уже была по шею. Пахло болотом. Дышать становилось тяжело — жижа сдавливала грудную клетку.

«Это конец, — подумала я. — Я умру в болоте. В какой-то дурацкой сказке. В чужом мире. Никто не найдёт моё тело».

И в этот момент я услышала.

Цок.

Цок-цок.

Цок-цок-цок.

Я знала этот звук. Я читала о нём в книжках. Смотрела в фильмах. И никогда — слышала. Копыта. Но не лошадиные. Другие. Жёсткие, сухие, как костяные. Упыри. Я замерла. Даже дышать перестала. Из тумана, который стелился над болотом, начали появляться силуэты. Невысокие, коренастые, с неестественно длинными руками. Кожа — серо-зелёная, как тина. Глаза — маленькие, красные, горят в сумерках. Их было трое. Может, пятеро. Я не считала — я просто смотрела, как они окружают болото, как скалят жёлтые клыки, как нюхают воздух.

— Свежатинкой пахнет, — сказал один. Голос — скрипучий, как несмазанная дверь.

— Живой, — ответил другой. — Совсем живой.

— Кощей будет недоволен, — третья тварь хихикнула. — Она же на границе. Его границе.

Они говорили так, будто меня не было. Или будто я была не человеком — мясом. Изучали, облизывались, подходили ближе. Я хотела закричать — но голос пропал. От страха, от холода, от осознания, что я не в Москве. Не в своём мире. Нигде, где есть правила.

— Вкусная, — сказал первый упырь, наклоняясь к воде. — Давайте вытащим? Кощей не узнает.

— Узнает, — ответил второй. — Он всё узнаёт.

— Может, она сама вылезет?

Они смотрели на меня. Ждали. Я не вылезала. Я боялась пошевелиться — вдруг они поймут, что я не просто кусок мяса, а человек, который может двигаться, кричать, сопротивляться?

— Ну давай, — сказал первый упырь. — Прыгай. Мы поймаем.

Я зажмурилась. И в этот момент что-то случилось. Вода за спиной взбурлила. Меня схватили — за шкирку, за блузку, за волосы — и рванули вверх. Болото зачавкало, не желая отпускать, но меня тащили. Сильно. Грубо. Над водой показались мои плечи, грудь, талия — я вылетела из жижи, как пробка из бутылки шампанского, и рухнула на твёрдую землю. Трава. Корни. Мокро. Я лежала на животе, кашляла и выплёвывала болотную воду, когда чья-то рука — обычная, человеческая — взяла меня за подбородок и подняла моё лицо вверх. Я увидела мужчину. Лицо — резкое, словно выточенное из камня. Скулы — идеальные, как на античной статуе. Глаза — тёмные, глубокие, бездонные. И в этих глазах — ни капли сочувствия. Только холодное любопытство Он был одет в что-то странное — длинный тёмный плащ, кожаная броня, высокие сапоги. Не современное. Не московское. Другое. Упыри за его спиной расступились, прижались к деревьям, опустили головы.

— Ты на хрен кто? — выдохнула я.

Он отпустил мой подбородок и выпрямился. Смотрел сверху вниз — брезгливо, как на грязное пятно на своём идеальном сапоге.

— Не местная, — сказал он. Голос — низкий, холодный, без интонаций. — Слова какие-то заморские.

— Чего? — я попыталась встать, но ноги не слушались. Джинсы, насквозь мокрые, тяжелели, как свинец. Блузка прилипла к телу, просвечивала насквозь, но мне было плевать. Холод, страх и дикая злость смешались в коктейль, от которого я захмелела сильнее, чем вчера от рома.

— Это я должен спрашивать, — сказал мужчина. — Кто ты и что делаешь на границе? — Он окинул меня взглядом — с головы до ног, с ног до головы — и добавил: — Скажи спасибо, что я тебя вытащил, а не Ягиня.

— Я кто?! — переспросила я. В ушах шумело, перед глазами всё плыло. Может, у меня сотрясение? Может, я умерла и попала в ад? В ад какой-то странный — с упырями и красивыми мужиками в плащах.

Мужчина наклонил голову — медленно, как хищник, изучающий добычу. Спросил:

— Живая что ли?

— Нет, блядь, мёртвая! — выпалила я. Злость пересилила страх. Я села, отряхнула с лица грязь и посмотрела на него снизу вверх. — Я повторю вопрос. Ты кто на хрен такой?!

Он не удивился. Не обиделся. Только смотрел. Долго. Пристально. Как будто сканировал меня изнутри.

