Постучи дважды

Внутри лежали портреты - один, два, три, четыре: женщина, молодая, с длинными тёмными волосами, потом с короткими светлыми, потом с рыжими, потом с каштановыми. Разные причёски, разный цвет, разный свет - но одно лицо, её лицо.

Джек вошёл в лабораторию в тот момент, когда Эмили раскладывала портреты на столе, и остановился на пороге, не говоря ни слова. Смотрел на них не моргая - потом подошёл ближе, взял один и поднёс к лампе - и замер.

У неё были серые глаза - светлые, прозрачные, с тёмным ободком у зрачка, как у людей, которые умеют слушать и не любят говорить лишнего; высокие скулы, мягкая линия челюсти без резких углов, прямой нос с низкой переносицей, - и улыбка, широкая, искренняя, с ямочкой на левой щеке. Она не позировала, она смеялась, запрокинув голову, как будто только что услышала что-то очень смешное и не могла остановиться.

Себастьян поймал это - смог, восстановил по костям не просто лицо, а жизнь: ту, которую она прожила, ту, которую у неё отняли.

- Знаешь, что я в ней увидел? - Себастьян вдруг стал серьёзным. - У неё был перелом. Вот здесь. - Он провёл пальцем по левой скуле, чуть ниже глазницы. - Заросший. Давний. Лет за пять до смерти. Аккуратный, ровный - не от драки. Скорее от падения. Или от удара, который она не стала лечить.

Эмили подошла ближе, взяла череп, посмотрела под лампой. След был едва заметен - тонкая линия, почти сросшаяся. Она видела её раньше, но не придала значения: мало ли, детство, велосипед, качели. А Себастьян смотрел на это иначе.

- Такие переломы, - сказал он тихо, - обычно бывают у тех, кого бьют. Не сильно. Но регулярно. Чтобы помнила, кто главный.

Джек перевёл взгляд с портрета на Себастьяна, потом на Эмили. В лаборатории стало тихо - только гудела лампа и капала вода.

- Ты уверен? - спросил Джек.

- Я всегда уверен, детка. - Себастьян пожал плечами. - Я не говорю «может быть». Я говорю «есть». Перелом есть. Давний. Заросший. И ещё одно: она была левшой. Правая ключица развита иначе - она ею почти не пользовалась. А левая - да.

Эмили смотрела на череп. Это была новая деталь - маленькая, но важная. У Шарлотты Кроуфорд было прошлое, о котором они не знали. Может, это связано с «Вангардом». Может, с чем-то ещё. Но это было начало.

- Спасибо, Себастьян, - сказала она тихо.

- De rien, детка. - Себастьян махнул рукой, и золотая цепочка на его груди блеснула в свете лампы. - Я знаю, что ты меня любишь. Все меня любят. Даже когда я раздражаю. Особенно когда я раздражаю.

Он подошёл к Эмили - и по дороге успел повернуться дважды: один раз к столу с костями, один раз к двери, - взял её руку легко, как танцор, и поднёс к губам. Не поцеловал, а почти поцеловал - так, что это было одновременно и шуткой, и чем-то искренним, что он прятал за театральностью. Потом отпустил, поправил очки, сверкнул золотой цепочкой - и вышел.

- Au revoir, mes amis!

Дверь закрылась. В лаборатории снова стало тихо - только гудела лампа и капала вода. Джек стоял, смотрел на дверь, за которой скрылся Себастьян, потом на Эмили - и в этом взгляде было что-то, что она не сразу поняла.

- Ему ты разрешаешь себя обнимать и целовать руки, а мои комплименты режешь без ножа.

- Да.

- Почему?

Эмили посмотрела на него долго, внимательно, как смотрела на всех, кто пытался понять её быстрее, чем она позволяла. Потом уголок её губ дрогнул - едва заметно, на миллиметр, но Джек увидел.

- Это же Дюваль.

- И что?

Она подошла к нему - близко, так близко, что он почувствовал запах формалина и чего-то ещё, тонкого, почти неуловимого, что было только её, - и наклонилась к уху. Прошептала что-то коротко, тихо, так, что он не разобрал слов, но почувствовал дыхание на коже - тёплое, живое, настоящее.

Джек моргнул, и посмотрел на дверь, за которой скрылся Себастьян, а потом на неё.

