Ревизор: возвращение в СССР 52

Нет, ну какая наглость всё же!

Но самое главное, что Румянцев подозревал: со стороны Ивлева это не был запрос о разрешении уехать – это было уведомление об отъезде. То есть Ивлев твёрдо был уверен, что, если он захочет оказаться на Кубе вместе с семьей, он там окажется.

Значит, рассчитывает на то, что при необходимости Фидель Кастро лично за него вступится и попросит того же Громыко, к примеру, выпустить молодого парня с семьёй на Кубу из Союза…

И ведь самое паршивое, подозревал Румянцев, что этот финт хвостом у него вполне может получиться, причём без каких‑то больших осложнений. Тот же Громыко, наверное, будет чертовски рад избавиться от Ивлева после всех этих кубинских событий… Он еще и приплатит, чтобы братья Кастро его насовсем забрали, и он больше никогда не стал снова его головной болью. Подкинет, к примеру, кубинским дипломатам по линии МИД побольше стажировок в Москве, ну или что они там особенно ценят…

А почему это паршиво? Потому что Румянцев уже твёрдо связал свою карьеру с Ивлевым. Майором он через него уже стал… И, как подозревал, решение о том, что именно он станет заместителем начальника отдела, а не Артамонова, как первоначально предполагалось, тоже было тесно связано с тем фактом, что он плотно работает с Ивлевым. Вот такой расклад!

Так что он уже строил планы о том, как при помощи Ивлева досрочно подполковником станет. А там, глядишь, начальник отдела уйдёт на повышение – и он, будучи подполковником, займёт его полковничью должность. С перспективой на вырост!

А на повышение Кутенко тоже сможет уйти достаточно быстро, основываясь на том же интересе высшего руководства к Ивлеву. Когда за твоим агентом с самого верху следит лично Андропов, то все, кто хоть как‑то к его успехам причастны, растут как грибы под дождём.

Да, по Ивлеву в основном он работает, но начальник же отдела наверняка ведь тоже сумеет примазаться. На то он и начальник. Это ж целое искусство, которым, став начальником, разумно в первую очередь овладеть, чтобы карьеру себе хорошую сделать в будущем.

Румянцев и сам собирался потихоньку начать овладевать этим искусством. В каком-то роде стал же уже начальником. Отдел крупный, и даже заместитель Кутенко власть определенную имеет.

А тут Ивлев заявляет, что уезжает. И, скорее всего, судя по тому, что он предполагает, что Кулаков сильно на него давить будет, действительно уедет.

А что самое плохое, Румянцев сильно сомневался, что у комитета есть полномочия давить на члена Политбюро, защищая своего негласного агента. Как‑то это слишком уж чересчур. Да и Андропов имеет репутацию чрезвычайно осторожного человека.

Все же не глупые, все понимают: после той власти, что НКВД имело при Сталине, в Кремле очень боятся, что нынешнее КГБ однажды тоже сможет к таким же полномочиям прийти.

Вот как в такой ситуации ожидать, что Андропов, как председатель КГБ, решится какие‑то свои полномочия использовать для того, чтобы Кулакова подсидеть, к примеру, или надавить на него? Даже если у него какой‑то компромат на Кулакова есть (что вполне вероятно, кто же откажется от такой возможности, как порыться в чужом грязном белье, когда такая возможность есть?) для Андропова чрезвычайно рискованно его использовать. Чревато тем, что снимут его с должности председателя – и всё на этом. Так что, скорее всего, ничего он не сделает, чтобы Кулакова остановить. И если член Политбюро начнет жестить в отношении Ивлева, а вряд ли Ивлев поднимает панику просто так, ему это не свойственно, то его лучший агент на Кубу и умотает…

Румянцев посмотрел на часы. Первая мысль у него, конечно, была, когда они с Ивлевым с этим разговором закончили – к Вавилову обратиться со срочным сообщением об итогах этой встречи. Тот тоже очень жаждал новостей от Ивлева, в особенности хотел узнать, почему Кулаков его к себе вызывал.

Но нет, уже слишком поздно. Нет его уже давно на работе. И ему тоже домой надо ехать. С этим уже получается завтра с самого утра надо будет разбираться. Уже большой разницы нету – поздно вечером в пятницу или рано утром в субботу.

