Два пламени

Позже Анна усыновила Андрея официально и совершила то, что много лет считала защитой: не рассказала правду о его рождении. Сестра осталась для него тётей, Анна — мамой, а тайна росла вместе с мальчиком, пока однажды не стала слишком большой, чтобы продолжать помещаться внутри семьи. Когда Андрей узнал, он не увидел в её поступке жертвы. Он увидел ложь. Его вопрос — «Вы обе знали?» — Анна помнила много лет. Она объясняла про четырнадцатилетнюю девочку, дом малютки, страх, любовь, невозможность оставить его, но впервые столкнулась с правдой, которую не могла оспорить даже как юрист: она имела право растить его, любить и защищать, но не имела права присваивать его прошлое. Между ними появилась трещина. Потом были университет, проблемы, история с несовершеннолетней девушкой, беременностью и абортом, страх Андрея перед последствиями, его внезапный отъезд, Гоа, Европа и наконец Барселона, где он каким-то непостижимым образом превратился в повара, хотя дома был способен двадцать минут смотреть в полный холодильник и утверждать, что есть совершенно нечего. Теперь они разговаривали редко, иногда очень редко. Анна постепенно научилась страшному материнскому искусству — любить человека, не вмешиваясь в его жизнь. Если Андрей долго не звонил, значит, всё хорошо. Если на экране неожиданно появлялось короткое «мам», сердце сначала падало вниз, а уже потом радовалось.

С будущим мужем Анна познакомилась, когда Андрей был подростком, а сама она уже совершенно не собиралась строить жизнь вокруг мужчины. Однако именно отношение мужчины к Андрею оказалось причиной, по которой она подпустила его ближе. Он не изображал отца, не воспитывал чужого мальчишку и не требовал благодарности за великодушное принятие женщины «с ребёнком». Однажды, когда Андрей застрял на другом конце города, а Анна разрывалась между сыном и срочной работой, мужчина просто сказал: «Скинь адрес. Я заберу». И забрал. Потом были другие мелочи: мастер, которого впервые вызвала не Анна; продукты, появившиеся дома без её списка; сломавшаяся машина, которой занялся кто-то другой; простое «я сделаю», звучавшее для женщины, привыкшей всю жизнь слышать «ты разберись», почти как признание в любви. Она действительно его полюбила. Возможно, частью этой любви было огромное облегчение оттого, что впервые можно было опустить руки и обнаружить: мир не рухнул, потому что рядом есть ещё две. Они поженились, жили в квартире Анны, принадлежавшей ей задолго до брака, много смеялись, ездили куда-нибудь, ссорились, мирились, строили совершенно обычную семейную жизнь. Первые годы ей действительно было легко.

Потом произошло то, что происходит со многими браками гораздо чаще громких предательств: ничего не произошло. Просто однажды муж попросил её самой позвонить мастеру, потому что у неё лучше получается договариваться. Потом она сама разобралась со страховкой, потому что она юрист, сама спланировала отпуск, потому что у неё хороший вкус, сама решила вопрос с банком, сама поговорила с Андреем, потому что это всё-таки её сын, сама успокоила мать, организовала ремонт, выбрала билеты, оплатила счета. Каждая отдельная мелочь была настолько незначительной, что из-за неё было глупо ссориться, но однажды Анна обнаружила, что снова несёт жизнь обеими руками. Муж никуда не исчез. Он по-прежнему сидел рядом за завтраком, спрашивал, как прошёл день, мог принести ей кофе, обнять, укрыть одеялом, если она заснула перед телевизором. Он не стал плохим человеком. Просто когда-то вошёл в её жизнь человеком, сказавшим «я сделаю», а спустя годы незаметно превратился в человека, который говорил «ты лучше знаешь». И Анна тоже помогла этому случиться: если он делал медленно — забирала и делала сама, если сомневался — принимала решение, если забывал — напоминала, если ошибался — исправляла. Постепенно они построили почти идеальный механизм, в котором Анна всё умела лучше, потому что всё делала сама, а муж всё умел хуже именно потому, что Анна давно ничего не оставляла ему делать.