- А. - Он кивнул медленно, как человек, который только что понял что-то, что следовало понять давно. - А. Ну да. Конечно. Я... я понял.

Эмили хмыкнула - тихо, почти неслышно, но Джек услышал и улыбнулся.

- Ты только что засмеялась.

- Я не смеялась.

- Ты хмыкнула.

- Это не смех.

- Это был смех. Тихий. Но смех.

Она посмотрела на него, и в её глазах, он готов был поклясться, промелькнуло что-то тёплое - на секунду, не больше, - а потом исчезло, спряталось под слоями холода и работы, как прячется солнце за облаками.

- Иди работай, Джек.

- Я работаю.

- Ты стоишь и улыбаешься.

- Это часть работы.

Она покачала головой, но он видел, как уголок её губ дрогнул снова, и на этот раз она не спрятала улыбку - просто отвернулась, пошла к столу, к костям, к работе. Джек смотрел ей вслед и улыбался - тихо, себе, как улыбаются люди, которые только что получили что-то, чего не ждали.

Потом он посмотрел на портреты - на женщину, молодую, красивую, мёртвую, - и что-то в нём сжалось, как сжимается что-то в груди, когда понимаешь, что за красивым лицом на бумаге стоит чья-то жизнь, которую кто-то отнял. Он взял один портрет, посмотрел на него ещё раз - на эти глаза, на эту линию челюсти, на эту улыбку, которая никогда больше не будет настоящей, - и, положив его обратно, собрал бумаги: заключение Эмили, портреты Себастьяна, - и поехал обратно в участок, к Фрэнку, к делу, к тому, что ждало его впереди.

Глава 4. Участок

Джек приехал в участок к вечеру. Дождь, который начался утром и не прекращался ни на час, превратил город в размытое серое пятно, в котором не было ни просвета, ни надежды, и фары машин тонули в этой мгле, как будто и они не знали, куда едут. Штальц припарковался у служебного входа, вошёл, поднялся на второй этаж - и в конце коридора увидел свет. Дверь кабинета Фрэнка была приоткрыта, и оттуда падала жёлтая полоса на линолеум, и в этой полосе медленно кружились пылинки.

Постучал - коротко, два раза, - и, не дожидаясь ответа, вошёл.

Фрэнк сидел за столом, и перед ним лежала папка - старая, пожелтевшая, с обтрёпанными краями. Не читал её, а просто смотрел - как смотрят на вещь, которая слишком долго лежала в сейфе и теперь должна была выйти на свет. Когда Джек вошёл, Морроу поднял голову - медленно, как человек, который уже знает, что услышит, - и откинулся на спинку кресла.

- Ты что-то нашёл, - сказал он - не вопросом, а утверждением.

Джек сел напротив, положил на стол папку - ту, что собрал за день, - и открыл её. Достал портрет. Один. Тот, где женщина смеялась, запрокинув голову. Положил на стол и пододвинул к Фрэнку.

- Себастьян закончил, - сказал Джек. - Восстановил лицо. Это она - та, из оползня.

Фрэнк взял портрет - медленно, - смотрел долго, не моргая, и что-то в его лице изменилось: не удивление, не страх, а что-то другое, глубже, что-то, что Джек не видел раньше и не мог назвать. Морроу смотрел на женщину на портрете так, как смотрят на человека, которого знали давно, потеряли и вдруг нашли - через много лет, в чужом городе, на чужой бумаге.

- Фрэнк?

Он не ответил - смотрел на портрет, на эти глаза, на эту улыбку, на ямочку на левой щеке, - и в какой-то момент его рука, державшая портрет, чуть дрогнула. Едва заметно, но Джек увидел.

- Фрэнк, - повторил он. - Ты её знаешь?

Детектив Морроу медленно положил портрет на стол, потом встал - тяжело, как будто ноги отказали, - подошёл к сейфу в углу кабинета, достал ключи и начал возиться с замком. Джек смотрел на него и не понимал, что происходит: Фрэнк никогда не открывал сейф при нём, ни разу за три года.

Замок щёлкнул, Морроу открыл дверцу и начал рыться в папках - старых, пожелтевших, с обтрёпанными краями, - искал судорожно, будто от этого зависело всё, а потом нашёл: вытащил толстую, потрёпанную папку, принёс к столу, положил перед Джеком и открыл.

На первой странице лежала фотография - та же женщина, молодая, улыбающаяся, живая.

