Постучи дважды

Мирра посмотрела на неё, и в её глазах наконец стояли слёзы.

- Я оформила документы и сказала, что родила дома. В маленьком городке никто не удивился: все думали, что это мой ребёнок, - я была беременна, я ждала, а потом появился Кайрен. И все решили, что это он. - Мирра посмотрела в сторону комода с наградами сына. - Она не сказала, кто его отец, просто просила защитить. И я защитила. Шестнадцать лет. Я дала ему всё: дом, имя, любовь. Я не знала ничего больше. Когда ему было двенадцать, я сказала ему, что он мне не родной сын и что его мать умерла, чтобы дать жизнь ему. Он выслушал молча, а потом сказал: «Ты - моя мама. Ты всегда была моей мамой, и всегда будешь». Он подошёл и обнял меня. Больше он к этому не возвращался. Никогда.

Замолчала, а потом добавила - тихо, почти беззвучно:

- Я боялась за него больше, чем за себя, и делала всё, чтобы он выжил, - даже то, что мой народ не одобрил бы. Нарушала обычаи и не жалею.

Она подняла глаза на Джека.

Джек открыл было рот, но Фрэнк опередил его. Он сидел в стороне и молчал весь разговор - так, как умел молчать только он, - но теперь подался вперёд, и в его голосе появилось что-то, чего не было раньше: глухое, тяжёлое, как будто он говорил не о деле, а о чём-то личном, что он носил в себе много лет и о чём не рассказывал никому.

- Её звали Шарлотта, - сказал он. - Шарлотта Кроуфорд. Она работала в «Вангард Системс» - вместе с мужем, учёным Эдвином Кроуфордом. Они собирались дать показания против корпорации. Машина упала в реку, и все думали, что она погибла. Я тоже так думал. Шестнадцать лет.

Мирра смотрела на него долго, и в её глазах что-то дрогнуло - не узнавание, нет, она не знала этого имени, никогда его не слышала, - но что-то другое, что-то, что она увидела в лице Фрэнка и что сказало ей без слов: этот человек знал её. Этот человек её помнит. Этот человек носит её в себе так же, как она носит Шарлотту - как незаживающую рану, как долг, который нельзя отдать.

- Вы знали её? - спросила она тихо.

Фрэнк кивнул медленно, и в этом кивке было столько, что Мирра поняла всё без слов: он не просто знал - он обещал защиту и не смог, он винит себя и носит это в себе шестнадцать лет, как она, как все они.

- Она была хорошей, - сказал он. - Она не заслужила того, что с ней случилось: ни она, ни её муж, ни её ребёнок.

Детектив замолчал и посмотрел на Мирру долго - так, как смотрят на человека, с которым тебя связывает одна и та же потеря.

- Вы спасли её сына, - сказал он наконец. - Вы дали ему жизнь. Это больше, чем я смог сделать для неё.

Мирра молчала долго, а потом медленно кивнула - и в этом кивке было что-то, что связало их: двух людей, которые знали одну и ту же женщину, но с разных сторон, и которые оба не смогли её спасти. Она - потому что не успела. Он - потому что не смог.

- Спасибо, - сказала Мирра тихо. - Спасибо, что сказали.

Помолчала, а потом подняла глаза.

- Что теперь будет? С Кайреном?

- Мы должны поговорить с ним, - сказал Джек. - Рассказать ему то, что знаем. Он имеет право знать.

Мирра сжала руки - едва заметно, но Эмили это увидела. И в этот момент Эмили - та, что всё это время держала на коленях сумку, - медленно расстегнула её, достала конверт, плотный, без подписи, положила на стол и открыла. Внутри был рисунок: мягкий, выполненный карандашом, - лицо ребёнка. Маленькое. Крошечное. Мальчик - тёмные волосы, мягкие черты, серо-зелёные глаза с тёмным ободком у зрачка, высокие скулы, прямой нос с низкой переносицей, округлый подбородок. Тот самый, который родился у Мирры шестнадцать лет назад и прожил всего несколько вдохов. Себастьян сделал его -ночью, при лампе, не спал - потому что детей он не умел, потому что у них нет ни характера, ни истории, ни морщин, по которым можно прочитать жизнь, только форма, только кости, но он сделал, потому что Эмили попросила, и потому что не мог отказать.

Потом Эмили медленно положила руку на рисунок. Пальцы дрожали. Провела по лицу ребёнка - по щеке, по лбу, по подбородку. Как будто касалась его. Как будто прощалась. Как будто хотела запомнить каждую черту.

Прошла минута, может, две, - Мирра закрыла глаза, сделала медленный, глубокий вдох, потом открыла их, убрала руку и отодвинула рисунок обратно к Эмили.