Особенно ясно это проявилось, когда Андрей исчез после своей тяжёлой истории. Анна звонила, искала, оценивала риски, пыталась выяснить, где сын, а муж, когда-то без вопросов ездивший за чужим подростком через весь город, теперь сказал: «А чем я могу помочь? Ты юрист, ты лучше понимаешь». Разница между «я разберусь» и «ты лучше понимаешь» оказалась длиной почти в весь их брак. Тогда Анна впервые почувствовала себя в браке одинокой, но даже это не стало поводом для разрыва. Потом Андрей нашёлся, жизнь вошла в колею, годы пошли дальше. Анна работала, муж работал, они вместе отмечали праздники, ездили к родственникам, иногда путешествовали, обсуждали новости, спорили о покупках, смеялись над старыми семейными шутками. Их брак не разрушался — он застывал. И в этом было самое коварное: Анна не считала себя несчастной. Она была уверена, что именно так и выглядит зрелая любовь после многих лет: меньше страсти, больше привычки, меньше безрассудства, больше удобства. Так живут миллионы. Вероятно, это и называется взрослая жизнь.

Путешествия Анна любила всегда, особенно море. Возле моря проблемы не исчезали, но почему-то уменьшались до настоящих размеров: рабочий конфликт снова становился просто рабочим конфликтом, материнская обида — неприятным разговором, а собственная ошибка — не приговором, а ошибкой. Раньше почти каждая поездка начиналась с поиска компании. Анна звонила подругам, двигала даты, пересчитывала бюджет и к концу поисков чувствовала себя турагентом, которому никто не собирается платить комиссию. С мужем путешествовать было проще, но в последние годы и здесь возникла привычная схема: даты искала Анна, отель выбирала Анна, трансфер бронировала Анна, а муж включался на стадии вопроса, нельзя ли найти дешевле и обязательно ли лететь именно туда. В этот раз его отпуск с её отпуском не совпадал. Анна несколько вечеров пыталась уговорить подруг: одна не могла из-за работы, другая собиралась к детям, третья долго выбирала направление, а потом призналась, что денег сейчас нет. В конце концов Анна сидела перед ноутбуком, смотрела на фотографию глубокого синего моря и внезапно подумала: а зачем ей вообще кто-то, чтобы туда поехать? Мысль оказалась настолько простой, что она засмеялась.

Муж сначала удивился. «Одна?» — переспросил он, когда Анна за ужином сообщила, что нашла хороший тур. «Получается, одна. У тебя отпуск позже, девочки не могут. А я хочу к морю». Он посмотрел на неё внимательно, словно пытался понять, не скрывается ли за этим решением какая-нибудь обида. «Тебе не скучно будет?» — «Вот и проверю». — «Может, перенесёшь?» — «Не хочу». Он пожал плечами, спросил про отель, цену, страховку и через десять минут уже говорил о другом. Для Анны это было одновременно облегчением и странным разочарованием, которое она опять не стала разбирать. Ей не хотелось, чтобы её запрещали или удерживали; она терпеть не могла контроль. Но какая-то нелогичная часть её всё-таки ожидала: «Подожди, давай придумаем, как поехать вместе». Ничего подобного не прозвучало. И тогда Анна нажала кнопку оплаты сама. Никаких фанфар, никакой революции — просто купила себе поездку к морю на одного человека.

Мать отреагировала предсказуемо: «Одна женщина в чужой стране?» Анна напомнила, что ей сорок три, на что мать совершенно справедливо возразила: «И что?» Затем перечислила возможные преступления, болезни, стихийные бедствия, мошенников и акул, хотя выбранное Анной море не особенно славилось последними. Муж, напротив, отнёсся спокойно, помог проверить документы, напомнил о страховке и попросил писать, когда доберётся. В аэропорту Анна сидела возле огромного окна с кофе и наблюдала, как медленно двигаются самолёты. Вокруг люди обнимались, дети капризничали, мужчины тащили чемоданы, женщины пересчитывали паспорта. Анна была одна, но одиночества не чувствовала. Она не сбегала из дома, не собиралась ничего менять, не ехала искать приключения и уж точно не искала мужчину. У неё был муж, привычная жизнь, работа, сын где-то далеко в Барселоне, мать, которая наверняка позвонит ещё до посадки, и неделя у моря, которую Анна собиралась потратить исключительно на себя. Она хотела плавать, гулять, читать, есть морепродукты, смотреть закаты и хотя бы несколько дней не решать чужие проблемы. Когда объявили посадку, она выключила экран телефона после короткого сообщения мужу: «Пошла. Напишу после прилёта», поднялась и направилась к выходу, совершенно не подозревая, что возвращаться из этой поездки будет в ту же квартиру и к тому же человеку — но уже совсем другой женщиной.

7. Первое море

Самолёт коснулся полосы ранним утром, когда солнце уже успело подняться над горизонтом и залить аэропорт густым золотистым светом. Анна проснулась от лёгкого толчка, открыла глаза и несколько секунд просто сидела, не понимая, где находится. Потом за овальным иллюминатором мелькнула выжженная солнцем земля, вдали показались горы на фоне бледно-голубого неба, и память окончательно включилась: море, отпуск, отель. Она действительно прилетела одна.

