Ревизор: возвращение в СССР 52

Андропов поморщился, также вспомнив, как свободно они обсуждали вместе с Вавиловым внутренние дела Политбюро. И даже то обсуждали, может ли Кулаков будущим генсеком стать. Это при живом‑то Брежневе!

Очень, очень рискованные и смелые темы они поднимали. Чрезмерно рискованные…

А с другой стороны – куда же деваться, если им действительно нужно было это обсудить как можно быстрее и полнее, учитывая непростую ситуацию с Ивлевым?

Впрочем, по идее, Вавилов помалкивать будет. Ему самому не с руки, если кто‑то узнает, что он с председателем КГБ обсуждал внутренние расклады в Политбюро и вероятность того, кто станет следующим генсеком. Да, по этому поводу можно быть спокойным: эту информацию ни ему, ни Вавилову разглашать не выгодно. Оба влипнут одинаково серьезно, если в Политбюро узнают о таком разговоре…

А потом ещё одна мысль пришла Андропову в голову. Пронзила его, как удар током. И он понял, что не зря после ухода Вавилова взял себе время на подумать – как над разговором, так и над всей этой ситуацией в целом. А ведь и в самом деле Ивлев прав. Нельзя ему идти в команду Кулакова. Ни в коем случае!

Одно дело – Ивлев сейчас помогает Межуеву. То, что при этом он по факту активно с КГБ сотрудничает, большой проблемой не станет, если выявится. Не такая уж и шишка сам Межуев в Кремле.

И неважно, что Ивлев никакой подписки работать на КГБ не давал. Лично он, Андропов, рассматривает его уже как очень важную часть комитета. Да, гражданскую. Да, своевольную. Да, взбрыкивающую. Да, без всяких письменных обязательств. Но с ним ему гораздо удобнее, чем без него. Где же он ещё такие точные прогнозы‑то раздобудет, если Ивлев не будет рядом, чтобы его консультировать? А с такими прогнозами можно большие дела делать по укреплению своего авторитета в Политбюро и в партии.

Глядишь, однажды и самому удастся замахнуться на кресло генсека. Уж наедине сам с собой он может об этом смело мечтать. И не только мечтать, а и серьёзно эту перспективу обдумывать… Но для этого нужно давать результаты, что значительно легче делать с точными прогнозами, чем тыкая пальцем в небо.

Так вот, его амбициозным карьерным планам может быть нанесен сильный удар, если Кулаков возьмёт Ивлева себе в команду, а потом выяснит так или иначе, что Ивлев тесно с КГБ связан.

О важности его прогнозов для Андропова очень мало людей знает. А о том, что он лекции в КГБ читает – очень много. Сотни офицеров, если не тысячи. Так что разумно предполагать, что однажды эта информация всё же до Кулакова дойдёт.

Можно ли верить Ивлеву в том, что звезда Кулакова скоро закатится? Андропов понятия не имел, так это или нет. И может ли вообще этот толковый пацан угадать и такое?

Но одно было совершенно очевидно: если Кулаков узнает о том, что Ивлев тесно связан с КГБ, когда будет ещё в силе – как сейчас, к примеру, – то он запросто может закатить скандал прямо на Политбюро. И заявить, что Андропов ему в команду своего человека подсунул, чтобы информацию о члене Политбюро собирать. И в Политбюро для всех это так и будет выглядеть.

И вот тогда уже без всяких сомнений может очень быстро закатиться его, Андроповская, звезда. Тут уже будет не до мечтаний о том, чтобы однажды стать генсеком, тут уже вопрос встанет о том, чтобы вообще уцелеть…

А самое неприятное, что при последующем обсуждении претензий Кулакова в его адрес Брежнев может припомнить, что помощник ему записку передавал, написанную самим же Андроповым в ответ на запрос в КГБ, в котором он намекнул тогда, что Ивлев имеет отношение к КГБ…

Вот после этого уже слова Кулакова и его претензии в адрес КГБ не будут нуждаться больше ни в каких доказательствах.

Да даже если Брежнев сам не вспомнит про эту записку, то может распорядиться раскопать всё, что у них есть вообще по Ивлеву. И вот тогда точно его помощник очень быстро ее найдет. Если вообще не вспомнит в ту же минуту про эту записку…

И она станет самым что ни на есть прямым доказательством того, что Ивлев давно уже работает на КГБ, и вполне может быть, что и лично на Андропова. Уже никак тогда не оправдаться ему будет. По дате записки и ее содержанию видно будет, что Ивлев сотрудничать с КГБ задолго начал до того, как попал в команду Кулакова.