Она была красива той спокойной, глубокой красотой, которая не бросается в глаза сразу, но остаётся в памяти надолго, - но Джек видел только одно: улыбку, широкую, искреннюю, с ямочкой на левой щеке. Она не позировала, она смеялась, запрокинув голову, как будто только что услышала что-то очень смешное. И рядом - мужчина, молодой, лет двадцати пяти: тёмные волосы, густые, волнистые, зачёсанные назад, но не идеально - пара прядей всё равно падала на лоб, - мягкое лицо, внимательные глаза и улыбка, которая не достаёт до глаз. Он держал её за руку, и они смотрели в объектив - счастливые, молодые, живые.

Под фотографией - подпись, машинописным текстом: «Шарлотта Кроуфорд, 28 лет. Эдвин Кроуфорд, 25 лет. Дело №...»

Джек прочитал - медленно, дважды.

- Шарлотта Кроуфорд, - сказал он тихо, будто пробуя имя на вкус. - Вот как её звали.

- Да, - сказал Фрэнк. - Шарлотта.

Он сел - медленно, будто ноги действительно отказали, - и посмотрел на Джека долгим, тяжёлым взглядом человека, который слишком долго носил в себе то, что не должен был носить.

- Шестнадцать лет назад я вёл это дело, - сказал он. - Я был молод, как ты, мне было тридцать, и я верил, что могу всё, что могу спасти всех.

Замолчал, и Джек не торопил его - просто ждал.

- Шарлотта Кроуфорд, - продолжил Фрэнк. - Её муж, Эдвин, работал в «Вангард Системс» - учёный, как и его друг и коллега Аарон Штерн. Аарон разработал новый бронежилет - лёгкий, прочный, лучший в своём классе, - и армия уже провела испытания, всё прошло отлично, и «Вангард» готовился подписать контракт на десять лет.

Он перевёл дыхание, посмотрел на портрет Шарлотты, потом снова на Джека.

- Но была проблема: жилет Аарона оказался слишком дорогим в производстве, маржа была маленькой, - и тогда начальство вызвало его и предложило удешевить: снизить качество материалов, упростить конструкцию, но на бумаге оставить старые характеристики.

- И он отказался, - сказал Джек.

- Да. Аарон был принципиальным - он сказал, что не будет ставить под удар жизни солдат ради прибыли, написал рапорт и потребовал, чтобы его услышали. - Фрэнк сжал челюсть. - А компания всё равно сделала по-своему: жилеты переделали, тендер выиграли, - но на первом же тестовом прогоне выяснилось, что они не соответствуют заявленным характеристикам. Несколько тестирующих получили серьёзные ранения. Кто-то погиб.

Джек почувствовал, как по спине пробежал холодок. Смотрел на Фрэнка - на его лицо, на его руки, на то, как он сжимает край стола, - и понимал, что тот рассказывает не просто историю, а свою - ту, которую носил в себе шестнадцать лет.

- И вину хотели спихнуть на Аарона, - сказал Джек.

- Да. На того, кто как раз боролся против этого. Они начали кампанию против него - в прессе, в отчётах, в разговорах, - мол, это он виноват. Но Аарон не сдался: он подал заявление в полицию, хотел дать показания - публично, против начальства «Вангарда».

Фрэнк замолчал, посмотрел на портрет Шарлотты, потом снова на Джека.

- Аарон пришёл ко мне - в этот кабинет, сел на этот стул, рассказал всё. Он хотел справедливости, и я обещал ему защиту: программу защиты свидетелей, новые документы, переезд - всё, что нужно. Он согласился, но попросил время, чтобы всё обдумать.

- И что случилось?

- На следующий день его нашли в машине, в гараже: двигатель работал, газ шёл в салон, заключение - самоубийство. - Фрэнк посмотрел на Джека. - Но это было убийство, я знаю. Он не мог покончить с собой - он хотел жить, ради правды, ради справедливости, ради того, чтобы те, кто убил солдат, ответили за это.

- Почему ты не расследовал?

- Мне не дали. Начальство сказало: дело закрыто, самоубийство, точка. - Фрэнк сжал кулаки. - А через два дня ко мне пришли Эдвин и Шарлотта - вместе. Она была беременна, на последнем месяце. Они сказали, что Аарон не убивал себя, что его убили, - и что они знают кто.

- И ты обещал им защиту, - сказал Джек.

