Постучи дважды

- Где-то здесь… - бормотал он, перебирая папки и книги. - Я помню, я видел, я записал. Двадцать лет назад, может, больше. Редкий этнос, закрытые общины, единение с природой. Они не смешиваются, не выходят, не пускают - и хоронят своих. По-своему. Только по-своему. Где-то здесь…

Он нашёл, вытащил папку - толстую, потрёпанную, пожелтевшую, - положил на стол и открыл: на первой странице было название, что-то о «детях реки», о «речных людях» - народе, которого почти не осталось.

- Вот, - сказал профессор. - Вот они.

Он листал страницы медленно, как листают книги, которые читали давно и теперь узнают заново. На фотографиях были женщины - немолодые, с обветренными лицами и руками, знавшими работу. Они стояли у длинных столов и делали масла из трав и кореньев, из чего-то, что растёт только у реки и цветёт всего несколько дней в году, - и в их движениях была та неторопливая точность, которая приходит только с поколениями. Потом шли другие снимки: тело в яме у корней старых деревьев, почва, пропитанная маслами и травами, ветви, смыкающиеся над могилой, как ладони. Всё как надо, как положено, как делали их предки, как делают они, как будут делать их дети - пока есть хоть один, пока есть хоть кто-то, кто помнит.

Профессор переворачивал страницы, и его палец иногда останавливался на какой-нибудь строчке, и он кивал сам себе - тихо, одобрительно, как кивают люди, которые нашли то, что искали, - а Эмили смотрела не моргая, и в её груди что-то медленно, тяжело проворачивалось, как ключ в старом замке. Это было оно - то самое, что она искала, что чувствовала, что держала в руках уже третий день и не могла назвать. Теперь она знала, теперь видела, теперь понимала - и от этого понимания по спине шёл холод, потому что одно дело найти объяснение и совсем другое - понять, что за этим объяснением стоит живой человек, который делал всё это своими руками, по своей вере.

- Спасибо, - сказала она тихо.

Профессор кивнул, молча, потом сделал копии - всё, работу, фотографии, записи, - отдал ей, и она взяла, сложила в сумку, встала, пошла к двери и у выхода обернулась.

- Профессор.

Он поднял голову.

- Вы не знаете, сколько их осталось? Людей этого народа?

Профессор смотрел на неё долго, потом сказал:

- Меньше ста тысяч. Во всём мире. Может, меньше. Они не любят регистрироваться, не любят документы, не любят власти. Они просто… живут. Тихо, как река.

Он снял очки и протёр их платком - старым, клетчатым, с потёртыми краями. Потом надел обратно и посмотрел на Эмили - долго, внимательно, как смотрят люди, которые знают больше, чем говорят.

- Как вы их называете? - спросила Эмили.

Профессор чуть улыбнулся - уголком губ, как улыбаются люди, которых наконец спросили о том, что они любят больше всего.

- В моих работах - «дети реки». Но сами они называют себя талуа - это значит… - он задумался на секунду, подбирая слова, - «те, кто идёт рядом с водой». Не «живёт» и не «пьёт», а идёт - рядом, всю жизнь.

Эмили кивнула - медленно, будто пробуя слово на вкус.

- Талуа.

- Да. - Профессор кивнул. - Но вы их так не называйте. Они не любят, когда чужие знают их имя.

Эмили вышла из кабинета и остановилась в коридоре. Дождь стучал по стеклу в конце, за поворотом, и этот звук казался единственным, что нарушало тишину старого здания. Она прижимала к груди сумку с копиями, держала спину прямо и смотрела вперёд - за пределы коридора, за пределы этого дня. Теперь у неё было знание - оставалось найти человека.

Джек был в архиве, когда она вернулась. Сидел за длинным столом, заваленным папками, и даже не поднял головы, когда она вошла, - только когда она села напротив и положила сумку на пол, оторвал глаза от бумаг и посмотрел на неё.

- Ты где была?

- В университете, - сказала Эмили. - У профессора Лебедева. Показала ему пробы и фотографии.

Джек отложил папку.

- И?

- Он узнал. - Эмили развернула одну из копий - ту, где ветви смыкались над могилой, как ладони. - Есть народ. Небольшой, закрытый. Живут у воды - у рек, у озёр, у ручьёв. Не смешиваются с другими, не выходят из своих общин, не пускают чужих. И хоронят своих по-своему: в ямах у корней старых деревьев, с маслами, с травами. Всё, что мы нашли, - это их обряд.