Это слово ещё недавно звучало почти обидно. Когда окончательно выяснилось, что компанию ей никто не составит, Анна несколько вечеров раздумывала, не отменить ли поездку вообще. Можно было остаться дома, придумать себе тысячу разумных занятий, посвятить отпуск ремонту, генеральной уборке, встречам с людьми, которых она месяцами обещала увидеть. Но однажды вечером она открыла бронирование, посмотрела на фотографию моря — невозможного, яркого, синего, с белой полосой прибоя — и вдруг разозлилась. Почему её жизнь должна зависеть от того, нашёлся ли человек, готовый составить ей компанию? Почему для того, чтобы увидеть море, ей обязательно нужен кто-то рядом?

Она нажала «оплатить» почти сердито. А теперь сидела в самолёте среди зашевелившихся пассажиров и чувствовала, как эта злость постепенно превращается в удовольствие. — Дамы и господа, пожалуйста, оставайтесь на своих местах до полной остановки воздушного судна… Разумеется, половина салона немедленно вскочила. Анна усмехнулась. Мужчина через проход уже каким-то непостижимым образом успел открыть верхнюю полку, вытащить огромный чемодан и теперь стоял, согнув шею под потолком, хотя двери самолёта всё равно оставались закрытыми. «Вот она, великая человеческая вера, что если встать первым, самолёт выпустит тебя раньше остальных». Анна не торопилась. Она достала телефон, отключила авиарежим и машинально посмотрела на экран. Несколько рабочих сообщений уже успели появиться. Одно начиналось особенно зловеще: «Анна, извините, что беспокою вас в отпуске, но вопрос срочный…» Она даже не стала открывать. — Нет, — тихо сказала Анна телефону. — Умерли так умерли.

Телефон отправился обратно в сумку. Она вышла из самолёта одной из последних и уже на трапе почувствовала жару. Воздух оказался совсем другим — плотным, тёплым, пахнущим нагретым асфальтом, пылью и чем-то незнакомым, южным. Ветер тронул её волосы, мгновенно растрепав рыжие пряди, которые она утром старательно собрала, и Анна остановилась буквально на секунду. Где-то там было море. Его ещё не было видно, но она почему-то уже чувствовала его присутствие. В аэропорту царил привычный курортный хаос. Дети ныли, взрослые пересчитывали чемоданы, представители туроператоров размахивали табличками, таксисты предлагали услуги на нескольких языках одновременно. Анна забрала свой чемодан, нашла трансфер и вскоре устроилась у окна небольшого автобуса. Город постепенно оставался позади. Дорога потянулась вдоль побережья, среди пальм, отелей, магазинчиков, кафе и небольших домов с выгоревшими от солнца крышами. Анна смотрела в окно с тем особенным любопытством, которое просыпалось в ней только в путешествиях. Она любила это состояние — когда вокруг всё чужое и поэтому удивительно интересное: вывески, люди, машины, деревья, даже бельё, развешанное на балконах.

А потом между домами вдруг мелькнула синяя полоса. Анна выпрямилась. Море. Оно появилось всего на несколько секунд и снова исчезло за зданиями, но этого оказалось достаточно. Что-то внутри неё мгновенно отпустило. Она неожиданно улыбнулась своему отражению в автобусном стекле. Последние годы слишком многого от неё требовали. Работа требовала собранности. Родители — терпения. Муж когда-то взял на себя часть её забот, но с годами всё чаще оставлял ей силы, решения, деньги и участие — даже тогда, когда сам давно перестал замечать, сколько всего она тащит на себе. Андрей требовал совсем другого — дистанции, которую она до сих пор не научилась принимать без боли. Иногда Анне казалось, что окружающие просто привыкли передавать ей очередную проблему: разберётся. И она действительно разбиралась — чаще всего потому, что больше было некому. Но сейчас рядом не было никого, кому требовалось бы от неё решение. Не нужно было спрашивать: «Куда пойдём?» Не нужно было слышать: «Мне здесь не нравится».

