Консильерита. Книга 3

Тэ-хён удовлетворенно хмыкнул — пока Джина контролировала вход, Лин-на была под надёжным присмотром, — и плавно отъехал от ресторана.

Далеко он пробираться не стал. Втиснул машину на забитую наземную парковку в узком кармане вдоль стеклянных витрин большого магазина косметики в соседнем квартале. Здесь, в тени огромного здания, среди десятка других автомобилей, его фальшивое такси, любезно предоставленное Джиной, совершенно не привлекало внимания.

Он выключил зажигание. С минуту сидел в тишине, прислушиваясь к монотонному уличному шуму Сеула, пробивавшемуся сквозь закрытые окна. И взял улицу до самого входа в ресторан под наблюдение.

Он не столько устал, сколько нуждался в этой паузе.

В голове бушевало. Со вчерашнего вечера, с того выворачивающего душу разговора у террасы, он никак не мог успокоиться. До него только тогда дошло, что произошло между ним и Лин-ной, когда он добрался до дома Пан-сока и повалился на диван в полутёмной гостиной. По потолку ползли тени, а он вдруг со всей ясностью осознал, что признался ей в любви. И с этого момента уже не мог сомкнуть глаз. Ворочался в тишине, измученный хаосом в голове, потом вскочил, заметался по комнате.

Всё не так должно было произойти.

Для него признание в любви — это не импульсивный подростковый выкрик, а важнейший шаг. Всё должно было случиться красиво, весомо, в безопасности. А как вышло?

В темноте, посреди чужого сырого сада, во время яростной ссоры, когда они орали друг на друга и обвиняли во всех грехах. Он выкрикнул это «Люблю!» почти как оборонительный удар, чтобы остановить её истерику и бегство. И теперь, глядя на разорённый двор друга, думал в темноте: «Я испортил момент. Я выронил это сокровище в грязь, на ходу».

Лин-на заслуживала лучшего.

После расставания с Ын-ми, с которой они прожили восемь долгих, то счастливых, то изматывающих лет, Тэ-хён вообще не думал, что когда-либо осмелится произнести эти слова снова. И дело не в том, что он не был готов сказать их Лин-не. До встречи с ней он не верил, что его сердце однажды сможет снова вместить в себя столь всеобъемлющее чувство.

Он рисовал себе шаблон «безопасных» отношений. Думал, что когда-нибудь встретит понятную, спокойную — вроде Хан-ны — женщину, с которой у него будет простая, нормальная жизнь, и вот тогда он достанет эту свою «таблетку вечности» — заветное слово «люблю».

Только вот Лин-на не вписывалась ни в какие шаблоны. Она — ходячая катастрофа, консильери мафии, женщина со шрамом на груди и кучей тайн. Любить её — это как добровольно шагнуть на минное поле.

Тэ-хён с ужасом осознал, чего на самом деле будет стоить ему эта любовь. Это была не просто привязанность — это была фатальная, необратимая трансформация его самого. С этого момента, как раньше, уже не будет. Он добровольно сжигал за собой все мосты, понимая, что эта женщина либо вознесёт его, либо уничтожит окончательно.

Он не винил её за холодность и сдержанность. За то, что его слова, как ему самому казалось, канули как капля в сухой песок. Её прошлое, которое открылось ему за эти дни, уже начало вырисовываться в невесёлую картину. Прежде чем судить эту женщину, стоило понять, через что она прошла.

Тэ-хён вспомнил её слова о родителях. Почти детскую обиду на то, что отец-военный постоянно пропадал в разъездах. Он слишком легко мог это представить. Ведь именно его собственные военные командировки разрушили их брак с Ын-ми. Та просто не выдержала вечного одиночества и даже избавилась от их общего ребёнка, чтобы не осталось ничего, что связывало бы её с солдатом. И это сделала взрослая, сознательная женщина. А Лин-на тогда была маленькой девочкой, которая отчаянно нуждалась в отце, пока тот служил. А потом родители погибли, оставив её и брата на воспитание строгой бабушке.

И вот теперь всплыла эта история с хлыщом Максимом. Тэ-хён зубами скрипел, представляя подонка, который сначала завоевал доверие девчонки, а потом беззастенчиво бросил её ради выгодного брака. Да ещё поселил в её сердце ту удушающую неуверенность, внушил, что она ничего не стоит. Из-за него она решилась на отчаянный шаг, сбежала в Европу и вляпалась в криминал, пытаясь прыгнуть выше головы и доказать всему миру свою ценность. Многие на этом надрываются.

