Ленточки

Дрожащими пальцами я потянул вниз дверную ручку. Бабушка действительно никогда не любила запираться. Сделал несколько шагов вперёд и переступил через порог.

Здесь до сих пор ничего не поменялось, и даже запах, который я ни с чем не могу сравнить, висит плотной дымкой до сих пор. Он весьма неприятный, но и не отталкивающий – это просто запах дома. Я бы даже сказал, что если бы у него был цвет, то он был бы жёлто-зеленым.

Дорогие цветастые обои давно уже вышли из моды, как и лакированное трюмо у самого входа. До сих пор на одной из стен коридора висит проводной телефон, вдали громко тикают древние дедушкины часы. И всё бы выглядело прилично, если бы не было хаотично завалено вещами. Бабушка, видимо, очень давно не наводила здесь порядок.

Я снял с ног ботинки, стараясь не издавать совершенно никакого шума. Чувствую себя зверем, замирающим в предвкушении опасности. Бабушка прокашлялась и начала охрипшим голосом говорить со мной из своей спальни:

– Ой, Наталья, я тебя вообще не ждала. Ты ж вроде говорила, что вы уедете?.. Ты проходи, проходи. Я себя очень плохо чувствую, давление, наверное поднялось. Не могу вот встать даже, чтобы померить его: голова кружится совсем, боюсь упасть.

Ноги подкашиваются. Я еле плетусь по коридору, мысленно давая себе пинка. В горле пересохло.

Я переступил порог её комнаты. В меня тут же ударил январский мороз: окно у бабушки раскрыто, а сама она лежит под кучей одеял, одетая чуть ли не в куртку. Старушка находится на кровати в полусидячем положении, опираясь спиной на гору подушек, еле слышно работает телевизор, тихо разнося по комнате звуки новогоднего концерта. Моя родственница сильно постарела, глубокие морщины изрыли её уставшее лицо, волос стало заметно меньше, а взгляд полон боли, усталости и какой-то безысходности. Я попытался проглотить ком в горле – не получилось. Дрожащим голосом сказал:

– Привет. С Новым годом тебя.

Бабушка сверлила меня взглядом настолько злобным, что стоять под ним было совершенно некомфортно. Голос её резко стал глубоким и низким:

– Зачем ты пришёл?

– Я… Не знаю, если честно. Мне захотелось навестить тебя.

– Тебе здесь не рады.

– Как ты себя чувствуешь? – я не знаю, как парировать её нападкам. Если хочу поговорить, то, наверное, стоит их игнорировать.

– Уходи отсюда, сучье отродье.

– Пожалуйста… – сказать это получилось настолько тихо и невнятно, что я не уверен, услышала ли она.

– Что ты от меня хочешь?

– Я просто хотел увидеться.

– Проваливай отсюда. Я не желаю тебя знать.

– Я не буду долго надоедать тебе, правда. Сейчас праздники, все поздравляют близких. Я не мог не прийти.

– Где ж ты раньше был?

Я не нашёл, что ответить, виновато опустил голову. Наверное, стыдно было возвращаться. Бабушка подтянула одеяло себе на грудь, не отводя от меня ледяного сверлящего взгляда:

– Если ты думал, что придёшь, и я тебя в квартиру пропишу – ошибаешься. Нет у тебя ничего, и отношения ты ко мне не имеешь. Из-за тебя стала вдвовой, сына похоронила. Знать тебя не хочу.

Что ж, видимо, отец всё-таки нашёлся. Но не в том виде, как она предполагала. Странно, конечно, но мне даже не интересно, что с ним в итоге случилось. Бабушка продолжила:

– Припёрся сюда с конфетами, шампанским… На что ты рассчитывал? Что мы сядем и будем мило беседовать? Бестолочь!

– Да ни на что я не рассчитывал. Знаешь, как бы то ни было, ты мне человек не чужой. Просто хотел знать, что всё в порядке.

– А ты мне – никто. Как всё может быть в порядке? Мы из-за тебя всё потеряли, мне пенсии не хватает и на половину лекарств, которые нужны. Благо, что соседи помогают: кто продуктами, кто таблетками. А ты? Если такой заботливый – где шарахался столько времени?

– Мне нужно было сначала себя обеспечить…

– Обеспечил?

– Я…

– Чем ты себя обеспечил? Что у тебя есть?

– Мне…

– Ни черта нет у тебя! Я тебя с самого детства воспитывала, учила бизнес вести, проблемы решать. Было бы немного мозгов, так давно уже денег бы накопил и что-то придумал. А ты, небось, как сидел в своей комнатке с клопами, так и сидишь. Ничего тебе не надо, и толку от тебя нет.