- Спасибо, - сказала она тихо. - Спасибо, что показали, но у меня один сын. Кайрен. Только он.

Она встала, подошла к комоду, взяла фотографию Кайрена с кубком и прижала её к груди, - и стояла так долго, очень долго, пока слёзы не высохли, пока боль не улеглась, пока она снова не стала той, кем была: женщиной, которая держит всё в себе и не показывает ничего.

Эмили убрала рисунок в конверт - медленно, молча; Джек смотрел в стол, Фрэнк - на Мирру, и в этой тишине было больше слов, чем во всех их разговорах.

- Вы пойдёте к нему? - спросила Мирра, не оборачиваясь.

- Да, - сказал Джек.

- Можно мне с вами?

Джек покачал головой.

- Пока нет. Сначала мы поговорим с ним, потом вы сможете его увидеть. Обещаю.

Мирра молчала, а потом кивнула.

- Хорошо.

Она положила фотографию обратно, вытерла глаза и повернулась.

- Найдите того, кто это сделал, - сказала она тихо. - Найдите того, кто сделал это с его матерью, и накажите.

- Найдём, - сказал Фрэнк.

Встали и пошли к двери, но у выхода Эмили обернулась.

- Мисс Уэлкотти.

Мирра подняла голову.

- Вы сделали всё правильно. Вы спасли его и дали ему жизнь. Не сомневайтесь в этом.

Мирра смотрела на неё долго, а потом улыбнулась - слабо, но искренне.

- Спасибо.

Перед тем как уйти, Эмили вытащила из сумки фотографию Кайрена, которую забрала в прошлый раз, и вернула её женщине, извинившись, что взяла снимок без разрешения. Мирра взяла фотографию, мягко улыбнулась и прошептала:

- Спасибо.

Детективы вышли, дверь закрылась, и Мирра осталась одна - в доме, где на стенах висели кубки и медали её сына; она подошла к окну, посмотрела, как машина отъезжает, а потом села на стул и стала ждать.

Глава 9. Академия

Они поехали в академию на следующий день - втроём: Джек, Эмили и Фрэнк. Фрэнк сам настоял. Сидел сзади и молчал всю дорогу, и в его молчании было что-то, чего не было раньше - не усталость и не привычная тяжесть, а что-то другое.

Академия «Riverstone» стояла на окраине города, среди старых клёнов, которые осенью стали багряными, и издалека казалась не спортивным комплексом, а чем-то другим - то ли старым поместьем, то ли кампусом дорогого университета. Большое здание из тёмного кирпича с высокими окнами, стеклянный купол над главным входом. Внутри - просторный холл с мраморным полом, стойка администратора, мягкие диваны, телевизоры под потолком, на которых крутили старые матчи, и галерея фотографий вдоль стены: команды разных лет, кубки, медали, подписи. Всё говорило о том, что здесь растят не просто игроков, а звёзд.

Арена встретила их гулом голосов и резким, коротким свистком тренера, который разносился над льдом, как удар хлыста. Лёд был огромным - гладкий, белый, с синими линиями разметки, которые казались нарисованными на фарфоре. По краям высились трибуны, пустые в это время дня, и в их пустоте было что-то гулкое, как в церкви. Игроки носились по льду, отрабатывая пасы, и шайба летала от одного к другому, как привязанная, - быстро, точно, почти беззвучно.

Форма у них была синяя - тёмно-синяя, с белыми полосами на рукавах и по низу свитера, с логотипом академии на груди: ястреб в звезде - тёмно-синяя звезда с белым контуром, а внутри, раскинув крылья, ястреб. На спине - номера и фамилии. Шлемы - тёмно-синие, с прозрачными визорами и металлическими решётками, и в них мальчишки выглядели старше, чем были: не подростками, а бойцами.

Джек и Эмили остановились у борта, а Фрэнк встал чуть в стороне - так, как умел стоять только он: не привлекая внимания, но видя всё. Мимо проехал парень в форме, бросил на них быстрый взгляд - оценивающий, настороженный, - но не остановился, только прибавил скорости, и коньки его высекли из-под льда тонкую стружку.

Они прошли вдоль борта к скамейке, где стоял мужчина лет пятидесяти - суровый, с сединой на висках, со скрещёнными на груди руками. Он был в старой спортивной куртке - тёмно-синей, с выцветшим логотипом академии на груди, - и в кепке с длинным козырьком, надвинутой на лоб. Свисток на шее, блокнот в кармане, взгляд - как у ястреба. Смотрел на лёд не отрываясь, и в его позе было столько сосредоточенности, что казалось, будто он сам играет - каждое движение, каждый пас, каждый бросок.