А она выжила. Один Бог знает, как ей это удалось. Шрам на груди только свидетельствует: предавали её не единожды.

Она не сломалась — просто обросла ледяной корой, под которой продолжали кровоточить старые раны. Однажды решив, что рассчитывать может только на себя, она перестала оглядываться по сторонам в поисках помощи. Она и сама не заметила, как стала сильной и независимой. Но у этой медали оказалась обратная сторона — ей больше никто не был нужен.

И от этого было больно. И становилось страшно — от мысли, что он может не сдержать своё слово. Лин-на ведь не просто женщина, это женщина, которую ломали столько раз, что, если она доверится ему, а он «не потянет», это… нет, не убьёт её, а окончательно остудит. Она больше не разочаровывалась в людях. Она просто научилась уходить. Окончательно, без сожалений, без лишних слов.

«Кан, хватит ли у тебя хребта стать для неё той скалой, которую не разобьёт ни Чо Тэ-сан, ни её прошлое?»

Он так и не уснул до самого утра. А утром завязалась такая суматоха, что у него не оставалось ни секунды, чтобы остановиться, оглянуться на прошедшую ночь и просто осмыслить её. Джина, аренда машины, перехват Тиффани… Надо было действовать, а не чувствовать.

Тэ-хён не верил в успех этой встречи — Тиффани была слишком гордой, чтобы пойти на сделку с женщиной, которую презирала. Он до последнего ждал от неё подвоха, а потому сам выбрал этот глухой ресторанчик, просчитал маршрут и сообщил адрес Хан-не в самый последний момент, чтобы никто не смог сесть им на хвост.

Но больше всего его беспокоило другое: Лин-на ради этой встречи покинула убежище. Вышла из тени. Достаточно одной мелкой ошибки — и её вычислят ищейки Чо Тэ-сана. И тогда её не спасут ни шёлковый платок на голове, ни матовые окна «Сонмока», ни вся оперативная ловкость Джины.

Тэ-хён взял свой смартфон. На экране в защищённом приложении ровно пульсировала красная точка, замершая в глубине ресторанного квартала.

Он невольно улыбнулся, глядя на этот маркер. На душе сразу потеплело. Маячок был скрыт внутри того самого кулона из матового чёрного полимера, который он когда-то подарил Лин-не, опасаясь за её безопасность. Он долго считал, что она избавилась от подарка, и всё это время приложение, отслеживающее её перемещения, глухо молчало.

Однако накануне, когда он отыскал кулон среди её вещей, он несказанно обрадовался. Лин-на не пользовалась им по назначению и не носила на шее, но сохранила. Как дорогую безделушку или как память. И он сразу нашёл ему применение.

Ещё вчера, вернувшись в дом Пан-сока, Тэ-хён полностью зарядил устройство и обновил программу на своём смартфоне. А утром, забирая у Джины фальшивое такси, передал через неё кулон для Лин-ны. Теперь он не желал никуда отпускать её без этого устройства.

Он сам, лично, заказывал этот девайс у мастеров. В невзрачный «камень» были упакованы автономный GPS-трекер с защищённым каналом связи и скрытая кнопка SOS. Достаточно было крепко сжать полимер пальцами, чтобы на телефон Тэ-хёна пришёл тревожный сигнал, пробивающий любые беззвучные режимы. Он определит её координаты в любом конце Сеула и мгновенно примчатся на помощь.

И сейчас, видя на экране точку её местонахождения, он понимал: Лин-на наконец доверилась ему. Она надела трекер.

Тэ-хён до последнего опасался, что Лин-на опять взбрыкнёт и проявит своё фирменное упрямство, отказываясь от скрытого контроля. Но она послушалась. А значит, лёд в их отношениях всё же тронулся.

Посидев в прохладном салоне ещё минуту, чтобы окончательно убедиться, что слежки нет, он шагнул наружу, в самое пекло. Августовское солнце жарило так нещадно, что захотелось немедленно нырнуть обратно, под спасительные струи кондиционера. Но он должен был лично убедиться, что встреча Лин-ны и Тиффани пройдёт без сюрпризов.

Неторопливым, прогулочным шагом Тэ-хён пересёк улицу и двинулся обратно к «Сонмоку».