– Прекрати!

– А ты ещё голос повышать будешь?! – бабушка трясущейся рукой потянулась к табуретке возле кровати и взяла пульт от телевизора. Изо всех сил она швырнула его в меня. Пульт со свистом пролетел возле головы. – Уходи отсюда, и не возвращайся никогда больше!

К вискам неровным стуком подступила злость. Я пришёл сюда с добрыми намерениями, хотел ненадолго вернуться в родной дом, увидеть своими глазами то самое новогоднее чудо. Все мои ожидания рухнули, как карточный домик. Я сделал несколько шагов вперёд и сел на край её кровати. Старушка обеспокоенно наблюдала за мной, понимая, что не в силах справиться. Я выпрямился и твёрдо ответил ей:

– Не хочу. Это и мой дом тоже. Я имею полное кровное право тут находиться. Сама говорила – ты воспитывала меня с самого детства. Любила даже, наверное. По крайней мере я точно тебя любил. Знаю, что много где ошибся, знаю, что пострадали вы из-за меня. Но я был, есть и остаюсь твоим внуком. Не прошу меня принимать обратно, я не претендую на эту квартиру, мне на неё плевать. Просто хотел посидеть с тобой один-единственный вечер и поговорить.

Бабушка сжала сухие губы, отвернула голову в сторону, будто бы собираясь с мыслями. Несколько раз тяжело вздохнула и кивнула какой-то своей догадке. Затем она ответила:

– Не знаю, мой ли ты вообще. Мать твоя – идиотка, и отец – тоже идиот. Приехала к нему с дитём и оставила, а тот и рад стараться. Может, ты вообще не наш ребёнок был? Нашла наивного дурака, согласного стать воспитателем, да и пошла свою жизнь устраивать. Ты ей не нужен, и нам не нужен был. Подкидыш несчастный…

– Перестань.

– …пришлось тебя воспитывать, что уж теперь делать. Только чем старше становился, тем больше я замечала: не похож ты ни на кого вообще, и на дуру эту тоже. Да и характер невнятный, бестолковый. Мы все общительные, дружелюбные, со стальными яйцами. Если есть бизнес – хватку держим, всё наперёд умеем смотреть, никогда своего не упустим. Знаешь, я даже радовалась поначалу, что дело тебе перейдёт, ты ведь всё с самого детства знал. Думала, что немного освоишься, поймёшь ответственность, возьмёшь на себя эту лямку и будешь тянуть – а мы спокойно на пенсию пойдём, будем только советом тебе помогать. А ты всё спустил…

– Это не так!

– …спустил, спустил всё абсолютно, да с такой скоростью, что не каждый смог бы. Бороться даже не пытался: сразу сбежал. Оставил меня одну тут, ничего не сказав. И не подумал, что мне теперь делать, чем питаться, как жить дальше. И вот – пришёл. Мы, говоришь, семья с тобой? Да даже звери своих не бросают. А ты бросил! Какая ты мне семья?!

Бабушка положила руку ладонью на грудь и слегка похлопала, откинув голову на подушки. Дыхание её стало тяжёлым, прерывистым.

– Я не знал, что так получится. Не подумал об этом. Ты меня выгнала – я и ушёл. Если бы знал, то не бросил тебя.

– Если бы, как бы, вдруг бы… Я о том и говорю: не подумал, не знал… Голова совсем не работает. И чем бы ты мне помог?! – голос её сорвался на крик, она тут же закашлялась. Немного отдышавшись, продолжила. –  Сел бы на мою шею и сидел до сих пор. Ты ведь сам ничего не можешь. Так и помрёшь в этой своей комнатке, ничего не добьёшься, – бабушка сжала кофту на груди, костяшки её пальцев побелели.

– Не говори так.

Дыхание её превратилось в хрип. Старушка стала вертеть головой из стороны в сторону, стараясь немного подвинуть лицо ближе к открытому окну. Рука, покоящаяся на груди, судорожно затряслясь. Вновь разрезав воздух порывом сухого, лающего кашля, бабушка с густым хрипом продолжила:

– Попомни мои слова: как был бестолочью, так и помрёшь. Без дела, рода и имени. И никогда ничего у тебя хорошего не будет в жизни – это тебе за то, что забрал всё счастье у меня, – она широко открыла рот, жадно глотая воздух. Каждый звук из её рта сопровождается тонким свистом. – Ты – не часть моей семьи, её у меня нет уже давно. Ты – никто. Надо было сразу тебя в детдом сдать, и бед бы не знали…

От ступора я растерял все слова, которые были в голове. Тело окаменело, хотя внутри всё кричит, будто бы каждое слово этой женщины режет мою плоть на мелкие куски огненным ножом. Хочется швырять вещи, бить кулаками в стену, орать во всё горло.