Андропов себе прекрасно представлял, как всё это может произойти.

Кулаков узнает о том, что Ивлев вошёл в его команду, уже тесно работая с комитетом. И плевать Кулакову будет в этом случае, что у него с Андроповым достаточно ровные отношения. Всё же он член команды Суслова. А с Сусловым у самого Андропова есть определённые противоречия.

По крайней мере, тот точно грустить не будет, если Андропов резко утратит во влиянии. Суслов чрезмерно консервативен и сторонник максимально жёстких мер во всех областях. А он, Андропов, понимает, что прошли те времена, когда можно было себя вести жёстко. Для того чтобы жёсткие меры принимать, а система вся безукоризненно работала, нужен кто‑то вроде Сталина. А никого такого на горизонте и близко нету.

Да и времена Сталина не такими простыми были, как некоторым кажется. По крайней мере, как минимум однажды и его судьба висела на волоске. Сложные были времена, непростые. Трудно сейчас судить о них тем, кто во всех тех делах только косвенное участие принимал.

Значит, Кулаков, узнав новости об отношении Ивлева к КГБ, тут же вообразит, что Андропов через него за ним шпионит. Пойдёт тут же, естественно, к Суслову жаловаться – как член его команды. А Суслов тут же сможет решить, что это прекрасный повод, чтобы Андропова отбросить на несколько лет назад в его влиянии в Кремле. И самому, за счёт этого окрепнув, начать оказывать большее влияние на генсека.

Ну а что – вполне себе рабочая схема.

В конце концов, внутренняя политика Кремля и состоит из постоянных сражений различных группировок между собой за большее влияние на генсека и на Политбюро в целом.

Так что если сумеешь уронить кого‑то, за чей счёт сможешь своё влияние усилить, игра считается стоящей свеч.

Так, и что же теперь ему делать?

Да, теперь он сам однозначно заинтересован в том, чтобы Ивлев ни в коем случае не стал членом команды Кулакова. Такой компромат для Кулакова в отношении него ему не нужен.

Прям хоть серьёзно думай о том, чтобы Ивлева с семьёй на Кубу и в самом деле отправить. Теперь это и в его собственных интересах…

И все же это крайняя мера. Очень бы хотелось без этого обойтись. Такой аналитик, как Ивлев, дорогого стоит. Вот если, к примеру, он сейчас и про Кулакова прогноз правильный выдал, то это же абсолютно бесценная информация. Он сам, вняв переданным через Румянцева и Вавилова резонам Ивлева по Кулакову, стал совсем иначе смотреть на возможный потенциал Кулакова в Политбюро. Какие у него, в самом деле, могут быть перспективы, что он станет генсеком, если он наглухо завалил все, за что отвечает в сельском хозяйстве? Ведь верно же сказано про это Ивлевым, а вот почему он сам, к примеру, об этом раньше не подумал?

Так… Но если Ивлева на Кубу никак нельзя отправлять, то получается, надо что‑то делать с Кулаковым.

Андропов был полностью согласен с точкой зрения Ивлева, что Кулаков отказ ему не простит. Уж больно он самолюбив. И хорошо известен как сторонник жёстких методов в отношении своих противников.

Человека уровня Ивлева, который откажется к нему перейти, нарушив его планы по созданию проблем для Межуева, он точно захочет немедленно в порошок стереть. Это без вариантов. Так что Ивлев правильно это просчитал, чёрт подери. Как и многое другое тоже. Вот что за пацан! Как у него это вообще получается?

Даже такой матёрый зубр, как он, не сразу сообразил, что Ивлеву нельзя к Кулакову идти ни в коем случае в команду. А этот пацан, получается, почуял это?

Но как?

Ведь вряд ли он вообще рассуждал точно таким же образом, что, поскольку он с КГБ сотрудничает, нельзя ему в эту команду поступать. Ивлев, небось, уверен, что он и не сотрудничает совсем. Ведь он же ничего не подписывал.

Ну да, не сотрудничает… А сам только что шпионку сдал комитету. В особенности, если эта белобрысая немка действительно шпионкой окажется.