Он хорошо знал это место. Раньше, ещё до службы в Санбаламе, он частенько заглядывал сюда ради самгетхана — горячего куриного супа с женьшенем, который хозяин готовил по старому семейному рецепту. Постоянного меню здесь никогда не водилось: пожилой повар сам решал, что подать гостям сегодня. Но самгетхан из ассортимента не исчезал никогда — особенно летом, в удушливый сезон жары, когда сеульцы свято верили, что истекающий паром бульон с целебным корнем возвращает силы.

Тэ-хён выбрал этот ресторанчик не только за кухню. Он помнил, что у здания есть неприметный служебный выход с обратной стороны. Оттуда узкий проход выводил в лабиринт мелких торговых лавок, по которым можно было за минуту добежать до бурлящего рынка Намдэмун и бесследно раствориться в толпе. Идеальный путь для отхода.

Каждые десять шагов Тэ-хён делал короткие остановки: то разглядывал витрины, то задерживался у припаркованных машин, внимательно сканируя отражения в зеркалах. Хвост, если бы он был, обязательно выдал бы себя на этих углах. Но периметр оставался чистым.

Вокруг жил своей обычной жизнью душный августовский Сеул: редкие туристы прятались под зонтами от солнца, старик на пластиковом табурете лениво листал газету возле сувенирного прилавка, пара студентов на ходу сорила тающим мороженым.

Тэ-хён незаметно выдохнул. Надавил на потертую ручку, толкнул дверь и мягко скользнул внутрь, в спасительную полутень и прохладу ресторана.

* * *

Едва он вошёл, воздух ресторана, вопреки натужным стараниям кондиционера, обдал его густым, липким и насквозь пропитанным ароматом наваристого куриного бульона запахом. Он коротко осмотрелся. Здесь всё оставалось почти так же, как и в те дни, когда он заглядывал сюда регулярно. Ресторанчик был крошечным, всего на восемь столиков, но все они, несмотря на предобеденный час, были плотно заняты. Работа кипела.

Намётанным взглядом он сразу выцепил в углу, у стены с пожелтевшими обоями, двух женщин.

Тиффани сидела лицом ко входу. Яркий шёлковый платок остался на голове, но очки она уже сняла. Её холёные черты выдавали крайнее напряжение, а тонкие пальцы так яростно впились в край стола, что подушечки полностью побелели.

Лин-на расположилась напротив. Её плечи наполовину скрывала высокая спинка дивана, обтянутая потёртым дерматином. И если бы Тэ-хён не знал заранее, кто должен сидеть на этой встрече, он ни за что бы не признал в этой девчонке бывшего исполнительного советника могущественного конгломерата.

Он всё никак не мог привыкнуть к её новому образу, полностью лишённому привычного траурного шика, чёрного шёлка и строгих пиджаков. Хан-на постаралась на славу. На Лин-не сейчас был светло-серый оверсайз-костюм из широких шорт до колен и безразмерной футболки. Голые ноги в белоснежных спортивных кроссовках были небрежно расставлены, как у беспечного подростка. В руке она держала бумажный стакан с колой, лениво потягивая газировку через пластиковую трубочку, а лицо почти полностью скрывали низкие поля самой обычной белой панамы. Типичная иностранная туристка, каких сотни на Мёндоне.

Мельком отметив все эти маскировочные детали, Тэ-хён не стал на них задерживаться. Он перевёл взгляд на соседний столик в центре зала, где в одиночестве сидела Хан-на. Перед ней уже дымилась глубокая каменная миска с самгетханом. Стоило Тэ-хёну подойти ближе, Хан-на подняла глаза и кивнула, приглашая сесть.

Он присел на свободный стул напротив, устроившись вполоборота — так, чтобы одновременно контролировать и Лин-ну с Тиффани, и входную дверь.

— Не смотри на неё так, — негромко сказала Хан-на, аккуратно подцепляя ложкой горячий бульон и на секунду прикрывая глаза от удовольствия. — Твоя нуна — не маленькая девочка. И эта капризная баба из чеболей не способна её сломать.

Тэ-хён ещё раз молча оценил диспозицию, и в памяти вдруг отчётливо всплыл тот элитный ресторан в Каннаме. Он вспомнил, как Лин-на сидела напротив госпожи Пак с идеально прямой спиной и всё тем же тихим, гипнотическим голосом увещевала её пойти на мировую.

И гордая владелица строительной империи тогда сдалась всего за двенадцать минут. Именно в тот день он впервые увидел не просто секретаря, а настоящую, грозную госпожу писегваннимза работой.