- Мистер... - начал Джек.

- Харрис, - бросил тренер, не оборачиваясь. Голос низкий, отрывистый, привыкший командовать. - Если вы к Уэлкотти, то сегодня он интервью не даёт. И предложения о переходе в другой клуб тоже. Не отвлекайте его. Через две недели - Great Lakes Fall Classic, стартовый турнир сезона. Скауты, агенты, всё серьёзно. А через два с половиной месяца - The Big Apple Elite Showcase. Это уже финальный отбор. Туда попадают единицы.

- Мистер Харрис, - сказал Джек. - Мы из полиции. У нас есть вопросы к Кайрену Уэлкотти.

Он достал значок и протянул его тренеру, и Фрэнк сделал то же самое - молча, не говоря ни слова. Тренер обернулся, посмотрел на значки долго, внимательно, так, как смотрят люди, которые привыкли проверять всё и вся, - а потом поднял глаза на Джека, потом на Фрэнка, потом на Эмили и задержался на ней чуть дольше.

- Полиция, - сказал он. - Хорошо. Что он натворил?

- Ничего, - быстро сказал Джек. - Мы просто хотим задать ему пару вопросов. Возможно, он стал свидетелем ограбления. Мы хотим узнать, что он видел.

Тренер посмотрел на него, потом на Фрэнка, потом на Эмили, нахмурился, долго молчал - а потом его лицо потемнело.

- Ограбление? - переспросил он, и в голосе его что-то дрогнуло - не злость, а что-то другое, что бывает у людей, которые устали повторять одно и то же. Сжал кулаки, потом разжал - медленно, как будто заставлял себя не сорваться. - Опять в город бегали. Уэлкотти. Доннелли, Андрич, Марино, Берг. - Фамилии он отчеканил быстро, как на перекличке, и в этом ритме было что-то, от чего Джек невольно напрягся: так выкликают не просто провинившихся, а тех, за кого болеют. - Я им говорил: не шляться по вечерам. У них режим. Через две недели турнир. А они... - Он замолчал, отвернулся к дальним воротам, и в этом повороте было столько усталой ярости, что Джек проследил за его взглядом. Там, у ворот, носилась группа мальчишек - молодых, громких, перебивающих друг друга. - Ну я им устрою, - сказал он тихо, почти беззлобно. - Круги по льду. И отжимания. До потери сознания. Чтобы знали.

- Мистер Харрис, - мягко сказал Фрэнк. - Это не его вина. Он просто оказался в неправильном месте. Мы не собираемся его обвинять. Просто поговорим. Это не отнимет много времени.

Тренер смотрел на него долго, а потом выдохнул - медленно, и плечи его чуть опустились, и в этом выдохе было что-то, что говорило: он всё ещё не доверял, но уже понял, что спорить бесполезно.

Они стояли у борта, и Джек смотрел на дальние ворота - туда, где одинокая фигура в синем отрабатывала броски. Парень разбежался и бросил - коротко, резко, без замаха, - и шайба взмыла в воздух, по дуге, и влетела в верхний угол ворот. Сетка дёрнулась, и звук был глухой, короткий, как удар сердца.

- Чёрт, - выдохнул Джек.

Парень даже не остановился: подобрал другую шайбу - их было несколько, разложенных у линии, - и бросил снова, потом ещё и ещё, раз за разом, идеально, прямо в сетку, без пауз, без сомнений. Как будто он делал это не в первый раз и не в тысячный, а всегда - всю жизнь.

- Он всегда так? - спросил Фрэнк, не отрывая глаз от одинокой фигуры на льду.

Тренер усмехнулся - едва заметно, но в этой усмешке было больше гордости, чем в иных похвалах.

- Всегда, - сказал он. - Каждый день после тренировки. Пока не забьёт пятьдесят. Потом идёт в раздевалку. Самый результативный стипендиат.

Замолчал и смотрел на лёд. Долго. Джек уже думал, что он больше ничего не скажет.

- Я тренирую двадцать лет, - сказал тренер наконец. - Видел много талантов. Но таких, как он, - единицы. Лучший за десять лет. Будет лучшим в стране. Если не случится ничего неожиданного.

Джек смотрел, как Кайрен бросает снова - с удобной, с неудобной, с разворота, - и шайба летела точно в цель. Каждый раз.

- Он вам как сын, - сказал Фрэнк тихо.

Тренер не обернулся, но что-то в его плечах дрогнуло - едва заметно.

- Я тренирую почти четверть века, - сказал он. - Не только он - ещё двадцать мальчишек в раздевалке, и все они мне как сыновья.

Мистер Харрис снова замолчал и смотрел на лёд, и в этом молчании было больше, чем во всех его словах.