Джек долго смотрел на фотографию.

- Как они называются?

- «Дети реки» - так их называют в работах, но сами они - талуа, «те, кто идёт рядом с водой». - Она помолчала. - Профессор сказал, их меньше ста тысяч во всём мире, может, меньше. Они не регистрируются, не любят документы и власти - просто живут. Тихо.

Джек медленно кивнул, и в его глазах что-то изменилось - не удивление, а что-то другое, что бывает, когда разрозненные куски вдруг складываются в картинку.

- Значит, если мы найдём их - в том округе, где нашли тело, - мы найдём того, кто её похоронил.

- Да, - сказала Эмили. - Я уже подумала об этом.

Он начал той же ночью. Архив находился в подвале старого здания суда: окон там не было, пахло пылью и старой бумагой, а под потолком висели длинные лампы дневного света, которые гудели так, что казалось, будто рядом - улей. Джек читал, откладывал, возвращался и снова читал - иногда что-то записывал в блокнот, иногда вычёркивал, иногда вставал и шёл к стеллажам, исчезал между ними и возвращался с новой папкой. Его лицо менялось - от сосредоточенного к жёсткому, а потом и к злому; один раз он так сильно сжал край стола, что костяшки побелели.

Эмили пришла, когда уже стемнело. Не сказала ни слова - просто села напротив, поставила сумку на пол и стала смотреть. Не помогала - он не просил, - просто смотрела, и в этом молчании было что-то, что говорило больше любых слов.

Через час Джек откинулся на стуле и потёр глаза тыльной стороной ладони.

- Ты не обедал, - сказала она.

- Не хочу.

- Джек.

Он поднял на неё глаза - впервые за четыре часа, - и в этом взгляде было столько упрямства и усталости, что она на секунду забыла, что хотела сказать.

- Эмили, - сказал он тихо. - Я не могу не закончить. Понимаешь? Не могу.

Она поняла - молча, без слов, - и больше не сказала ничего. Только встала, вышла из архива, вернулась через двадцать минут с двумя стаканами кофе и пакетом с сэндвичами, поставила перед ним. Джек посмотрел на неё - и в этом взгляде было что-то, чего она не стала называть, - взял стакан, отпил и вернулся к бумагам.

Через несколько часов у них была стопка документов. Судмедэксперт достала карту США - большую, подробную, с границами штатов и округов, - и разложила на столе. Потом взяла карандаш и начала ставить точки. Медленно, одну за другой - туда, где, по данным, жили талуа.

Джек смотрел молча.

Когда она закончила, и последняя точка легла на карту, они оба замерли: увидели то, чего не ожидали, то, что не могло быть совпадением. В том округе, где нашли тело Шарлотты и ребёнка, где оползень вынес на свет то, что должно было остаться скрытым, жили десять человек.

Всего десять - мало, очень мало, но достаточно, чтобы найти, чтобы понять, чтобы узнать.

Джек смотрел на карту долго, потом на Эмили, потом снова на карту, на эти десять точек, которые жгли глаза, как угли.

- Десять, - сказал он тихо. - Я пробью каждого. Всех. Одного за другим.

Эмили кивнула.

К утру он пробил всех. Восемь оказались чистыми - ничего. Девятый был стариком, умершим пять лет назад. Десятая - Мирра Уэлкотти.

Сорок три года, родилась в Луизиане, переехала в Огайо двадцать лет назад, незамужняя, по документам один ребёнок - сын, шестнадцать лет; родила дома, зарегистрировала через три месяца.

Джек смотрел на экран долго.

- Она, - сказал он.

Эмили подошла, посмотрела через плечо.

- Мирра Уэлкотти, - прочитала она. - Живёт на окраине городка, у реки. Эко-мастер. Продает вещи, сделанные своими руками: свечи, вязанные вещи, украшения из камней, смолы и минералов, саше и благовония, глиняная керамика.

- Завтра, - сказал Джек.

- Завтра, - согласилась Эмили.