Андропов, погружаюсь все больше в эту проблему, почувствовал, что голова его сейчас, кажется, уже распухать станет от всех этих вопросов по Ивлеву. А решения никакого нет, как разрулить проблемы Ивлева с Кулаковым, не допустив отъезда пацана на Кубу…

Надо всё же передых взять от этой темы и какими‑то другими вопросами пока что заняться. А то так скоро успокоительное придётся пить, чтобы в норму прийти. А оно со спиртом, который его почкам категорически противопоказан.

Что же так всё не слава Богу с этим Ивлевым?

***

Москва

С утра мы рванули с Галией на стрельбище. Затем, уже третью субботу подряд, катались на лыжах в компании Сатчанов. Получили большое удовольствие.

После лыжной прогулки, как и договаривались, поехали в мастерскую к художникам. Михаил Андреевич и Елена Яковлевна уже были на месте и с радостью встретили нас, проводив внутрь.

Панно, благодаря своим размерам, сразу бросалось в глаза. Даже сильно напрягаться и искать его не пришлось среди множества других картин. Несмотря на внушительные размеры мастерской и очень высокие потолки, оно казалось всё равно огромным. Работа всё‑таки очень большая по размеру, тут уж не поспоришь.

Михаил Андреевич и Елена Яковлевна практически ничего даже не говорили – всё было понятно без слов. Мы с Галией замерли и восторженно смотрели на полотно. Панно потрясало не только своей монументальностью, но и качеством работы. Я поразился, насколько хорошо художникам удалось передать и характер, и эмоции. Вроде сюжет совсем простой, мадонна с младенцем, трудно найти что-то еще более классическое. Перепробован за века самыми разными творческими людьми. А смотришь и оторваться не можешь.

«Городецкая мадонна с младенцем» выглядели очень одухотворенными, словно живыми. Свет играл на лицах, заставляя каждый раз по‑новому смотреть на картину и вызывая целый спектр очень положительных и богатых впечатлений. Я представил эту работу на стене в музее и мысленно поаплодировал художникам. Панно получилось впечатляющее.

– Изумительно! Уверен, это панно по праву станет очень важной частью музейной коллекции, можно сказать, её жемчужиной, – произнес я, обращаясь к художникам. – Вы проделали невероятную работу. Учитывая находки, которые сделали археологи, а также воссозданные вами портреты, это будет просто потрясающая композиция.

– Я надеюсь, что панно впечатление будет очень серьёзное вызывать у посетителей, – сказал Михаил Андреевич. – В особенности, будучи расположенным среди каких-то археологических находок, которые связаны с этой женщиной и ее ребенком.

– Вы не представляете, ребята, как было удивительно радостно и приятно работать над этим панно, – улыбнулась Елена Яковлевна. – Один из тех случаев, когда даже усталости особо не ощущаешь, настолько концентрированное удовольствие от создания произведения получается.

Наши с Галией эмоции, видно, очень хорошо отражались на наших лицах, потому что я увидел, что художники довольно переглядываются, глядя на нас. Им было очень приятно, что панно нам так понравилось.

Подтверждая эту реакцию, мы тут же наперебой с Галией продолжили нахваливать эту работу. Елена Яковлевна и Михаил Андреевич принимали похвалы с удовольствием. Было видно, что им очень приятно, но благодарили нас они с достоинством. Всё‑таки оба уже заслуженные мастера. Я думаю, что к похвалам они привычные. Хотя, конечно, в любом случае это всегда очень приятно, когда твою работу оценивают по достоинству и признают, что это произведение очень серьезного уровня.

Порадовался, что пришли днём – и действительно, это было очень правильным решением. Потому что всё‑таки при хорошем освещении работа смотрелась особенно выигрышно.

«Интересно, конечно, будет взглянуть, как она будет при искусственном свете выглядеть, – подумал я. – Но думаю, что в любом случае будет менее впечатляюще. Но посмотрим – на самом деле не знаю, пока не увижу».

Тут же поинтересовался у художников по поводу витражей, какие у них соображения появились.