И сейчас, невольно прислушиваясь к долетавшему из угла разговору, Тэ-хён окончательно убедился. Та прежняя Лин-на никуда не делась. Она могла менять наряды, прятаться под нелепыми подростковыми вещами, но внутри оставалась всё той же ледяной консильери дома Чжин. Её расслабленный вид не должен был обманывать Тиффани. Её голос звучал по-прежнему резко и отчётливо.

А вот Тиффани, судя по пунцовым пятнам, выступившим на её шее под шёлковым платком, стремительно теряла самообладание.

— Как смеешь ты, жалкая шавка, так неуважительно о нём говорить! — Ха-рин прошипела это как разъярённая кошка. Из-за эмоций звук её голоса прорвался сквозь привычный шум ресторанчика — стук ложек, чавканье рабочих и громкий смех за дальним столом. На них тут же стали оборачиваться соседние посетители.

Тэ-хён невольно кашлянул в кулак, искренне убеждённый, что с Лин-ной не стоит так разговаривать даже дочери великого Председателя. Он сделал вид, что увлечённо разламывает металлическими палочками куриную тушку в миске Хан-ны, но весь превратился в слух.

Тиффани поспешно понизила голос, пытаясь вернуть ему прежнее аристократическое высокомерие, но он предательски дрожал:

— Альберих… он гений. Ему просто не везло с партнёрами — его всегда подставляли!

Лин-на даже не шевельнулась. Она лениво покрутила пластиковый стакан, заставив кубики льда тихо брякнуть о картонные стенки. А затем вдруг резко склонилась над столом, заставив Ха-рин инстинктивно отпрянуть, и заговорила тихим, вкрадчивым шёпотом. Каждое её слово снайперски било в цель.

— Твой муж — неудачник, Тиффани, — её голос, негромкий, но отчётливый, хлёстко ударил по наследнице конгломерата. — Думаешь, я не знаю, зачем вы три месяца назад прилетали в Сеул?

— Повидать горячо любимого отца…

— Выпросить у него пару-тройку миллионов долларов, чтобы покрыть очередные долги твоего немца, — жёстко перебила Лин-на. И без запинки, наизусть перечислила суммы, расчётные счета в европейских банках и истинные причины краха его дутых предприятий.

Тиффани резко вскинула голову. В её глазах, окружённых слегка поплывшей тушью, вспыхнула чистая, ядовитая ненависть.

— Всё подсчитала, змея? Так и знала, что ты подслушиваешь и вынюхиваешь каждый наш шаг.

— Это несложно узнать, — Лин-на откинулась на спинку дивана, и из-под полей панамы долетел её холодный, оценивающий взгляд. — Достаточно поднять историю регистрации в европейских реестрах. Председатель ведь предлагал Альбериху место главы европейского направления в «Синджин Констракшн». И даже готов был закрыть глаза на то, что тот не знает корейского. Ему нужно было просто сидеть в представительском кресле и подписывать готовые бумаги. Это был идеальный, сытый выход.

— Директором? Какое унижение! — надула губы Ха-рин. — Альберих — прирождённый лидер и создатель. Как он мог согласиться на роль простого исполнителя? К тому же он совершенно не приспособлен к жизни в Азии.

— И поэтому ты побежала за помощью к Канджону? — Лин-на резко подалась вперёд, и её глаза опасно блеснули в полумраке зала. — Прекрасно зная, что твой любящий дядя спит и видит, как сместить твоего отца с поста председателя конгломерата?

Тэ-хён внутренне подобрался. Рука с металлическими палочками на секунду замерла над миской.

— Что Канджон тебе пообещал? — безжалостно продолжала консильери. — Дал денег, чтобы твой гений не сел в тюрьму за преднамеренное банкротство? Ты ведь поэтому улетала обратно в Европу такой счастливой? Я точно знаю, что Председатель денег вам не выделил. Значит, ты взяла их на стороне. А такую колоссальную сумму тебе мог ссудить в Сеуле только один человек — финансовый директор «Синджин».

— Дядя не…

— Помолчи! — отрезала Лин-на. — Мне достоверно известно, что господин Майер закрыл все счета сразу после вашего возвращения. Что Канджон потребовал от тебя взамен? Доверенность на право распоряжаться твоими процентами акций конгломерата? Ведь так? Ты хоть понимаешь, какую петлю набросила на шею собственного отца?

— Дядя обещал, что это просто залог! — Ха-рин уже не скрывала слёз, испуганно озираясь на притихших корейцев за соседними столами. — Как только дела Альбериха пойдут в гору, мы вернём долг, и акции вернутся ко мне!