Тем более что, скорее всего, и Вавилов, и Андропов завтра будут на работе. По субботам они в обычном порядке на ней сидят, как в будни. Тогда там и порешают все эти вопросы, что Ивлев вывалил на его несчастную голову…

Румянцев ощущал себя словно крестьянин из деревни, у которого бандиты уводят единственную дойную корову, а он ничего не в силах сделать. Ему этот отъезд Ивлева прям как ножом по горлу…

И что теперь остаётся? Разве что просить, чтобы его отправили на Кубу в качестве связника для Ивлева. Если тот действительно туда уедет. Потому что на других темах он никаких возможностей для ускоренного роста не видит.

***

Москва, окрестности дома Ивлевых

Приехал домой со встречи с Румянцевым, а там сюрприз – Галия с детьми во дворе гуляет!

– Погода глянь какая чудесная! – восторженно сказала жена. – Снежок мелкий падает, и так медленно кружатся снежинки в свете фонарей! Вот прям хочется все же стать художницей и нарисовать, как это красиво!

Мне, конечно, приятно было, что она решила меня с детьми выйти во двор и встретить. Раскусил я ее «красивые снежинки».

– Дети подрастут, начнёшь их учить рисовать, да и сама снова возьмешься за мольберт, – улыбнулся я, обнимая жену, пока дети неуклюже, но радостно возились в сугробе, закутанные с головы до ног, – у тебя будет твой большой мольберт, у них по маленькому мольбертику. Краской все перемажутся, но будут старательно подражать своей талантливой маме!

– Ну разве что так… Не так и долго осталось! – сказала жена, прижимаясь ко мне.

Постояли так еще несколько минут. Действительно, прямо идиллия! Ни на какую Кубу не хочется, пусть там никакого снега и холода и нет совсем. На наш взгляд, конечно, сами кубинцы, как мне на Кубе рассказывали, при плюс двадцати уже в свитерах ходят и жалуются на похолодание…

Пошли минут через десять с Галией домой. Парни наигрались, устали, спать пора укладывать было. Утром почту не успел достать. Так что, когда проходили мимо почтовых ящиков, открыл наш ящик, достал газету и увидел, что там ещё есть и письмо. И, судя по его внешнему виду, явно это очередное приглашение в посольство. Приходят они из разных посольств, но похожи друг на друга как близнецы-братья.

Молча показал его Галие.

– О‑о, это неплохо, – сказала она, тоже сходу догадавшись, что там внутри. – Сходим снова на прием, здорово! Притащу председателю новую партию визиток, он обрадуется. Он всегда им радуется. Только ты, Паша, в этот раз, пожалуйста, никому это приглашение не отдавай. Вон в прошлый раз хотел своего друга порадовать, и посмотри, что получилось. Уж лучше мы сами сходим, чем вот так рисковать.

– Но определённая польза тоже с этого была, – пожал плечами я. – Лучше мы вот так вот выяснили, какое у Маши к нам специфическое отношение, в достаточно пустяковой ситуации, которая нам ничем особым не грозит. А представь бы, что если бы и дальше не знали, что она нам вовсе не близкая подруга, и она нас подставила бы в какой‑то по‑настоящему серьёзной для нас ситуации? А так, даже если французы больше приглашать не будут – ничего страшного. Одним посольством больше, одним посольством меньше. Переживём.

– И всё равно, Паша, не отдавай, сами сходим, – продолжила настаивать Галия.

– Да не отдам я, не отдам, – улыбнулся я ей и приобнял.

***

Москва, Лубянка

Вавилов, собственно говоря, считал себя человеком, многое повидавшим в жизни. На такой-то работе как могло быть иначе?

Но разговор с Румянцевым привел его в достаточно странное состояние. Майор бодро излагал детали состоявшегося вчера вечером разговора с Ивлевым, а в голове генерала формировался какой-то винегрет, состоявший из красивой блондинки-шпионки Штази, члена Политбюро Кулакова, Ивлева и Фиделя Кастро. Так что он несколько раз останавливал Румянцева, чтобы переспросить и понять, все же, о чем именно они сейчас беседуют.

А когда понял, то, разозлившись, сорвался на нем за то, что тот сразу тем же вечером не позвонил ему со всей этой информацией. Хоть бы он пообвыкся с ней, прежде чем к Андропову идти весь этот бардак излагать. Строго-настрого велел ему впредь все важное, что связано с Ивлевым, сообщать ему в тот же час, как удалось узнать. Надо – и будить при необходимости. Дал ему и свой домашний телефон, который обычно только у начальников управлений был, чтобы исключить временные потери с получением информации. Ясно, что дежурный в комитете связал бы с ним майора, но мог потратить время, пытаясь выяснить у того, действительно ли его информация так важна, чтобы будить заместителя председателя комитета?