Но я застыл. Наверное, надеялся, что если буду сидеть неподвижно, то перестану существовать. И всё то, в чём она искренне призналась, не будет относиться ко мне. Я – не Ян. Я – не человек. Я – часть воздуха, такого колючего и тяжёлого, который, совершив круг по комнате, вылетит в открытое окно и больше никогда сюда не вернется.

Меня переполняет вселенская тоска. Боль непосильным грузом упала на плечи, и я не в силах скинуть её с себя. Чувствую, как лицо защекотали холодные слёзы.

Сквозь гул мыслей слышу тихое мелодичное бормотание телевизора и то, как сильно мучается моя родственница. Её хрип становится всё меньше похожим на дыхание, втянуть воздух получается не каждый раз. Рот широко открыт, глаза её покраснели. Трясущиеся бледные пальцы одной руки стучат по горлу, а вторая всё ещё крепко прижата к сердцу.

Немного взяв себя в руки, я распечатал бутылку шампанского и отпил. Теплота алкоголя пролилась по горлу. Затем подошёл и наклонился к бабушке. Она подёргивается, пытаясь поглотить порцию кислорода, глаза выпучены. Я положил руку её на плечо и прошептал, склонив губы к её уху:

– Я прощаю тебя.

– Ты… Ничтожество…

Брови её сошлись домиком, нижняя губа стала чуть трястись. Слабой рукой она смахнула мою ладонь. Я сел обратно на край кровати и продолжил пить шампанское. Открыл конфеты. Прибавил звук на телевизоре и устремил внимание туда.

Возле моего бедра подёргиваются её ступни, хрипы становятся всё тише, а промежутки между ними – дольше.

Нужно вызвать скорую, но делать этого я не буду. Я ведь ей никто, не семья и не близкий человек. А ещё я ни на что не способен. Не умею, кстати, даже телефоном пользоваться, и не понимаю, что происходит. Я хотел всё исправить – но она меня отвергла. Хотела, чтобы я ушёл, так пусть теперь представит, что меня тут нет. Не подам ни воды, ни лекарства.

На экране старого выпуклого телевизора танцуют и веселятся известные артисты в цветных костюмах, наигранно улыбаясь в камеру. Поют песни о том, как прекрасна жизнь, и уверяют, что в Новом году она будет ещё лучше. Кругом гирлянды, бенгальские огни и разноцветные хлопушки.

Кто бы только знал, как хочу я того самого новогоднего чуда. Чтобы хоть раз в жизни всё закончилось хорошо, и «жили они долго и счастливо, и умерли в один день». Ну почему, почему так всегда? Кто знает ответ на этот вопрос? Почему у кого-то есть всё, и желания сбываются по щелчку пальцев, да настолько часто, что люди перестают ценить это? Чем же я хуже? Почему у меня в этом мире нет ничего, за что стоило бы бороться?

От бутылки осталась половина, голова немного кружится. Родственница перестала шевелиться вовсе, но мне страшно смотреть на неё. Я чувствую дрожь по всему телу и леденящие дуновения ветра из распахнутого окна. Будто сама смерть витает в воздухе, окутывая своей вечной мерзлотой. Глаза предательски слезятся, в горле застрял ком.

Я допил бутылку, доел конфеты. Мне нечего здесь делать – теперь это точно. Я медленно повернулся к бабушке. Она так и застыла с прижатой к сердцу руке, приоткрытым ртом и распахнутыми глазами. Жизнь её покинула.

Я не стал выключать телевизор и закрывать окно – оставлю всё, как есть. Собрал все следы своего пребывания здесь, положил пульт от телевизора обратно к ней на табуретку. Не мешкая, но и не торопясь, я обулся. Две секунды постоял у выхода, запоминая взглядом то место, с которым меня связывает детство. Вышел в подъезд, не запирая дверь. Шатаясь дошёл до мусорки и выкинул улики. Медленно, размеренно и петляя пошёл домой, пытаясь привести себя в чувство и вернуть в голову порядок.

Ты была неправа, старая эгоистичная тварь. Я докажу тебе, что ты была неправа. Чего бы мне это ни стоило.