– Ты знаешь, Паша, эскиз нам очень понравился, – сказала Елена Яковлевна. – Но очень важно на плане понимать, где именно будут расположены витражные окна. Насколько я помню музейный зал и первоначальный план, который нам показывали, наше панно будет висеть на большой стене, и напротив расположены достаточно крупные окна. Если на них будут витражи, то неважно, какой будет эскиз – это не очень хорошо с точки зрения восприятия работы. Потому что витраж очень сильно искажает освещение, даёт много оттенков. И как они лягут на работу, неизвестно. Эффект может оказаться совершенно непредсказуемым…

– Будь зал побольше размером, проблемы бы не было, – добавил Михаил Яковлевич. – Там совершенно другие нюансы вступают в силу. А здесь помещение не очень большое, поэтому важно учитывать расположение окон и их вид. Боковые окна в этом зале – вот их великолепно было бы забрать витражами.

– Так что, кроме самого эскиза витража, очень неплохо было бы посмотреть, к каким окнам эти эскизы относятся, – заключила Елена Яковлевна.

– Задачу понял, – кивнул я. – Обязательно уточню этот вопрос в ближайшее время. Значит, правильно понимаю, главное – напротив панно витражные окна не располагать?

– Да, всё верно, – подтвердили художники.

– Тогда буквально сегодня‑завтра подниму планы, посмотрю, и этот вопрос решу, – кивнул я. – Получается, по эскизам можно витражистам давать добро? Правильно я вас понимаю?

– Да, Лимоновы – очень неплохие специалисты, – кивнула Елена Яковлевна. – Единственное: обязательно все же уточните по поводу окна, потому что, если они делали эскиз на центральное, там могут отличаться размеры и форма. А это может сильно повлиять на их рисунок.

– Хорошо, спасибо, что пояснили, – поблагодарил я художников, делая себе пометки в блокноте.

Обсудив панно, по приглашению художников остались ещё чаю попить, конечно же. Елена Яковлевна, оказывается, небольшой сладкий стол для нас соорудила. Посидели, пообщались и посмотрели последние работы художников.

Елена Яковлевна с большим воодушевлением показала новые офорты, а также последние эскизы Михаила Андреевича.

– Так вот над чем вы корпели сутками, отсюда не выходя? – усмехнулся я.

– Да‑да, так увлеклась, что не могла совершенно остановиться. Сил не было бросить, пока не закончу, – смущённо кивнула Елена Яковлевна. – А Мишенька уже со мной оставался за компанию. Ему тоже было чем заняться – доводил до ума эскизы с последнего пленэра. Как раз у него было пару задумок, которые реализовать там не успел, только наброски сделал. Вот он их и завершил.

Очень душевно пообщались с художниками и, довольные, поехали с женой домой, захватив их с собой тоже. Мерзнуть целыми днями в мастерской им явно надоело, так что оба охотно согласились поехать вместе с нами.

Глава 4

Москва, общежитие МГУ

В первую смену следить за потенциальной немецкой шпионкой Луизой Буркхард отправили двух старших лейтенантов Комитета государственной безопасности – Портнова Сергея Дмитриевича и Свиридова Илью Васильевича.

Словесное описание девушки у них, конечно же, имелось, включая и ее рост и фигуру, а из личного дела раздобыли и фотографию.

Неясно было только, в общежитии она сейчас или нет. Но этот вопрос Портнов быстро прояснил.

Подойдя к вахтёрше, дождался, когда никого рядом не будет, предъявил своё удостоверение, показал фотографию девушки. И старушка тут же ему сообщила, что она находится внутри. Пришла три часа назад и больше не выходила.

Правда, при этом выглядела вахтерша совершенно странно. Портнов даже подумал, что бабка, возможно, КГБ на дух не переносит. Может она из тех, у кого родственники от советской власти пострадали, или вообще диссидентка или какая бывшая графиня недобитая. А это было бы очень плохо если так. Он бы тогда не удивился, если она бы эту Луизу про них предупредила, все дело им испортив…

Так что вместо того, чтобы уйти и продолжать вести наблюдение из окна машины, он решил с бабкой пообщаться – попытаться прояснить, почему она так странно отреагировала на его удостоверение. И не прогадал.

Как выяснилось, старушка вовсе ничего не имела против КГБ. Она была просто удивлена тем, что он уже второй сегодня, кто ей удостоверение показывает и расспрашивает про немецкую студентку.

– А вот первый, кто приходил, был точно из ГРУ? – не поверил своим ушам Портнов.

– Я, товарищ офицер, между прочим, в армии пятнадцать лет отслужила, и войну всю прошла, и одиннадцать лет потом ещё служила до демобилизации, – фыркнула в ответ вахтёрша. – Думаете, я не знаю, что такое ГРУ, и чем военная разведка занимается?