— Но дела не пошли, — Лин-на резко поставила стакан на стол, так что кубики льда на дне хрустко брякнули. — Какого чёрта ты творишь, Тиффани! Экстренный Совет директоров завтра. Ты понимаешь, что Канджон заберёт власть и проголосует против твоего отца твоими же акциями? Что ты будешь делать, когда Чжин До-джун обо всём узнает? А он узнает.

Губы Тиффани откровенно задрожали. Вся её европейская спесь окончательно осыпалась, обнажив первобытный, парализующий страх. Она всё понимала.

— Но что мне оставалось делать?! — Ха-рин в отчаянии заламывала руки, её голос сорвался на жалкий писк. — Альберих… он такой ранимый! Он клялся, что наложит на себя руки, если я не раздобуду деньги. Но отец внезапно заупрямился, швырнул мне эту мелочь на побрякушки и выставил вон!

— Ты так сильно его любишь? — Лин-на спросила это без капли сочувствия, сухо, как робот.

— Альберих — всё для меня. Моя жизнь.

— В таком случае слушай меня внимательно, — тон её мгновенно сменился на жёсткий, приказной, не терпящий возражений. Она заговорила совсем тихо, так что Ха-рин пришлось низко наклониться над столом, чтобы расслышать слова. Консильери заговорила о деньгах — о сумме, способной полностью покрыть немецкие долги Майера.

Ха-рин нервно, как безумная, рассмеялась, размазывая слезу по щеке:

— Ты?! Погасишь долги Альбериха? Да откуда у тебя такие средства? Ты же просто безродная наёмница, приживалка при моём отце!

Лин-на осталась абсолютно невозмутима. Она продолжила говорить, слегка прикрывая рот картонным стаканом от лишних глаз в зале, и Тэ-хён со своего места видел, как высокомерная улыбка сползает с лица дочери Председателя. Ха-рин наконец начала слушать её — жадно, внимательно, ловя каждое слово.

— Фонд? — удивилась она, невольно повысив голос, когда Лин-на назвала структуру. — Но в чём смысл? Юридически мои акции всё равно перейдут к ним в качестве залога. По мне, так хрен редьки не слаще — что дядя Канджон, что ваши заграничные финансисты.

Она разочарованно отвернулась к окну, намереваясь оборвать разговор, который внезапно перестал быть ей интересен. Но консильери дома Чжин так просто не сдавала свои позиции.

Лин-на вальяжно откинулась на спинку потёртого дивана, сделала маленький глоток из трубочки и уставилась на капризную аристократку в упор.

— Завтра на Совете директоров Канджон использует твои акции, чтобы уничтожить твоего отца. И в ту же секунду о твоих махинациях станет известно, — ледяным тоном произнесла она. — Председатель Чжин До-джун никогда тебе этого не простит. Ты навсегда будешь вычеркнута из семейного реестра, лишена фамилии и останешься без цента наследства. Твой ранимый Альберих сбежит от тебя в тот же день, как только поймёт, что ты нищая.

Ха-рин замерла. Её руки, вцепившиеся в салфетку, мелко задрожали, а в глазах дикой, страшной вспышкой отразилась безумная паника загнанного зверя.

— В чём ловушка? — глухо, едва шевеля губами, спросила она.

Лин-на поудобнее расположилась на дерматиновом диванчике, поправила поля своей дешёвой панамы и продолжила спокойно, по-деловому диктовать условия капитуляции.

— Конечно, о безвозмездном подарке не может быть и речи, — Лин-на ровно, без эмоций постучала пальцами по столу. — Господин Джиротти не из тех, кто раздаёт миллионы направо и налево. Но вы получите хорошую, честную отсрочку. Вернёте долг фонду, когда муж наконец встанет на ноги.

— Но что я могу сделать? — Ха-рин судорожно всхлипнула, сминая в кулаке несчастную салфетку. — Доверенность на акции уже у дяди!

— Приходи завтра на экстренный Совет директоров и проголосуй лично, — отчеканила Лин-на, и её шёпот долетел до Тэ-хёна, как команда к бою. — Твоё личное присутствие автоматически аннулирует любую доверенность. Канджон ничего не сможет сделать юридически. Как только ты подпишешь договор с фондом, его бумаги превратятся в мусор. Главное — заблокировать его атаку и не дать ему завтра собрать контрольный пакет.

— Но у него всё равно будет преимущество! — Ха-рин в отчаянии покачала головной. — Из-за этого кошмара с прокуратурой Пон-джун заблокирован. Мои несчастные проценты не сыграют никакой роли!