- Да. Я взял их показания, они назвали имена - тех, кто приказал ухудшить жилеты, тех, кто убил Аарона. Я оформил документы и должен был отправить их в безопасное место утром.

Фрэнк замолчал, и в кабинете стало тихо - только дождь стучал по стеклу, только часы тикали на стене, громко, размеренно, как метроном.

- Но утром их машину нашли в реке, - сказал он. - Вылетела с обрыва. Тело Шарлотты не нашли, Эдвина в машине не было. Я искал три месяца - водолазы, собаки, вертолёты, - ничего. Её объявили пропавшей без вести, Эдвин исчез, а дело закрыли.

- Ты винил себя, - сказал Джек.

- Я виню себя до сих пор. - Фрэнк поднял глаза. - Я обещал им, что они будут жить, что их ребёнок будет жить, - а потом она исчезла, а он растворился.

Замолчал, а потом сказал тихо:

- Нет. Не растворился - стал кем-то другим.

Джек смотрел на него.

- Я не знаю, когда это случилось, - сказал Фрэнк. - Когда он перестал быть Эдвином: может, когда вытащили машину, может, когда нашли тело Шарлотты - или не нашли, - может, когда он понял, что никто не ответит - ни суд, ни закон, ни я.

Пауза.

- Я не поймал его, Джек. Я его создал.

Он встал и подошёл к шкафу в углу - тому, что стоял за старым фикусом, который давно засох, но никто не выбрасывал, - открыл дверцу, и Джек ожидал увидеть папки, бумаги, может быть, коробки с архивом, но там было другое.

Там стояли тома - толстые, тяжёлые, с чёрными корешками, которые, казалось, впитали в себя пыль и время, - и их было много: целая полка, а может, две. Фрэнк снял один, потом второй, потом третий и положил их на стол перед Джеком.

- Что это? - спросил Джек.

Морроу не ответил сразу - смотрел на тома долго, - а потом сказал тихо, будто выталкивал слова из себя:

- Кашмир Валентайн.

Джек замер: он знал это имя, все знали - Ворон, глава клана, неуловимый, тот, о ком шептались в участке, о ком писали газеты, кого боялись даже те, кто никогда его не видел.

- Ворон, - сказал Джек - не вопросом, а утверждением.

- Да. - Фрэнк кивнул. - Ворон.

Пауза была долгой, и Морроу не смотрел на Джека - смотрел на тома.

- Но это не всё, - сказал он.

Джек ждал.

Фрэнк открыл первый том: на первой странице лежала фотография - мужчина, молодой, лет двадцати пяти, тёмные волосы, густые, волнистые, зачёсанные назад, но не идеально - пара прядей всё равно падала на лоб, - мягкое лицо, внимательные глаза и улыбка, которая не достаёт до глаз.

- Это Эдвин Кроуфорд, - сказал Фрэнк.

Джек посмотрел на фотографию, потом на Фрэнка, потом снова на фотографию: это был тот же человек, которого он видел на снимке с женщиной. Муж Шарлотты. Друг Аарона. Тот, кто хотел справедливости.

- Это он? - спросил Джек. - До того, как всё случилось?

- Да. - Фрэнк кивнул. - Это он. До того, как он потерял жену, друга - и себя.

Открыл второй том: на первой странице лежала другая фотография - сделанная из-под тишка, с расстояния, смазанная по краям. Мужчина шёл по улице: тёмные волосы, зачёсанные назад, густые, тяжёлые, с едва заметной проседью у виска, опущенная голова, руки в карманах длинного чёрного пальто, лицо каменное, наполовину скрытое тенью, и глаза - холодные, как река зимой.

И он смотрел в объектив - прямо, в упор.

- Он знал, что его снимают, - сказал Фрэнк.

Джек поднял глаза.

- Что?

- Фотограф прятался - за углом, в машине, с длинным объективом, - он был профессионал и умел быть незаметным. - Фрэнк провёл пальцем по фотографии. - Но Ворон видел его, знал, где он, и посмотрел - специально, чтобы фотограф понял: я знаю, что ты здесь, я вижу тебя.

- Через два дня фотографа нашли в его собственной машине. Официально - сердечный приступ: сорок лет, здоровый, без следов насилия.

Закрыл том.

- Это единственное фото, Джек, единственное за двенадцать лет, - и даже оно не помогло. Потому что доказать ничего нельзя. Он смотрит на нас с этой фотографии и знает: мы ничего не можем сделать.