Закончив разговор с Румянцевым, тут же двинулся без всякого предварительного звонка к приёмной Андропова. Это однозначно была экстренная ситуация, когда нужно было донести новую информацию до председателя немедленно. Вопросы по Ивлеву под личным контролем председателя, и Андропов не поймёт, если узнает, что он медлил с тем, чтобы сообщить такую важную информацию ему.

Да, Вавилов так и не понял, почему председатель велел временно прекратить лекции Ивлева в комитете, но вроде бы всё равно речь не шла об утрате интереса Андропова к Ивлеву. Там явно какие‑то другие соображения были у председателя КГБ. И с этой точки зрения Андропову определенно должно быть интересно, что Ивлев ожидает таких проблем от члена Политбюро, что собрался на Кубу уезжать.

Помощник Андропова по лицу Вавилова понял, что ни о каком ожидании в приёмной речи не идёт. Тут же доложил Андропову по селектору, и тот буквально через пару минут выпроводил из своего кабинета делегацию полковников, которая с ним что‑то обсуждала.

Полковники были не из первого главного управления и не из шестого, которые курировал лично Вавилов. Так что он понятия не имел, что именно они могли обсуждать с председателем. Ну, в принципе, и не его это дело.

– Ну, рассказывай, Николай Алексеевич, что там такого срочного произошло? Опять какого-то нашего резидента за рубежом разоблачили, что ли? – спросил озабоченно Андропов.

– Нет, Юрий Владимирович, проблемы у нас по линии Ивлева. Хотя с ним первоначально не были связаны. Помните, я вам докладывал, что им интересовался член Политбюро Кулаков?

– Было такое. Так что, удалось выяснить, в чём причина интереса Кулакова к Ивлеву?

– Удалось, к сожалению, причём от самого Ивлева.

– А почему «к сожалению»? – удивился Андропов.

– Потому что Ивлев в результате собирается уезжать на Кубу. Вместе с семьёй.

– Так, ничего не понимаю. Давайте с самого начала, со всеми деталями, – потребовал Андропов.

Когда Вавилов изложил всю историю, председатель КГБ задумчиво сказал:

– Нет, ну конечно Ивлева на Кубу отпускать мы не должны. Кубинцам он, несомненно, принёс бы большую пользу, но нам, собственно говоря, Ивлев нужен побольше, чем Фиделю. И меня вовсе не успокаивает то, что Ивлев тоже понимает, что он нам нужен, и предлагает постоянную связь через нашего резидента на Кубе. Это он сейчас предлагает, но кубинцы, если к себе его возьмут, несомненно, потребуют от него определённой лояльности в ответ на проживание у них. И в том числе будут очень недовольны, если засекут постоянные встречи с нашим резидентом. Решат, что Ивлева мы к ним на остров закинули, чтобы получить дополнительный канал для слежки за высшим политическим руководством Кубы. А кому же такое понравится? Нет, для нас это абсолютно не вариант.

Андропов замолчал. Снял очки, ожесточённо потер виски.

Вавилов, подождав немного, спросил:

– Так что, получается, нам Ивлева самим нужно выручать из проблем с Кулаковым? Чтобы он не уехал из СССР?

– Да мы ещё только недавно выручали его из проблем с Громыко и с Фиделем, – раздражённо ответил Андропов. – Что же, мы ему волшебная палочка, что ли, из всех неприятностей его вытаскивать?

Вавилов удивлённо замолк. Он понятия не имел ни о каких шагах, которые комитет делал, чтобы Ивлева вытащить из проблем с Громыко. До этой минуты он был уверен, что никаких шагов сделано, собственно говоря, вовсе и не было, и что Ивлев сам подсуетился, сделав так, что Фидель Кастро в результате проблему, возникшую у него с Громыко, для него благополучно решил.

Да, собственно говоря, он же сам видел стенограмму этих разговоров Фиделя с Громыко и с Ландером. И тогда, с его точки зрения, Фидель решил раз и навсегда все эти проблемы, что едва не появились из‑за того интервью с ним на острове…

Конечно, ему стало любопытно, почему председатель уверен, что комитет предпринял какие‑то шаги. Неужели Андропов сам тоже что-то сделал ещё до того, как состоялся этот разговор Фиделя с Громыко, а ему просто не говорил, потому что, как вскоре выяснилось, никакой нужды в этом не было, потому что Ивлев сам себя благополучно вытащил, использовав Фиделя.