Не нужно было подстраивать время завтрака, экскурсии, прогулки, сна. Можно было лечь спать в семь вечера. Можно было в два часа ночи пойти смотреть на море. Можно было вообще ничего не делать. Эта мысль оказалась настолько прекрасной, что Анна рассмеялась. Сидевшая впереди женщина обернулась. Анна сделала серьёзное лицо и снова посмотрела в окно. Отель оказался именно таким, каким выглядел на фотографиях, только живее. Светлое многоэтажное здание утопало в зелени; перед входом покачивались пальмы, стеклянные двери отражали солнце, а внутри царила прохладная полутьма, пахнущая кондиционером, кофе и едва уловимым ароматом цветов. Анна подошла к стойке регистрации, достала паспорт. — Добро пожаловать. — Спасибо. Администратор быстро проверил бронь, что-то напечатал и сообщил, что номер уже готов. Это было первым маленьким чудом отпуска. Анна, приготовившаяся услышать традиционное «заселение после четырнадцати», посмотрела на него почти с благодарностью.

— Уже? — Да. — Тогда я официально начинаю вас любить. Молодой человек за стойкой засмеялся. — Хорошего отдыха. — Вот теперь точно будет хороший. Она получила карточку, поднялась на лифте и покатила чемодан по длинному прохладному коридору. Колёсики громко постукивали по стыкам плитки. Анна нашла нужную дверь, приложила карту, увидела зелёный огонёк и вошла. Первым делом она подошла к балкону. Даже чемодан оставила посреди комнаты. Раздвинула тяжёлые шторы, открыла дверь — и замерла. Море было перед ней. Перед ней было настоящее море — огромное, живое и совсем не похожее на аккуратную фотографию из бронирования. Оно занимало почти весь горизонт, переливаясь от тёмной синевы вдали до прозрачной бирюзы возле берега. Солнце рассыпалось по воде тысячами ослепительных искр, волны медленно набегали на светлый пляж, а ветер принёс солоноватый влажный запах. Анна вышла босиком на балкон. Горячая плитка обожгла ступни. — Ай! Она отскочила обратно, посмотрела вниз и рассмеялась.

— Ну здравствуй. Уже напало. Она надела гостиничные тапочки и снова вышла. Теперь можно было спокойно рассмотреть всё вокруг. Внизу голубел бассейн, вокруг которого уже располагались отдыхающие. Кто-то плавал, кто-то завтракал, кто-то с восьми утра занимал лежаки полотенцами, словно участвовал в секретной военной операции. Дальше тянулся пляж. Над водой медленно кружили чайки. Анна оперлась локтями о перила. За плечами были годы брака, который когда-то казался ей настоящей взрослой жизнью, а теперь всё чаще превращался в бесконечное обслуживание чужого существования. Позади были годы, когда она привыкла быть сильной настолько, что окружающие перестали интересоваться, тяжело ли ей. Позади оставались отношения с родителями, в которых детские обиды давно перемешались со взрослой усталостью. Где-то своей отдельной жизнью жил Андрей — её самый родной и одновременно самый болезненно далёкий человек. А здесь никто ничего об этом не знал.

Люди возле бассейна ничего о ней не знали. Для них она была всего лишь рыжеволосой женщиной на балконе, и Анне понравилась эта временная анонимность: здесь от неё никто не ждал привычных ролей и решений. Она вернулась в комнату, открыла чемодан и некоторое время смотрела на аккуратно сложенные платья, купальники и босоножки. Потом решительно вытащила купальник. Разбирать вещи она не собиралась. Море ждать не должно. Через пятнадцать минут Анна уже стояла перед зеркалом в лёгком пляжном платье, собирая волосы наверх. Загар ещё только предстояло приобрести, кожа после долгой зимы и весны казалась особенно светлой, зато рыжие волосы на её фоне выглядели почти огненными. Она посмотрела на своё отражение критически, повернулась боком, привычно нашла несколько недостатков, которые могла найти только женщина, слишком хорошо знающая собственное тело, а потом неожиданно махнула рукой. — Нормальная женщина, — сообщила она отражению. — Даже очень ничего.

Отражение спорить не стало. Она взяла очки, крем, телефон, книгу и небольшую пляжную сумку. У двери остановилась. Телефон. мгновение Анна смотрела на него. Потом положила обратно на тумбочку. Подумала. Снова взяла. — Нет, настолько свободной я ещё не стала. В лифте она встретила семейную пару с двумя детьми. Младший мальчик держал огромный надувной круг в форме фламинго, который занимал примерно половину лифта и настойчиво бил Анну клювом в плечо. — Простите, — смутилась мать. — Ничего. У нас с ним личная неприязнь с первого взгляда. Мальчик захихикал. Когда двери открылись, Анна торжественно уступила дорогу фламинго. — Сначала птицы. На улице жара обрушилась на неё сразу, но теперь она была к ней готова. Медленно пошла по дорожке к пляжу, чувствуя, как ветер перебирает подол платья. С каждым шагом море становилось ближе. Сначала появился шум. Потом запах. Потом прохладный ветер. Анна сняла босоножки у края песка и пошла босиком. Песок оказался горячим, она ускорила шаг, почти побежала и наконец вошла в воду.