Глава 3

Тараканы в голове устроили адскую гонку, каждый из них стремится оторвать кусок мозга и причинить страшную боль. Я не совсем понимаю, какие чувства испытываю. Стараюсь не думать ни о чем – слышу бешеное гудение внутри черепа, причём не могу отловить и распознать хоть какую-либо адекватную мысль. А когда стараюсь сосредоточиться – наступает леденящая тишина, пугающая всё сильнее.

Я – убийца?..

Нет, такого быть просто не может. Я бы ни за что не преступил эту черту. Убийство – это если бы я её зарезал, задушил, проломил череп. Но я ведь не делал ничего подобного. Бабушка скончалась от сердечного приступа, я так полагаю. Или инсульта. Или инфаркта. В общем, от тех болезней, от которых обычно умирают пожилые дамы.

Но ведь я видел, что ей становится хуже. И не помог. Является ли бездействие убийством в какой-то степени? Хотя ведь сейчас праздничные дни, и, вероятно, скорая просто не успела бы приехать. Или успела? Сколько времени она задыхалась? Сколько мне требуется, чтобы опустошить бутылку шампанского? Минут 20-30, наверное. Господи, как много…

А ещё я поспособствовал её приступу. Или нет? Ей стало хуже, когда она увидела меня. С другой стороны, это ведь только моё мнение… Если рассуждать логически, то другого конца просто не могло бы быть. Одинокая старушка в квартире с плохим здоровьем лежит под сквозняком, и навестить её некому. Кто знает – может, она не дожила бы до утра в любом случае? И тогда мне сообщили бы, и я винил себя, что не пришёл и не попрощался.

Но я приходил. Видел её последний вдох. Отпустил ей все грехи и получил финальное наставление. Неважно, что именно говорила мне она, ведь слова её не были объективны. Женщина, безусловно, была очень зла, поскольку я давно ушёл из её жизни. И потому старалась задеть меня как можно больнее. Вот, какую мысль вынес я: «Ты должен сделать что-то великое, чтобы все увидели, ЧЕГО ты на самом деле стоишь». Так и поступлю.

Я унёс с собой все следы, которые могли бы сообщить о том, что я бывал там. Дверь она не запирает – об этом знают все соседи. Меня никто не видел. Приедет та самая Наталья, зайдёт в квартиру и обнаружит там тело. О, как неожиданно!.. Она ушла от нас так рано…

Даже если там и будет полиция, то расследовать ничего не начнут. Нет состава преступления – только сердечный приступ одинокой пенсионерки. Потом мне позвонят и сообщат, что скончалась дорогая и горячо любимая родственница. А мне потребуется включить все свои актерские способности и правдоподобно отыграть скорбь.

Но я ведь скорблю прямо сейчас. Надо запомнить это состояние. Что я чувствую? Гнев, обиду, злость, боль от утраты? К сожалению, нет никаких явных эмоций, за которые я мог бы зацепиться. Как я выгляжу? Как выпивший парень, косой походкой бредущий по улице. Глаза опущены в землю, лицо окаменело от задумчивости. И что ж это за скорбь-то такая…

Хотя кто сказал, что оплакивать родственников нужно каким-то определенным образом? Люди, в целом, переживают события очень по-разному. Тут нет какого-то стандарта.

Я завидую тем, кто умеет выражать свои эмоции. Случилось у человека какое-то сложное событие, и будет он ходить, нервничать, злиться и переживать. Расскажет всем об этом, покричит, поплачет, посмеётся. Выплеснет весь свой накопившийся запас чувств и вечером ляжет спать спокойненько. Такие люди, как мне кажется, живут до ста лет, потому что внутри них этот груз не копится.

Я отношусь к другому типу – скрытному. Они всегда холодны и безэмоциональны. Более того, если спросить у них в такой момент «Что ты чувствуешь?» – они, вероятно, только плечами пожмут. Тревоги и печали забиваются куда-то внутрь, рассасываются по всему телу и долго копятся, а потом взрываются, нанося вред организму. И вот, только вчера здоровый молодой человек сегодня уже лежит в больнице с инсультом. У кого-то начинают выпадать волосы, другие же просто в один момент резко сходят с ума. К сожалению, это никак не поправить – такая особенность психики.

Вот и в этот раз я просто замкнусь в себе. Так и буду переживать горе. Точнее, не переживать, а собирать внутри себя. Вероятно, прямо сейчас это уже и происходит.