«Может, Андропову обидно было, что он что‑то важное сделал, а это вовсе Ивлеву не понадобилось, чтобы из проблем тогда выпутаться?» – подумал Вавилов.

Но в любом случае задавать вопросы председателю по этому поводу было бы неблагоразумно. Не любил Андропов, когда его расспрашивают, считая, что как начальник при необходимости скажет всё, что нужно, своим подчинённым.

Помолчав, Андропов сказал:

– Кулаков просто в последнее время очень хорошо во влиянии поднялся, и отношения у меня с ним достаточно неплохие. С этой точки зрения хороший вопрос: стоит ли с ним эти отношения подвергать угрозе из‑за Ивлева? А вдруг его карьерный рост всё ещё не исчерпан?

Ни Вавилов, ни Андропов ни слова не сказали о том, что Кулаков может стать следующим генсеком. Но оба прекрасно понимали, что сейчас обсуждают. Потому что куда уж выше может подняться секретарь ЦК и член Политбюро? Даже если он вдруг место Косыгина займёт, это сложно будет назвать повышением.

Нет, когда ты достиг такой позиции, какая сейчас есть у Кулакова, повышение – это только роль генсека.

Правда, тут же Андропов, наморщив лоб, сказал:

– Хотя погодите, Николай Алексеевич, я правильно понял, что Ивлев уверяет Румянцева, что век политической карьеры Кулакова недолог?

– Да, Румянцев сказал, что он выразил абсолютную уверенность в этом. Мол, несколько лет на этой Кубе поживёт, а потом вернётся спокойно себе, потому что Кулаков точно свою нынешнюю власть утратит.

– Ну нет, – покачал головой Андропов. – Это уже слишком. Ладно, Ивлев в акциях американских и японских всяких прекрасно разбирается, поскольку экономику очень любит. Вот и угадывает, когда они на взлет пойдут. Ну и по Коммунистической партии США его разоблачение состоявшееся если рассмотреть тщательно… Чего там удивительного по нему, в принципе? Теперь все согласны, что ясно было: ФБР должно было попытаться там кого‑нибудь завербовать, и что оно должно было очень стараться это сделать. Так что в результате получили то, что получили, завербовали самую верхушку партии. Вот Ивлев и угадал.

Вавилов слушал рассуждения председателя, и помалкивал, понимая, что сейчас встревать не стоит. Да и с чем он встрянет? Упомянет, что ли, что Андропов последним поверил в разоблачения Ивлева по поводу американской компартии, как он сам прекрасно помнил? А теперь вот так легко рассуждает про то, что это было очевидно… Так себе идея, после такого лучше сразу в отставку уходить…

– По Чили тоже можно как‑то объяснить. – продолжил Андропов. – Империалисты сделали всё, чтобы с экономикой чилийской проблемы начались серьёзные. И до этого успешного военного переворота была уже одна попытка неудачного. Вот Ивлев и почуял, что вот‑вот что‑то грянет.

Андропов уставился на Вавилова, и генерал на всякий случай кивнул. То ли соглашаясь с ним, то ли подтверждая, что внимательно слушает. Пусть сам толкует этот жест, как ему больше нравится.

– Но как, чёрт возьми, – сказал Андропов, – Ивлев может быть уверен в том, что политическая карьера Кулакова не задастся в будущем? Тут‑то у него какие могут быть основания? Будущее же он не может видеть, правильно?

И он снова уставился на генерала. В этот раз так, что тот понял, что теперь уже председатель КГБ ждет от него ответной ремарки.