Он закрыл ноутбук, и в архиве стало тихо - только гудела лампа и где-то далеко, наверху, шумел дождь. Они сидели молча, глядя на карту с десятью точками, и в этой тишине было что-то, что связало их крепче любых слов: они нашли - не ответ, но путь к нему.

Глава 6. Мирра

Дом Мирры Уэлкотти стоял на окраине городка, у самой реки - там, где улицы уже заканчивались и начиналось что-то другое, не городское и не деревенское, а своё, отдельное, живущее по собственным законам. Джек припарковался у калитки и заглушил двигатель, и несколько секунд они сидели молча, глядя на дом через лобовое стекло. Он был старый, но ухоженный: резные ставни, выкрашенные в синий, веранда с низкими перилами, увитая плющом, который осенью стал багряным, и в этом багрянце было что-то, от чего дом казался не заброшенным, а живым - как будто кто-то жил здесь давно, с любовью, с руками, которые знали каждый угол.

- Готова? - спросил Джек, не оборачиваясь.

Эмили кивнула - коротко, без слов. Смотрела на дом, и в её взгляде было что-то, чего Джек не видел раньше: не холод, не профессионализм, а что-то другое, что бывает у людей, которые знают, что сейчас войдут в чужую жизнь и, может быть, разрушат её. Не любила это, но делала - потому что так было надо.

Вышли из машины и пошли к калитке. Сад вокруг дома был аккуратный, но не такой, как у обычных садоводов: грядки с травами, которые Эмили не сразу узнала - не укроп и петрушка, а что-то другое, пряное, тянущееся к последнему теплу, - и в этом было что-то почти забытое, древнее, от чего по спине шёл лёгкий холод. На крыльце стояли старые деревянные качели с выцветшей подушкой, и на подушке лежало вязаное одеяло - небрежно, как будто кто-то сидел здесь утром и забыл.

Джек постучал, и дверь открылась почти сразу - как будто их ждали.

Мирра Уэлкотти стояла на пороге, и первое, что бросилось в глаза, - её одежда. Не платье, не халат, а что-то среднее: вышитая рубаха с широкими рукавами, жилетка, расшитая бисером и цветной вышивкой - травами, цветами, рекой, - несколько ниток бус на шее из дерева, камня и стекла, и длинная юбка в цветах, красных и зелёных, как летний луг. В ушах - серьги из речного камня, тёмного, с прожилками, которые ловили свет, когда она поворачивала голову. Волосы - тёмные, волнистые, выбивавшиеся из-под пёстрого платка, расшитого по краю мелким бисером, - обрамляли лицо с яркими, живыми глазами, серо-зелёными, с тёмным ободком у зрачка, и в этих глазах было столько тепла и спокойствия, что Джек на секунду забыл, зачем пришёл.

- Чем могу помочь? - спросила она, и голос её был ровный, без суеты, без раздражения.

Джек показал значок.

- Детектив Штальц. Это судебный эксперт Шоу. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

Мирра чуть нахмурилась - едва заметно, на мгновение, - но потом кивнула и отступила в сторону.

- Проходите.

В доме пахло травами и старым деревом, и ещё чем-то - тёплым, пряным, неуловимым, как будто здесь недавно пекли хлеб или сушили коренья. Внутри дом был не таким, как снаружи: снаружи аккуратный, почти обыкновенный, внутри - живой, пёстрый, набитый красками и вещами, которые, казалось, жили своей собственной жизнью. Стены выложены цветной плиткой - синей, зелёной, жёлтой - с узорами, которые повторялись, как строчки в старинной книге: цветы, листья, птицы, река. Плитка шла и по кухне, и по коридору, и даже вокруг дверей, и в ней не было ничего музейного - просто женщина, которая двадцать лет собирала красоту по кусочкам. Кухонные шкафы были выкрашены в разные цвета - один фиолетовый, другой оранжевый, третий голубой, - и на каждом лежала своя история: где-то откололась краска, где-то остался след от детской руки, где-то приклеена вырезка из старого журнала. На полках теснились банки с травами и специями, глиняная посуда, свечи, старые фотографии в деревянных рамках, корзины, плетёные из лозы, и деревянные шкатулки с резьбой. С потолка свисали пучки сушёных трав, и в воздухе от них стоял тот самый запах, который Эмили уловила с порога. Окна были забраны цветными витражами, и свет, проходя сквозь них, ложился на пол разноцветными пятнами. Под потолком, в углу, была устроена антресоль - маленькая, деревянная, с лестницей, - и на ней тоже что-то лежало: свёрнутые ковры, коробки, старые ткани. В углу стояло старое пианино, на котором лежала вышитая скатерть. На стенах висели ковры, ткани, вышивки, связки сушёных цветов; на полу - ковры; на кровати - лоскутные одеяла; на креслах - подушки, расшитые бисером. Дом был похож на шкатулку, в которой хранили не вещи, а память, - и эту шкатулку хозяйка собирала своими руками всю жизнь.