Я вернулся в общагу, зашёл на кухню. За столом сидят Надя и Алиса. Судя по количеству посуды в раковине, находятся тут они уже давно. Чайник закипает по очередному кругу.

Обе женщины повернулись ко мне. Надя полушёпотом спросила:

– Время позднее. Где ты был?

– Зашёл навестить бабушку.

Я не стал врать, потому что не хотелось. Да и куда бы я ещё мог пойти? Девушка вновь обратилась ко мне:

– Как всё прошло?

– Паршиво.

– Удалось поговорить?

– Нет, она меня знать не желает. Я попытался сделать хоть что-либо, но в ответ она швырнула пультом мне в голову. Я просто ушёл.

Алиса положила руку мне на плечо:

– Ты сделал первый шаг, это очень правильно. Надеюсь, что всё наладится.

– Я попробую прийти к ней ещё раз позднее. Она на меня злится, но больше у неё никого нет.

Женщины молча смотрели на меня с неудержимым сопереживанием, от которого становилось тошно. Чайник вскипел, и я вызвался приготовить чай на всех. Поставив кружки перед собеседницами, решил перевести стрелки разговора:

– Я не помешаю, если посижу с вами?

– Нет, конечно нет, – Надя сделала глоток и нервно улыбнулась. – Мы обсуждаем насущные проблемы, так что ты со своими отлично вписываешься.

– Что произошло?

Девушка потупила глаза в пол, прикидывая, стоит ли меня посвящать в подробности своей жизни. Наверное, об этом же она умолчала утром. Немного поколебавшись, она начала говорить:

– Мы с бывшим мужем всё никак развестись по-человечески не можем. Суды идут один за другим, и каждый раз он делает всё, чтобы оставить меня без малейшей надежды на адекватное завершение процесса. Каждый раз прихожу на слушание и чувствую себя как на идиотском ток-шоу, где супруги поливают друг друга грязью и не могут договориться. Кажется, будто не было всех этих лет вместе. Теперь есть только два человека, искренне ненавидящих друг друга. На последнем слушании он объявил, что не признаёт сыновей – якобы я нагуляла их от разных мужиков. Говорит, что я вообще постоянно по ночам пропадала, и про меня дурная слава ходит. Но ведь это такой бред, правда?.. Я бы ни за что так не поступила, я любила его, честно. А теперь он утверждает, что это не его дети вовсе, настаивает на ДНК-тесте. Сказал, что если подтвердятся его догадки – он нам не оставит и копейки. А в случае положительного результата хочет лишить меня родительских прав из-за аморального образа жизни.

– Я не понимаю: ему в итоге нужны сыновья или нет?

– Никто не понимает, даже он сам. Ему это неважно. Скажут воспитывай – он будет, а если нет – то и пожалуйста. Главное: сделать мне как можно больнее. Остальное его не интересует.

Девушка замолчала, сделав ещё несколько глотков. Её круглые глаза наполнились болью и слезами, Надя отвернулась к окну, наблюдая за падающим в свете фонарей снегом. Немного послушав тишину, она завершила историю:

– Я просто не знаю, за что он так со мной. Почему мне приходится через это проходить?..

Комната заполнилась тяжёлым молчанием. Я перебирал в голове варианты, но так и не придумал, чем смог бы поддержать девушку в этой ситуации. Тогда Алиса потянула одеяло на себя:

– У меня огромные долги по коммуналке за квартиру, в которой жили с мужем когда-то, приставы любые деньги с карты сразу в свой счёт списывают, кроме пособия по безработице. А на днях ко мне подошла комендант и ясно дала понять, что её не устраивают периодически появляющиеся гости в моей комнате. Говорит, что бордель тут устраивать не даст. Обещала выселить, если такое продолжится. Но что я могу сделать? Клиентов, которые хотели бы встречаться на своей территории, у меня нет. Снимать квартиру – для меня это непосильно дорого. Пойду обратно туда, где работала с другими девочками – буду получать вдвое меньше денег, и так вообще никогда не рассчитаюсь. Совершенно не представляю, как жить дальше.

Алиса замолчала тоже, Надя накрыла её руку своей. Женщины переглянулись. Я ухмыльнулся:

– По сравнению с вами, у меня проблем вообще нет, получается.

Все трое отвернулись в разные стороны. Я знаю, что женщинам свойственно облегчать свой моральный груз, просто проговаривая проблему друг другу. Но это не тот случай.

К примеру, можно пожаловаться близкому человеку на усталость или недомогание. Ощущение того, что тебя слушают, понимают и принимают неидеальным, действительно придаёт сил.