– Ну, некоторые основания, по словам Румянцева, он всё же привёл, – осторожно, но всё же возразил Вавилов. Он не мог не возразить. – Ивлев сказал, что в сельском хозяйстве Советского Союза творится такой кошмар, что это обязательно Кулакову аукнется, учитывая, сколько лет он сидит уже на этой теме. Мол, невозможно, отвечая за настолько провальный сектор, стать генсеком. Для нас это, может, и сомнительно звучит, но для Ивлева, судя по всему, такие факты имеют большое значение для его прогнозов. И логика, в принципе, в этих рассуждениях достаточно серьёзная присутствует: сколько все терпеливо в Политбюро будут сносить, что мы огромное количество валюты за рубеж отправляем за американское и канадское зерно? Так‑то да, цены на нефть и газ уже растут хорошо, как Ивлев и говорил, и валюты будет гораздо больше, чем раньше. Но отдавать её за то, что мы способны сами произвести, как‑то глупо. Так что, возможно, речь именно об этом и шла. Что это Кулакову обязательно аукнется, он утратит доверие членов Политбюро, и Ивлев сможет после этого вернуться с Кубы…

Андропов, подумав ещё немного, сказал:

– И всё равно гораздо лучше было бы для всех, если бы Ивлев принял это предложение Кулакова. Потому как странно: сам он заявляет, что к политической карьере не стремится, и одновременно печалится о том, что, когда Кулакова снимут за развал сельского хозяйства, пострадают и все те, кто находится в его команде, в том числе он сам, если к Кулакову перейдет от Межуева…

Тут уже Вавилов просто развел руками. А что ему еще оставалось сделать? С этим он и сам был согласен.

– В общем, сделаем таким образом, – сказал Андропов раздражённо. – Ничего делать пока что не будем. Но будем внимательнейшим образом отслеживать дальнейшее развитие этой ситуации. Всю информацию, что будет по этому вопросу поступать, – немедленно ко мне на стол. В любое время. Можно и домой звонить, если это вечернее время. Будить, когда сплю, не нужно, но в семь утра свежая информация должна быть уже у меня на столе. А Ивлеву, если звонить будет с какими‑то запросами о помощи, надо прямо сказать, что самым лучшим образом он помочь себе сможет, согласившись на предложение Кулакова и войдя в его команду. Нечего в таком возрасте брезговать предложением от члена Политбюро. А то, ишь ты, возомнил о себе невесть что.

Вавилов кивнул.

Глава 3

Москва, Лубянка

– И намекнуть надо тоже Ивлеву, что пусть ни на какую Кубу не рассчитывает. – продолжил давать Вавилову указания Андропов. – А если начнёт протестовать, пусть Румянцев разъяснит ему, что кубинцы не потерпят его тесных связей с нашим резидентом. Мы хоть и союзники, но страны все же разные, спокойно они к этому не отнесутся. А без такого контакта мы его никуда не отпустим, он своей стране и здесь нужен.

– Так, может, Юрий Владимирович, ему это сейчас сказать, пока он не сделал глупости и не отказался полностью от предложения Кулакова? – предложил Вавилов.

Немного подумав, Андропов сказал:

– Нет, всё это только в том случае, если он снова обратится к нам. А то ещё загордится, что мы тут о нём думаем днём и ночью. Нам ведь в принципе не так и важно, испортит ему Кулаков жизнь или нет. Нам важно, чтобы мы к нему по‑прежнему могли за прогнозами обращаться, и он делал такие же точные прогнозы, как и раньше.

– Боюсь, Юрий Владимирович, что он с нашим отказом не смирится, – вздохнул Вавилов. – Он не случайно Румянцеву сказал, что братья Кастро его на Кубу переехать приглашали. Да и Румянцев сам мне это тоже подчеркнул в нашем разговоре, сказав, что он уверен: если мы Ивлева по-доброму не отпустим на Кубу, он к Фиделю Кастро обратится, чтобы тот поддержку ему оказал.

– Думаете, он настолько обнаглеет? – нахмурил брови Андропов.

– Румянцев его лучше всех знает. И у него никаких сомнений в этом абсолютно нет. Он сказал, что если Ивлев решил ехать на Кубу, то он туда поедет. Никак мы его не остановим, конечно, по хорошему варианту. А по плохому у нас смысла нет его останавливать. Он парень обидчивый, это сто процентов. Думаю, после такого мы больше никакой интересной информации от него уже не получим. Он умный очень, будет снабжать нас всякой туфтой правдоподобной, а потом разводить руками и оправдываться – мол, кто же знал, что вот так ошибусь?

– Да уж, иногда приходится пожалеть, что времена шарашек уже в прошлом, – проворчал недовольный Андропов.

Впрочем, вряд ли он на самом деле об этом жалел. Вавилов в этом был уверен. В те времена, когда шарашки были, не только учёные не имели возможности сказать «нет» Советскому государству.