– А как фамилия того офицера, из ГРУ, что вас расспрашивал? – решил попытать удачи Портнов.

– А вот этого уже не скажу, запамятовала я, – ответила вахтёрша.

Правда, запамятовавшей она не выглядела. Но тут уже ничего не поделать. Вполне может быть, просто вредничает бабка из-за того, что не сразу ей поверил. Но и без того она сообщила очень ценную информацию. Получается, кто бы ни дал наводку на эту немецкую шпионку, он немножко припоздал – за ней уже ГРУ вовсю следит.

Конечно, это была очень ценная информация. Как о слежке ГРУ, так и о том, что получается, раз тут ГРУ, то шансы намного выше, что эта девушка настоящая шпионка…

Портнов вернулся к машине и рассказал о ситуации Свиридову. Свиридова у них в двойке старшим назначили. Тот сказал, что останется на месте следить за Луизой, если она выйдет, а Портнов пусть пойдёт и доложит капитану Дьякову, которому поручили руководить этой операцией.

Кстати говоря, пока Портнов шёл к телефонной будке, он уже на основе полученной от вахтёрши информации, осмотревшись, приметил потенциальных конкурентов.

Два молодых человека сидели в зелёном «Запорожце» метрах в сорока от них – откуда тоже был прекрасный обзор на вход в общежитие.

«Запорожец» они используют, сообразил Портнов, поскольку знают, что немка своей машины не имеет. Значит, передвигаться будет либо пешком, либо на общественном транспорте. Поэтому в любом случае, когда она выйдет из общежития, машину нужно будет бросать и идти за ней пешком, меняясь местами, чтобы не приметила.

Умно придумано. Кто бы ни вышел из «Запорожца», он наверняка вызовет у любого шпиона, знающего, что это чуть ли не самая дешёвая машина в СССР, гораздо меньше подозрений, чем из машины поприличней. Хотя их «Москвич» тоже снаружи выглядел как старая колымага – модель‑то уже древняя, ей уже лет пятнадцать, а то и больше, – подумал он. – А знать о том, что внутри все очень даже современное, никому лишнему и не надо…

Доложив капитану Дьякову о неожиданном открытии, он тут же пошёл обратно – поскольку капитан Дьяков задание, конечно же, не отменил: слежку нужно было продолжать, несмотря на обнаружение неожиданной компании.

***

Москва, квартира Ивлевых

Приехали домой мы в чудесном настроении. Но мне его, конечно, тут же подпортило воспоминание о том, что на следующей неделе вполне может начаться вся эта свистопляска с Кулаковым. Я ему откажу, а он начнет создавать мне проблемы. Правильнее сказать, не «может», а «гарантированно начнутся» разборки. Люди не меняются к лучшему, забираясь выше по вертикали власти, в них усиливаются плохие черты. Раз он человек мстительный, то без ответа мой отказ не останется…

Это значит, что надо начинать работать над мерами по повышению собственной безопасности.

Многовато у меня уже золотых монет скопилось дома и денег – как в сейфе, так и в столе. И это не говоря ещё о золотом телефоне, скромном очаровании ливанской буржуазии – то ли на полтора, то ли на два килограмма весом. Я же его ещё не взвешивал.

А ведь Кулаков запросто мне может устроить обыск по линии МВД через какого‑нибудь знакомого генерала. Может быть, просто в надежде, что у меня найдётся что‑нибудь, на основании чего меня удастся тут же и прижать. Мало ли – я храню книжку какую‑нибудь откровенно запрещённую или долларовые купюры. Ну или золотой телефон…

Конечно, полностью вывозом всех излишних для моего возраста и статуса ценностей не подстрахуешься. Нельзя пренебрегать вариантом, что по указанию Кулакова мне что‑нибудь и подкинуть могут. Велика ли проблема якобы найти у меня, к примеру, сотню баксов?

Но усугублять ситуацию самому, оставляя дома кучу денег, золотой телефон и золотые монеты, было бы очень глупо. Тут и подкидывать ничего совершенно не надо будет. Милиция, проведя обыск, просто дар речи потеряет от таких находок…

Хорошенько подумав, решил также избавиться от лишних дублей по книгам. Уж очень сейчас широко трактуются статьи по спекуляции.