Но бывают ситуации действительно серьёзного ступора, когда решение вопроса просто не маячит перед глазами. Кажется, я читал, что это называется психологическим кризисом: как раньше уже быть не может, а перспективы будущего совершенно непонятны. По-хорошему нам бы всем втроём взяться за руки и пойти к психотерапевту. Жаль, что денег на это мероприятие нет ни у кого из нас.

Я всегда считал себя неплохим психологом, поскольку, работая в торговле, научился читать эмоции и потребности людей ещё до того, как они открывают рот. Но я совершенно не представляю,что можно сказать этим женщинам. Слово лечит – тут я, безусловно, согласен. Потому что все переживания рождаются в голове. Но каким должно быть это слово?..

Я быстро пролистал в своём мозге всё, что знаю о психологии. Попробовал найти модели поведения знакомых мне персонажей, покопался в просмотренных фильмах и прочитанных книгах. Может, хотя бы умную цитату смогу выловить? Нет, тоже пусто.

Думай, Ян, думай. Ты всегда считал себя «другом человека», способным найти выход из любой ситуации. Это просто прекрасный повод проявить себя и проверить, насколько ты способен что-то внушать людям. У тебя есть две идеальные цели: одинокие несчастные женщины в подавленном состоянии, ищущие ответы. На какие рычаги ты должен надавить, какие кнопки нажать, чтобы они тебе доверились? Вспоминай, вспоминай… Раньше ты это часто делал.

У меня недостаточно квалификации со стороны традиционных наук, чтобы выдвинуть дельную гипотезу. Я не собираюсь им что-либо продавать, хотя с этой точки зрения сейчас самая что ни на есть идеальная ситуация предложить товар, способный решить все проблемы. Его бы купили точно.

Я должен понять, какая у меня цель. Почему бы мне сейчас просто не встать и не уйти? Они мне небезразличны? Это вряд ли. У меня нет желания серьёзно им помогать, своих проблем хватает. Но если я останусь один на один с собой, скорее всего буду испытывать тяжёлые муки совести за весь прошедший день. Я могу манипулировать ими, и мне этого почему-то сейчас безумно хочется. Я хочу чувствовать власть над ними, хочу ощущать, что они слушают меня и делают то, что я говорю. Я желаю этого настолько сильно, как ничего в своей жизни не желал.

Интересно, способен ли я на подобное? Смогу ли бросить вызов сам себе? В голове всплыли слова умирающей бабки: «Ты ничего не сможешь добиться». Внутри забурлила кровь, и мысли будто побежали в тысячу раз быстрее. Но что им сказать? «Дай бог тебе здоровья»? Но я не верю в бога.

Но какая разница, во что верю я сам?…

Божественным проповедником я точно не стану – рожей не вышел. Да и собеседницы сочтут сумасшедшим, который внезапно на 34-м году жизни в религию ударился.

Быть частью традиционной веры невыгодно с экономической точки зрения. Во-первых, эта ниша в рекламе не нуждается, а ещё там непосильные для меня обороты последователей. А во-вторых за всё время существования накопилось столько материала, в котором нужно разобраться, что целой жизни будет мало.

Только вот народ у нас сейчас не так активно бежит в традиционные церкви. Там всё понятно и изучено, мгновенного результата не обещается. Хочешь после смерти радоваться – будь добр всю жизнь положить на поклонение богам.

А вот эзотерика… Непаханное поле для изворотливого ума!

Псевдонауки порой удивляют своей изобретательностью. Люди готовы поверить во всё, что угодно, чтобы приобщиться к чему-то тайному, раскрыть знание, недоступное для других. Почему? Может быть, хочется выделиться среди массы «тупых», неверующих, почувствовать себя особенным, достойным, истинно понимающим всю картину мира. А может так проще объяснять многие вещи. Или хочется получить хоть каплю уверенности в завтрашнем дне. У всех, кто туда идёт, свои мотивы.

Единственное принципиальное отличие от реальных наук – нетерпимость к критике. Учёный, выдвигающий серьёзную научную теорию, хоть и верит в свою правоту, но осознаёт, что с развитием общества его взгляды могут быть опровергнуты и пересмотрены. А с эзотерикой всё сложнее: это работает так потому, что так должно быть. Если ты не согласен или не понимаешь – проблема исключительно в тебе, ведь «люди веками это придумывали, наши предки занимались подобным, и кто мы такие, чтобы им не доверять?». Самое интересное, что в настоящей науке это называется устаревшими взглядами. Тут же – опыт поколений.