- Можно нам с ним поговорить? - спросил Джек.

Тренер посмотрел на него долго, а потом кивнул.

- Идите, но только недолго. У него через час теоретический класс. - И, помолчав, добавил: - Если опоздает - я его накажу, даже если вы из полиции.

Джек кивнул и бросил быстрый взгляд на Фрэнка - в глазах уважение. Фрэнк умел тушить огонь - этому нельзя было научиться, с этим рождались.

Они пошли через лёд - трое, в пальто и куртках, посреди белого пространства, которое казалось бесконечным. Кайрен их не видел. Бросал снова и снова, и шайба летела в сетку идеально, раз за разом, и в этом ритме - коротком, точном, безжалостном - было что-то, что заставляло смотреть и не отводить глаз, как смотрят на огонь или на воду.

Когда они подошли ближе, он как раз забросил последнюю, пятидесятую, - остановился, подъехал к борту и одним движением поднял лицевую часть шлема, визор и решётку, откинув её наверх. Лицо открылось - молодое, злое, усталое, - волосы взмокли и прилипли ко лбу. Вытер лицо рукавом, взял бутылку воды и отпил - долго, жадно, так, как пьют люди, которые знают, что после короткого отдыха придётся снова работать.

И в этот момент - когда он опустил бутылку и провёл рукой по лбу, отбрасывая мокрые волосы, - Фрэнк увидел на его левом запястье браслет: тонкий, серебряный, простой, без камней, с едва заметной гравировкой, которая почти стёрлась от времени. Браслет, который он уже видел - не на этом мальчике, а на запястье женщины, которая сидела напротив него в участке шестнадцать лет назад. Женщины, которой он обещал защиту и не смог спасти.

Фрэнк замер, но ничего не сказал - только запомнил.

Потом Кайрен обернулся - и увидел их: троих, незнакомых, идущих к нему через лёд. И что-то в нём мгновенно изменилось: плечи чуть напряглись, и он медленно опустил лицевую часть шлема, визор и решётку вместе - щелчок, тихий и короткий, - и лицо снова скрылось за прозрачным пластиком и металлической сеткой. Остались только глаза - настороженные, злые, взрослые не по годам.

- Кайрен? - позвал Джек. - Мы можем поговорить?

Парень опустил бутылку и посмотрел на них - молчал долго, так долго, что Джек уже начал думать, что он вообще не ответит. Потом сказал - тихо, глухо, через пластик и решётку:

- О чём?

- О твоей матери.

Кайрен замер: бутылка в руке чуть дрогнула, но он не отвёл глаз и не поднял лицевую часть шлема - наоборот, смотрел прямо, открыто, как будто хотел видеть их лица, как будто хотел, чтобы они видели его через эту прозрачную преграду, которая отделяла его от них.

- О какой матери? - спросил он, кладя бутылку на скамейку за бортиком.

- О той, которая тебя родила, - сказал Джек. - И о той, которая тебя вырастила.

Пауза была долгой, и Кайрен смотрел на них, и в этот момент плечи напряглись сильнее, челюсть сжалась - едва заметно, но Фрэнк это увидел. И тут же, сам того не замечая, Кайрен провёл большим пальцем по браслету на запястье - медленно, как будто успокаивал себя, и держался за что-то, что было дороже всего остального.

- Я знаю, что я не родной, - сказал Кайрен. - Мирра рассказала мне, когда мне было двенадцать.

- Мы знаем, - сказала Эмили мягко. - Она вырастила тебя, дала тебе всё. Мы не спорим.

- Тогда что вам нужно?

Джек приблизился к нему, но не слишком близко - достаточно, чтобы Кайрен слышал.

- Мы нашли останки женщины в оползне, недалеко отсюда. Она была убита шестнадцать лет назад. - Пауза. - Она была твоей матерью.

Кайрен молчал: смотрел на лёд, на ворота, на шайбу, которая лежала у сетки, - лицо скрыто, но рука, левая, та, на которой был браслет, снова дёрнулась. Большой палец скользнул по серебру - раз, другой, - как будто сам по себе, как будто это было не движение, а привычка. Дыхание. Способ не сойти с ума.

- Она умерла, - сказал он тихо. - Рожая меня.

- Да, - сказала Эмили. - Она отдала тебя Мирре, чтобы ты жил.

Кайрен кивнул медленно, а потом поднял рукой забрало шлема - щелчок, лицо открылось, - и глаза его были серые, светлые, прозрачные, как вода в горной реке.

- Я не хочу знать больше.

Джек замер.

- Что?

- Я не хочу знать, - повторил Кайрен. - Кем она была. Почему её убили. Кто её убил. Я не хочу.