Фрэнк закрыл глаза на секунду, потом открыл и сказал - ровно, тихо, страшно:

- Кашмир Валентайн. Ворон. Это Эдвин Кроуфорд.

Пауза была долгой, как удар.

Джек замер: смотрел на Фрэнка, потом на первый том - на Эдвина, молодого, с мягким лицом, - потом на второй - на Ворона, с холодными глазами, - и видел одного и того же человека, одно и то же лицо, две жизни, одну судьбу.

- Это... - Джек запнулся. - Это тот самый?

Фрэнк кивнул медленно, будто каждое движение давалось ему болью.

- Это он. Эдвин Кроуфорд - учёный, муж Шарлотты и друг Аарона. Человек, который хотел справедливости. - Он замолчал. - Человек, которого я не защитил.

Джек смотрел на фотографии - на два лица, на одного человека, - и чувствовал, как что-то в нём сжимается. Ворона он знал, все знали, - но не знал этого: что Ворон - это Эдвин, что легенда - это человек, что монстр - это жертва.

- Он стал Вороном, - сказал Джек - не вопросом, а осознанием.

- Да. - Фрэнк посмотрел на него. - Он стал Вороном после того, как потерял всё и понял, что никто не ответит. Ни суд, ни закон. Ни я.

Сел медленно, посмотрел на Джека - долго, тяжело.

- Я собирал это двенадцать лет - каждое дело, каждую смерть, каждую ниточку, которая могла привести к нему. И оборвалась.

Положил руку на стопку томов.

- Здесь шесть томов его дел, шесть штатов, шесть раз, когда я был уверен, что это он, - и шесть раз, когда мне не хватило доказательств.

Джек молчал.

- Он чист, Джек. Понимаешь? Юридически - чист. Ни одного обвинения. Ни одного суда. Ни одного срока. - Фрэнк посмотрел на него. - Я знаю, что он виноват. Я знаю. Но я не могу это доказать. И это хуже, чем если бы я ничего не знал.

- Что нам делать? - спросил Джек тихо.

Фрэнк долго молчал, а потом сказал:

- Искать. Как всегда. Даже если она убьёт нас.

- И что потом?

- Потом - ничего. - Морроу посмотрел на него. - Потому что я уже опоздал - шестнадцать лет назад, когда не защитил их, не нашёл её тело и не остановил его. - Он замолчал. - Я ищу правду, Джек, но правда не вернёт её - и не вернёт его.

- Тогда зачем?

Фрэнк посмотрел на стопку томов, а затем поднял взгляд на Джека.

- Потому что кто-то должен - даже если это бессмысленно, даже если никто не оценит, даже если он всегда на шаг впереди. - Закрыл глаза. - Потому что если я перестану - то всё было зря.

Джек молчал, глядя на тома - на чёрные корешки, на пыль, которая въелась в бумагу, на шесть жизней, которые Фрэнк собирал по кускам двенадцать лет, - и чувствовал, как что-то тяжёлое и холодное опускается ему на плечи. Не страх и не жалость, а другое: то, что бывает, когда понимаешь - ты только что вошёл в историю, которая началась задолго до тебя и закончится не скоро. Может быть, никогда.

- Фрэнк, - сказал он наконец. - Ты веришь, что мы его найдём?

Детектив Морроу долго не отвечал. Смотрел в окно - на дождь, на серую мглу, на огни города, которые тонули в этой мгле, как будто и они не знали, зачем горят, - а потом перевёл взгляд на Джека, и в его глазах, усталых, серых, с морщинами в уголках, было что-то, что Джек не сразу смог назвать: не надежда и не отчаяние, а что-то третье.

- Не знаю, - сказал он. - Двенадцать лет назад я бы сказал «да». Сегодня - не знаю.

Встал, подошёл к сейфу и начал складывать тома обратно - один за другим, медленно, как складывают вещи человека, которого больше не увидят. Джек смотрел на его руки - на то, как они держат эти папки, как будто те весят больше, чем должны, - и в какой-то момент поймал себя на мысли, что не хочет уходить, что ему нужно ещё что-то сказать или услышать - что-то, что останется с ним, когда он выйдет из этого кабинета.

- Я начну с неё, - сказал он. - С Шарлотты. Узнаю, кто она была. Где жила. Почему её убили.