Удачно я по детским домам развёз достаточно много дублей имеющихся у меня книг. Хоть, конечно, и вовсе не с этой целью. В тот момент у меня вообще и мысли не было о том, что надо таким вот образом подстраховаться от возможного обыска.

Но всё же даже после благотворительной акции по некоторым книгам дублей у меня ещё осталось по три‑четыре. А значит, обнаружив это, запросто могут попытаться пришить мне какую‑нибудь статью о закупке партии книг в спекулятивных целях с целью последующего сбыта.

Значит, все книги, что у меня имеются в дублях, делим на несколько частей. Одну партию надо маме с Ахмадом занести. Другую – Загиту с Анной. А третью – бабушкам в деревню отвезти.

Пусть пока что и читают. Сказать, что именно с этой целью и занёс, чтобы они у меня без дела в шкафу не лежали. Ну и, скорее всего, они там же и останутся. Не забирать же мне потом их обратно.

А если понадобится какой‑нибудь срочный подарок, можно просто одну из наших книг подарить. А потом, при желании прочитать эту книгу, забежать либо к маме, либо к Загиту и взять уже у них и почитать. Что тут сложного? В одном подъезде живём, постоянно друг к другу в гости ходим.

Я не часто хожу, конечно. Дела постоянно, по вечерам в кабинете работаю, когда самое время по гостям ходить. А Галия частенько бегает в гости, в особенности в квартиру к отцу. Что и очень хорошо.

С книгами вот так достаточно просто все решу. Гораздо дольше думал, куда девать излишние деньги, золотые монеты и золотой телефон. Прятать у бабушки в деревне, в квартире у мамы или Загита их не имело никакого смысла. Если за меня серьёзно возьмутся, то будут проводить обыски по всем адресам у родственников. Если у кого-то из них найдут мои сокровища, то ещё и их подставлю.

Наконец вспомнил, что в деревне регулярно, когда прогуливаемся, проходим мимо сгоревшего незадолго до заселения в село бабушки и Никифоровны дома.

Серьёзно он так от огня пострадал, что ни намёка нет уже на крышу. Три обгоревших бревенчатых стены только и остались. Сарай тоже был, но от него только черное пятно и осталось. Вернее, видел его в первый раз, когда посмотрел на этот участок. А потом быстро оно травой заросло.

Надо мои сокровища как следует запаковать да и припрятать пока что в этих развалинах. Сколько езжу в эту деревню – никому этот сгоревший дом абсолютно не нужен. Сказали мне, что уехали после пожара владельцы куда-то на Волгу. И даже если вдруг какой‑то родственник у погорельцев найдётся, то вряд ли он до весны хоть что‑нибудь там делать будет.

Весна – другое дело. Когда земля оттает, могут уже начать разбирать развалины, чтобы дом свой, к примеру, ставить. А зимой никто с этим возиться не будет.

Так что надо пристроить свой клад там. Пусть себе пока лежит и кушать не просит.

Да, конечно, есть шансы, что может кто-то засечь меня в момент, когда ценности свои прячу, кто‑нибудь из местных, да потом полезть в те же развалины, порыться – на случай, если городской что‑то ценное там спрятал. Кто их знает, этих городских, что у них на уме?

И появится потом в скромной подмосковной деревне новый олигарх. По меркам семидесятых, конечно, а не девяностых. В девяностых несколько кило золота не делали тебя олигархом. Просто выбивался из разряда нищих, но только и всего. А вот по нынешним меркам это очень серьезные деньги…

Будет ли мне жалко утраченных денег, если все так произойдет? Ну да, немного, конечно, будет. Но не так вот, чтобы уж ночей потом спать не мог.

Во‑первых, когда я выбираю между своим имуществом и свободой, я всегда выберу свободу. Как и любой разумный человек.

И даже если все эти мои сокровища найдут, а я, самое главное, останусь на свободе, то я быстро все эти потери отыграю.

Во-вторых, даже при самом плохом варианте, что и деньги спрятанные пропадут, и Кулаков до меня доберётся раньше, чем я смогу на Кубу уехать, подстроив мне какие‑нибудь неприятности, из‑за которых я работать больше не смогу и семью поддерживать… Так у нас на такой вариант в наличии имеются Диана с Фирдаусом. Они оба прекрасно знают, какие суммы у меня в той же самой Италии сконцентрированы.