Сели за стол - тяжёлый, тёмного дерева, с вырезанными по краю узорами. Мирра осталась стоять, скрестила руки и посмотрела на них.

- Слушаю.

Джек достал фотографию - восстановленное лицо женщины, молодой, с тёмными волосами и мягкими чертами, - и, положив снимок на стол, пододвинул его к Мирре.

- Вы знаете эту женщину?

Мирра взяла снимок и посмотрела на него долго - так долго, что Эмили показалось, будто она не узнаёт, а вспоминает. Потом покачала головой и вернула фотографию.

- Нет. Никогда её не видела.

- Вы уверены? - спросил Джек. - Это очень важно.

- Уверена. - Голос ровный, без запинки, без дрожи. - Я живу здесь двадцать лет. Знаю всех в округе. Этой женщины я не знаю.

Джек кивнул, но не отступил.

- Мы нашли её останки в оползне. Она была убита, примерно шестнадцать лет назад. Вы жили здесь в то время?

- Жила.

- Может, вы видели что-то необычное? Кто-то приезжал, останавливался, снимал дом?

Мирра покачала головой.

- Нет, ничего такого.

Но Джек видел: пальцы, которые держали фотографию, чуть побелели на углах - едва заметно, но побелели.

Он не сказал ничего - просто кивнул и убрал снимок, а Эмили молчала, глядя не на Мирру, а на стену за её спиной, туда, где в углу стоял старый резной комод, а над ним висели полки, уставленные кубками и медалями. Фотографии в рамках: команда мальчиков в хоккейной форме, парень с клюшкой, парень со шлемом, парень на пьедестале. Одна фотография - крупным планом: молодой человек, лет пятнадцати, счастливый, вспотевший, с медалью на шее. Тёмные волосы, мягкие черты, серые глаза с тёмным ободком у зрачка, высокие скулы, прямой нос с низкой переносицей.

Эмили встала, и Джек бросил на неё быстрый взгляд, но она уже подошла к комоду.

- У вас сын? - спросила она, не оборачиваясь.

Мирра напряглась - едва заметно, плечи стали чуть прямее, руки чуть плотнее сжались, - но голос остался ровным.

- Да. Кайрен.

- Он спортсмен?

- Хоккеист. Лучший в своей возрастной группе. - В голосе Мирры прозвучала гордость, но под ней - тонкая, как паутина, тревога. - Он сейчас учиться в академии, в другом городе.

Эмили кивнула и снова посмотрела на фотографию парня со шлемом - что-то в его лице было знакомое, что-то, что она не могла назвать, - потом перевела взгляд на фотографию женщины, которую они нашли, и снова на парня, и снова на женщину.

- Красивое имя, - сказала она ровно. - Кайрен. Необычное.

Мирра чуть расслабилась и улыбнулась - уголком губ, едва заметно.

- Да, оно из нашего народа, из моего племени, - сказала она и помолчала, а потом добавила тише, будто говорила не им, а себе: - Оно означает «дарованный» - тот, кого дают, кого нельзя заслужить, нельзя купить, нельзя найти, потому что его просто дают. Свыше, судьбой. И ты берёшь - и бережёшь. Всю жизнь.

Эмили замерла на секунду, едва заметно, а потом медленно повернулась и посмотрела на Мирру долго.

- Дарованный, - повторила она.

- Да, - сказала Мирра, и в глубине её светлых глаз что-то дрогнуло. - Мы верим, что дети приходят не просто так, что их дают - и когда дают, это дар. Особый. Его нельзя потерять, его нужно беречь. Всю жизнь.