Фрэнк замер на секунду, потом закрыл сейф, повернул ключ и обернулся.

- Ты не найдёшь ответов, - сказал он тихо. - Я искал двенадцать лет. Я знаю её дело наизусть - каждую бумагу, каждую фотографию, каждое слово. И до сих пор не могу доказать то, что знаю.

Джек посмотрел на него - долго.

- Ты знаешь, кто это сделал.

Это был не вопрос - Фрэнк это понял и не ответил.

- Фрэнк.

- Иди домой, Джек. - Подошёл к столу, взял портрет Шарлотты - тот, что принёс Джек, - и посмотрел на него ещё раз, долго. Потом положил обратно на стол, поверх папки. - Оставь его у меня. На сегодня.

- Фрэнк, кто это сделал?

- Спокойной ночи, Джек.

Джек стоял и смотрел на него, понимая: Фрэнк не скажет - не сейчас, а может, никогда. Потому что - ярость, страх, стыд, что-то ещё - он был не готов, не мог или не хотел. Джек не знал. Просто видел - по лицу, по глазам, по тому, как Фрэнк сжал край стола, - что этот человек носит в себе нечто старше этого дела. Нечто, что он знал задолго до того, как скелет нашли в оползне.

Не стал давить - развернулся и пошёл к двери.

У выхода остановился, обернулся.

- Спокойной ночи, Фрэнк.

- Спокойной ночи, Джек.

Джек вышел, и дверь закрылась. В кабинете остался только дождь, который стучал по стеклу, - и Фрэнк, который ещё долго сидел в тишине, глядя на портрет Шарлотты и на сейф, где лежали шесть томов. Сейф он не открывал - просто смотрел, и в какой-то момент, уже не видя этого, провёл пальцем по стеклу, под которым лежала она, молодая, улыбающаяся, живая. И сказал тихо, почти беззвучно:

- Прости.

Глава 5. Дети реки

Эмили приехала в университет к полудню - одна, без Джека, потому что так было нужно. Куда едет, она ему не сказала, он не спросил - и в этом молчании было что-то, что они оба понимали без слов: иногда нужно идти одному, чтобы найти то, что потом можно принести обратно. Кампус встретил её тишиной - старая часть города, где здания помнили ещё позапрошлый век, а воздух пахнул бумагой и кофе, - и Эмили шла по аллее, вдоль которой росли клёны, уже наполовину облетевшие, и думала о том, что впервые за долгое время делает что-то сама: не как часть команды, не как судмедэксперт при детективе, а как человек, который хочет найти ответ.

Кабинет профессора Лебедева был на третьем этаже старого здания - того самого, где пахло старой бумагой и кофе, где время текло медленнее, а книги стояли на полках так плотно, что казалось, будто они держат стены. Эмили вошла без стука - она знала, что здесь так принято, - и остановилась на пороге.

Профессор сидел за столом, спиной к доске, сплошь исписанной формулами и схемами, - и когда он поднял голову, стало видно, что он стар: седые волосы всклокочены, как будто он только что провёл по ним рукой, белая борода аккуратно подстрижена, но давно, недели две назад, а очки в тонкой металлической оправе сидели на самом кончике носа и, казалось, вот-вот упадут. На нём был твидовый пиджак - коричневый, тёплый, с потемневшими локтями, - и галстук в полоску, повязанный небрежно, но с той привычной точностью, которая приходит с десятилетиями.

- Эмили. - Он встал и обнял её, крепко, как отец, и в этом объятии было больше тепла, чем в целой лаборатории. - Давно не заходила. Работа?

- Работа, - сказала Эмили. - И не только.

Он кивнул, и в его глазах - светлых, внимательных, с морщинами в уголках - мелькнуло что-то, что бывает у людей, которые знают больше, чем говорят. Александр Лебедев, потомок русских эмигрантов, всю жизнь изучал народы, живущие у воды, - и, может быть, именно поэтому так хорошо понимал тех, кто уходил.

Эмили села, достала пробы и фотографии, разложила на столе - и профессор смотрел долго, не моргая, потом взял одну фотографию, повертел её, посмотрел на свет, снова на фотографию, нахмурился едва заметно - и встал, подошёл к шкафу и начал искать, долго и медленно, приговаривая себе под нос, тихо, неразборчиво, как приговаривают люди, которые ищут не книгу, а память.