— Обычно кличут хранитель, — сказал он наконец. — Для вас — Кощей.

Я опешила. Открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Что, блядь? — спросила я.

Он не ответил. Повернулся к упырям и что-то сказал на языке, которого я не знала — гортанном, резком, с шипящими звуками. Твари закивали и рассосались по лесу, как дым. Мужчина — Кощей, чёрт бы его побрал — снова посмотрел на меня.

— Следуй за мной, — сказал он. — Не хочу, чтобы тебя сожрали раньше, чем я пойму, откуда ты взялась.

— Я никуда не пойду! — заорала я, пытаясь встать. Ноги скользили на мокрой траве. Получилось только со второй попытки.

— Останешься здесь — сожрут, — пожал он плечами. — Мне всё равно.

Он развернулся и пошёл. Я стояла по колено в грязи, в блузке, которая просвечивала насквозь, сбитыми ногами, без кроссовок, без телефона, в чужом мире, где упыри разговаривают, а Кощей — красивый мужик с идеальной скулой.

— Это сон, — сказала я вслух. — Очень реалистичный сон. Сейчас я проснусь в кровати Димы и скажу ему: «Мне приснился Кощей».

Щипнула себя за руку. Остался синяк.

— Ну зашибись, — прошептала я. — Просто зашибись.

Кощей обернулся. Посмотрел на меня. В глазах — ни капли сочувствия. Только усталость. Бесконечная, многовековая усталость человека, который видел слишком много глупых смертных и не хочет видеть ещё одну.

— Идёшь? — спросил он.

— А у меня есть выбор? — огрызнулась я.

— Всегда есть выбор. — Он отвернулся и пошёл дальше. — Умереть здесь. Или умереть чуть позже.

Я пошла за ним. Потому что выбора правда не было. А потому что внутри, где-то там, под слоями грязи, страха и злости, проснулось то самое — филологическое, идиотское, несгибаемое — любопытство. Кощей. Настоящий Кощей. Из сказок. Из легенд. Которого в древнерусских текстах называли «бессмертным» и «хранителем грани». Я, Варламова Анджелика Романовна, второкурсница филфака МГУ, шла босиком по лесу за Кощеем, в блузке, в которой вчера целовалась с Димкой, с единственной мыслью:

«Какого хрена, жизнь? Какого хрена?»

Кощей шёл впереди. Я за ним — босиком, мокрая, замёрзшая, с единственным желанием: упасть и сдохнуть, потому что это, судя по всему, был единственный надёжный способ выбраться из этого кошмара. Мои кроссовки остались в болоте. Блузка прилипла к телу так, что я чувствовала каждый шов, каждый холодный ветерок, который пробирал до костей. Джинсы, насквозь мокрые, натирали между ног, и я молилась, чтобы не стереть кожу до крови. Ноги утопали в мху, в корнях, в какой-то хвое, которая кололась, как тысячи иголок. Кощей не оборачивался. Шёл впереди, высокий, прямой, как копьё. Плащ развевался на ветру — хотя ветра, кажется, не было. Сапоги ступали беззвучно. Он двигался так, будто лес расступался перед ним, и мне это не нравилось. Совсем. Так двигаются хищники, которые знают, что они на вершине пищевой цепочки. Тишина была гробовой. Только птицы — какие-то странные, с криками, которых я никогда не слышала. Только треск сучьев под моими босыми ногами. Только моё дыхание — прерывистое, испуганное, слишком громкое в этой древней тишине.

Я не выдержала первой.

— Слушай, — сказала я, стараясь говорить ровно, хотя зубы стучали от холода. — А правда, что Яга слепая?

Кощей не остановился. Не обернулся. Шёл дальше.

— Глаза у неё на месте, — бросил через плечо. — Жаль.

— Почему жаль?

— Потому что если бы она тебя увидела первой, я бы не мучился.

Я подавила желание послать его куда подальше. Пока рано. Сначала надо понять, где я, как отсюда выбраться и кто этот мужик с идеальной скулой и скудным чувством юмора.

— Ладно, — сказала я. — Другой вопрос. А правда, что избушка на курьих ножках — это гроб?

Кощей остановился. Я чуть не врезалась ему в спину — вовремя затормозила, босыми пальцами уткнувшись в корягу. Он медленно повернулся. Посмотрел на меня. В его глазах — холодных, бездонных — мелькнуло что-то. Удивление? Интерес? Раздражение? Я не поняла.