Эмили молчала долго, а потом кивнула - медленно, едва заметно, - и повернулась к комоду. Ещё секунду смотрела на фотографию, на застывшее в рамке лицо мальчика, который ещё не знал, что где-то в бумагах лежит скелет его матери. Потом, убедившись, что Мирра отвлеклась на Джека - тот задавал очередной вопрос, что-то про соседей, про машины, которые могли стоять у дома шестнадцать лет назад, - быстро и бесшумно сняла одну фотографию со стены. Ту самую, где Кайрен со шлемом. Скользнула ею в сумку. И повернулась.

- Спасибо, миссис Уэлкотти, - сказала она ровно. - Вы нам очень помогли.

Джек поднялся, бросив на неё вопросительный взгляд. Эмили едва заметно качнула головой: не сейчас. Они попрощались и вышли, и калитка скрипнула за спиной - тихо, как вздох.

Джек сел за руль, но не завёл двигатель - смотрел на неё долго, молча.

- Ты что-то заметила, - сказал он наконец - не вопросом, а утверждением.

Эмили кивнула и достала из сумки фотографию. Джек посмотрел на неё, потом на Эмили.

- Ты украла фото?

- Посмотри, - сказала она, игнорируя его тон. - Просто посмотри на его лицо.

Джек взял снимок: парень улыбался, держа шлем, - тёмные волосы, мягкие черты, глаза серые, с тёмным ободком у зрачка, высокие скулы, мягкая линия челюсти. Он нахмурился.

- И что?

- Смотри внимательно, - сказала Эмили. - Не на улыбку - на структуру, на форму черепа. На скуловые дуги, которые у него высокие и выраженные, на надбровные - мягкие, почти женские, на орбитальную область - широкую, на носовую кость - прямую, с низкой переносицей, на линию нижней челюсти - плавную, без резких углов, и на подбородок - округлый. Это доминантные черты, они наследуются, и их не спрячешь.

Джек смотрел на неё, потом снова на фотографию, потом опять на неё.

- Эмили. Я не понимаю, что ты говоришь. Ты можешь по-человечески?

Она вздохнула тихо, а потом достала из сумки вторую фотографию - ту, которую они взяли из материалов дела: Шарлотта, молодая, с тёмными волосами, мягкими чертами и серыми глазами, - и положила её рядом с фотографией Кайрена. Две фотографии, два лица - рядом.

- Смотри, - сказала она. - Просто смотри.

Джек смотрел долго, а потом его глаза расширились.

- Чёрт возьми.

- Да, - сказала Эмили тихо. - Они похожи. Очень похожи. Те же скуловые дуги, та же линия челюсти, тот же разрез глаз. Это не совпадение. Это наследственность. Доминантные черты. Мать и сын.

Джек смотрел то на парня, то на Шарлотту - те же серые глаза, та же линия челюсти, тот же изгиб губ, - и если бы он не знал, что это разные люди, он бы решил, что они родственники.

- Она соврала, - сказал он медленно. - Мирра. Она знает эту женщину.

- Знала, - поправила Эмили. - Шестнадцать лет назад, когда та была ещё жива.

Джек откинулся на спинку сиденья, глядя в лобовое стекло, - и в этот момент что-то в его памяти щёлкнуло, тихо, как замок, который открылся сам.

- Уэлкотти, - сказал он медленно. - Уэлкотти. Я знаю, где я слышал это имя.

Эмили посмотрела на него.

- Где?

- По телевизору. Года два назад, может, три. Спортивный канал. - Он нахмурился, вспоминая. - Показывали мальчика, юного хоккеиста, лучшего нападающего - Кайрен Уэлкотти. Ему было тринадцать, может, четырнадцать, и он забил тогда какой-то невероятный гол: через всю площадку, в верхний угол, - и комментатор сказал: «Запомните это имя. Кайрен Уэлкотти. Будущее американского хоккея». Я тогда ещё подумал: красивое имя, необычное.

Он замолчал, посмотрел на Эмили.

- Это он. Тот самый мальчик с телевизора: сын Шарлотты и Эдвина.

Эмили кивнула медленно, а потом посмотрела на фотографию Кайрена - на его лицо, на серые глаза, на улыбку, - и сказала тихо:

- Кайрен. Дарованный. - Она помолчала. - Так его назвала Мирра. Женщина, которая верит, что дети приходят не просто так, что их дают. Свыше. Судьбой.