— Ошибаешься, — Лин-на качнула головой, и поля её панамы на секунду приоткрыли ледяную, торжествующую полуулыбку. — Семь процентов — это немного, если они лежат без дела. Но это колоссальный вес, когда решается, на чью чашу весов они упадут: Чжин До-джуна или Канджона. Приди завтра и докажи отцу, что ты всё ещё его преданная дочь. А обо всём остальном… обо всём остальном я позабочусь сама.

Лин-на вытащила из синей пластиковой папки, которой Хан-на обычно пользовалась на работе, пару листков договора и передала их Тиффани для ознакомления. На несколько минут за столиком у стены воцарилась напряжённая тишина. Чжин Ха-рин медленно вчитывалась в мелкие строки, а консильери, делая вид, что лениво потягивает колу через трубочку, неотрывно следила за каждым микродвижением её лица.

Тэ-хён тактично отвёл взгляд и снова осмотрел зал, а затем перевёл глаза на переулок за мутным стеклом окна.

— А тебе ведь нравится, — негромко произнесла сидящая напротив Хан-на.

— Что именно? — непонимающе спросил Тэ-хён, возвращаясь к ней.

Хан-на отставила каменную миску с недоеденным самгетханом и, облизнув ложку, обвела ей пространство вокруг.

— Всё это, — пояснила она. — Тайны, опасность, движ. Ты сейчас как сжатая пружина. И глаза горят, точно у голодного тигра. Тебе ведь в кайф весь этот кошмар, да? Ты наконец-то в своей тарелке, Кан.

Её слова застали его врасплох. Он искренне считал, что просто качественно выполняет работу и внешне ничем не выдаёт внутреннее переключение. Но мысленно проанализировав своё состояние, с удивлением обнаружил мелочи, которых не замечал раньше. Его взгляд действительно стал прямым и острым. Слух словно по команде отсекал бытовой фоновый шум, концентрируясь только на важном — на всём, что могло нести скрытую угрозу. Руки спокойно лежали на столе, но мышцы под рукавами рубашки были готовы в любую долю секунды к чётким, отработанным действиям.

Он прислушался к собственному телу. Сердце билось ровно и мощно. Ладони при этом оставались абсолютно сухими и горячими. Он больше не чувствовал той липкой, серой скуки, ставшей привычной за последние годы. Жизнь вокруг снова била ключом. И это было до боли знакомое, правильное ощущение.

«Что за глупости,— подумал он, упрямо сдвинув брови. — Я не играю в шпионские игры. В чём прелесть подставляться под пули? Но, чёрт возьми, она права. Меня изнутри колотит от азарта. Я весь — как гоночный болид на стартовой линии».

Он перевёл взгляд на подругу и впервые за всю встречу заметил тёмные круги под её глазами. Вчерашний перебор с соджу давал о себе знать. И ела она с таким отчаянным наслаждением, будто горячий бульон был не едой, а единственным спасительным лекарством. Хан-на прикрывала глаза после каждого глотка, шумно вздыхая от облегчения. Похмелье постепенно отступало — и вместе с ним, казалось, уходила и тупая физическая боль.

Тэ-хён вспомнил ночной разговор с Лин-ной, её обвинения и слова о чувствах Хан-ны — и внутри снова удушливой волной поднялось чувство вины.

— Как ты? — негромко спросил он.

— Живу, как видишь, — коротко бросила она, складывая руки на столе поверх салфетки.

— Прости, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Мне действительно не стоило привозить её к тебе в дом. Я тогда… просто не подумал о последствиях.

Хан-на горько усмехнулась, но уже через секунду внезапно оживилась.

— Да брось, — отмахнулась она с неожиданным, почти весёлым азартом. — Мне было даже полезно посмотреть на эту твою… нуну. Знаешь, я ведь представляла её этакой бездушной стервой из высшего общества… А она оказалась… — Хан-на запнулась и отвела глаза, будто боясь выдать слишком много. — Живой. Только глаза у неё — страшные. Прозрачные очень. Холодные, как лёд.

Тэ-хён непроизвольно обернулся через плечо. Лин-на по-прежнему сидела вполоборота к стене. Её плечи оставались напряжёнными, но не от страха — она была полностью сконцентрирована на договоре и Тиффани.

— Она… просто смертельно устала, — глухо добавил он.

— Так устала, что её улыбка даже не доходит до глаз?