Вавилов как‑то из любопытства порылся в архиве, поднял личные дела высшего руководящего состава НКВД и впечатлился. Тех, кто приговаривал к расстрелу и расстреливал, самих вычищали не меньше, чем тех, кем они занимались.

Сколько бы в сталинские времена Вавилов или Андропов на своих высоких должностях просидели бы? Ну, три года, ну четыре – а потом в распыл. Из высших чиновников НКВД один только Берия каким‑то чудом удержался долго на этой должности. Впрочем, и он своей судьбы не избежал…

А Ежов, Ягода, Агранов, Берман, Фриновский и многие другие – десятки высших функционеров НКВД – были объявлены предателями и безжалостно уничтожены.

Так что лично его, Вавилова, полностью устраивали нынешние времена, когда о таком раскладе говорить точно не приходилось. Поработав в органах, ты просто уходишь на пенсию и занимаешься внуками…

Если в результате нынешних ослаблений советского режима Ивлев сможет уехать на Кубу в пику КГБ после отказа отпустить его по-хорошему, то это, конечно, очень плохо. Но точно не стоит того, чтобы возвращаться к прежним временам, о которых Андропов, будучи значительно старше Вавилова, знал не понаслышке – будучи непосредственным участником всех тех событий, причём на довольно высокой должности.

Вавилов же когда Андропов уже был на высоких должностях при Сталине, ещё только начинал делать свою карьеру. На момент смерти Сталина он был всего лишь скромным комсомольским функционером районного масштаба.

Что он тогда ещё знал и понимал? Только покопавшись в архивах и увидел реальные масштабы того, что происходило в то время с самими работниками НКВД…

– С учетом того, что Ивлев к Кастро обратится, надо думать, в общем, что нам тогда делать… – вздохнул Андропов. – Ладно, это немного подождет, надо вообще осмыслить эту ситуацию. А по поводу этой Луизы, якобы агента Штази… Назарову бы отдать этот вопрос, он профессионал…

– Тут же такое дело, Юрий Владимирович, – немедленно бросился в атаку Вавилов, едва услышав про своего личного врага. – Назаров может на Ивлева выйти через эту немку. И что он себе при этом вообразит и захочет сделать в отношении Ивлева, не зная, как он ценен для нас, неохота проверять. А говорить ему, насколько Ивлев ценен для комитета, тоже как-то не хочется…

– Согласен, – кивнул утомленно Андропов, хотя было еще самое утро субботы, – сами тогда разберитесь, силами первого главного управления, шпионка она или нет, и в любом случае что затеяла в отношении этого функционера Бюро ЦК Комсомола. Как его там – Кожемякина? Сын замминистра легкой промышленности, значит?

– Да, Ивлев еще сказал, что якобы его папаша вскоре и министром станет…

– Это верная информация, – кивнул председатель КГБ, – Ивлев и сам что-то многовато всякой не самой распространённой информации знает. Откуда, хотелось бы знать?

– Может быть, этот самый Артем Кожемякин ему и сказал? – позволил себе предположить Вавилов. – Я так понял, что они с Ивлевым друзья, вот он и волнуется, что его шпионка охмурить хочет.

– Чтобы цену себе набить в общении с Ивлевым, сын рассказал, что отец вскоре министром станет? – задумчиво сказал Андропов. – Имело бы смысл в том случае, если бы этому Артему очень надо было подружиться с Ивлевым. Вот и приобщил его к тайной информации. Но какой ему смысл так отчаянно пытаться набиться в друзья Ивлеву? Кто для него Ивлев – всего лишь журналист и референт в Президиуме Верховного Совета. У него самого намного более высокая позиция… С этим, короче, тоже разберитесь…

***

Москва, Лубянка

Андропов, отпустив Вавилова, велел помощнику какое‑то время его не тревожить. Хотя бы минут пятнадцать.

Тот знал, естественно, что ему нужно подумать. Поэтому просто принял приказ к исполнению.

Андропов вздохнул. Да уж, новости так новости, совершенно неожиданные. Ему даже стало интересно: чем же Межуев так Кулакову насолил, что тот на такие интересные меры пошёл, чтобы его уязвить? Узнать бы, такая информация не помешала бы. В особенности, учитывая то, что Межуев прославился как непримиримый борец с нарушениями социалистической законности. Похоже, что он прижал кого-то из нечистых на руку подчиненных Кулакова, раз член Политбюро так его ненавидит. И не пошел на компромисс со своей совестью…