Джек смотрел на неё долго, а потом сказал:

- Ты понимаешь, что это значит?

- Понимаю, - сказала она. - Мы нашли не просто скелет. Мы нашли мать Кайрена. И теперь нам нужно выяснить, кто её убил. И почему Мирра так отчаянно это скрывает.

Джек завёл двигатель, машина тронулась, и дом Мирры остался позади - с резными ставнями, с качелями на крыльце, с травами в саду, которые Эмили так и не смогла узнать, - и в зеркале заднего вида он уменьшался, пока не превратился в точку, а потом исчез совсем.

Глава 7. Кровь

Эмили вернулась в лабораторию к вечеру - одна, потому что Джек поехал в участок, к Фрэнку, с фотографиями и с тем, что они узнали от Мирры. Она зажгла свет, и лаборатория ожила привычным гулом ламп, запахом формалина и тем особым холодом, который не имеет ничего общего с температурой, но всегда напоминает о том, что здесь, внизу, время течёт иначе. Эмили надела халат, перчатки, стянула волосы в тугой хвост - и стала тем, кем была всегда за этим порогом: инструментом, скальпелем, машиной, которая находит ответы.

Достала из сумки фотографию Кайрена - ту, которую украла у Мирры, - и положила её на стол рядом с портретом Шарлотты. Две фотографии, два лица - и сходство, которое невозможно было не заметить. Но сходство - это не доказательство: сходство видит глаз, а глаз ошибается. Нужно было то, что не ошибается, то, что нельзя оспорить, - кровь.

Эмили села за компьютер и открыла базы, к которым имела доступ как судмедэксперт. Работала медленно, не потому что торопиться было некуда, а потому что ответы приходят к тем, кто не торопится. За окном шёл дождь, тот же самый, что шёл весь день, и его стук по стеклу сливался с гулом лампы в один ровный, усыпляющий звук. В лаборатории пахло формалином и старым железом, и этот запах въелся в её халат, в волосы, в кожу - так, что она перестала его замечать много лет назад.

Она нашла медицинскую карту Шарлотты Кроуфорд - ту, что осталась в архиве от дела шестнадцатилетней давности. Шарлотта Кроуфорд, двадцать восемь лет, группа крови - третья, резус отрицательный. Эмили записала. Потом открыла базу данных академии «Riverstone» - к ней у неё был доступ как у судмедэксперта по текущему делу, и медицинская карта Кайрена Уэлкотти лежала в открытом доступе для сотрудников, работающих с несовершеннолетними. Кайрен Уэлкотти, шестнадцать лет, группа крови - четвёртая, резус отрицательный. Эмили записала. Потом запросила медицинскую карту Мирры Уэлкотти из местной клиники - через официальный запрос, как судмедэксперт.

Пока ждала ответ, решила проверить ещё одно - данные об Эдвине Кроуфорде. Не группу крови - это она могла найти в архиве, - а всё остальное: место рождения, образование, работу, медицинские записи. Всё, что могло быть в электронных базах. Ввела его имя в поиск - и не нашла ничего: пусто, ни одной записи, ни одной строчки, как будто человека по имени Эдвин Кроуфорд никогда не существовало.

Эмили нахмурилась. Попробовала ещё раз - через другую базу, потом через третью, потом через четвёртую, - и с каждым разом чувствовала, как что-то холодное, тяжёлое опускается ей на плечи. Ничего. Откинулась на стуле и посмотрела в стену. В лаборатории было тихо - только гудела лампа и капала вода. Она знала, что это значит. Кто-то очень тщательно почистил все базы. Не просто удалил - стёр, так, чтобы не осталось даже следа, чтобы никто и никогда не смог найти Эдвина Кроуфорда. Живого или мёртвого.

Взяла телефон и позвонила Себастьяну. Гудки шли долго - один, второй, третий, - и она уже хотела сбросить, когда на том конце наконец ответили.

- Chérie! Я знал, что ты позвонишь. Я чувствовал вибрацию. Я говорил себе: «Себастьян, детка, сегодня Эмили позвонит». И вот - voilà - ты звонишь.

- Себастьян.

- Я слушаю, детка. Говори.

Эмили помолчала секунду, две, потом сказала ровно:

- Мне нужно, чтобы ты посмотрел один череп.