Первая волна накрыла щиколотки. Холодная. Анна вздрогнула. Вторая дошла до колен. Третья качнулась выше. Она стояла, глядя на горизонт, и улыбалась. Никто не звал её. Никто не спрашивал, где она. Никто не требовал ответа. Впервые за долгое время впереди были дни, в которых ничего ещё не произошло. Было только море. Анна закрыла глаза и подставила лицо солнцу.

Море в тот вечер было почти неприлично красивым. Оно лежало перед берегом огромное, ленивое, нагретое за долгий день солнцем и теперь понемногу меняло цвет — от густого синего у горизонта до прозрачного зеленовато-золотого у самой кромки песка. Волны накатывали неторопливо, с мягким шелестом расползались по берегу тонкой пеной и отступали, оставляя после себя мокрый песок, в котором отражалось небо. Солнце уже клонилось к горизонту, но жара не спешила уходить: камни еще хранили дневное тепло, воздух пах солью, нагретой древесиной пляжных настилов, кремом от загара и чем-то жареным из прибрежного кафе. Анна шла босиком вдоль воды, держа сандалии в одной руке. Она приехала к морю одна и неожиданно обнаружила, что ей это нравится. Поначалу одиночная поездка почему-то задевала её самолюбие. Анна даже представляла, как со стороны звучит это объяснение: сорок три года, поехала одна, компанию не нашла. Через несколько дней сама нелепость такой оценки стала её смешить. Несколько вечеров она даже пыталась найти компанию — осторожно спрашивала знакомых, перебирала варианты, слушала про чужие планы, мужей, детей, ремонты, дачи, отсутствие денег, наличие денег, но отсутствие времени, и в какой-то момент рассердилась.

В конце концов, море не требовало предъявить спутника при заселении. И вот теперь, на четвертый день отпуска, Анна уже искренне недоумевала, почему раньше не ездила одна. Никого не надо было ждать. Никого не надо было уговаривать встать пораньше, чтобы увидеть пустой пляж. Никто не спрашивал, зачем ей опять идти к морю, если она была там утром. Никто не ныл, что слишком жарко, слишком далеко, слишком солено, слишком дорого или что «давай лучше посидим в номере под кондиционером». Она могла молчать столько, сколько хотела. И это оказалось роскошью. Рыжие волосы Анна собрала на затылке кое-как, без зеркала, поэтому несколько прядей давно выбились и теперь ветер бросал их ей на лицо. Она время от времени раздраженно сдувала их, но поправлять прическу не собиралась. На ней было легкое белое платье чуть выше колен, свободное, почти невесомое, с тонкими бретелями; кожа на плечах уже приобрела теплый золотистый оттенок, а на носу проступили едва заметные веснушки, которые она всю жизнь пыталась скрывать тональным кремом и которые здесь, у моря, внезапно перестали ее раздражать.

Она шла, глядя себе под ноги, выискивая среди камешков особенно красивые. Это была совершенно бессмысленная привычка, оставшаяся с детства. Каждый раз, приезжая к морю, Анна собирала камни, ракушки и стеклышки, отполированные водой, тащила их домой, складывала в какую-нибудь вазочку, а через несколько месяцев, обнаружив очередную горсть морского добра во время уборки, спрашивала себя: — Господи, зачем я это привезла? После чего аккуратно складывала обратно. В этот момент она заметила камешек. Небольшой, совершенно круглый, белый, с тонкой серой полосой посередине. Анна остановилась. — Мой, — тихо сказала она сама себе. Она уже наклонилась, протянула руку — и одновременно с другой стороны к камню потянулась мужская ладонь. Их пальцы столкнулись. Анна резко отдернула руку. — Извините. — Простите. Они сказали это одновременно. Она подняла глаза. Мужчина тоже выпрямился. Первое, что Анна подумала: молодой. Второе: очень молодой. Третье почему-то оказалось совершенно нелогичным:

Какие глаза. Он был выше нее, загорелый, темноволосый, в светлой футболке и шортах, с мокрыми после моря волосами. По виску еще стекала тонкая дорожка воды. Он, судя по всему, только что купался и теперь шел вдоль берега, а камень заметил так же случайно, как она. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Потом мужчина опустил взгляд на предмет их почти состоявшегося международного конфликта. — Кажется, у нас территориальный спор. Анна посмотрела на камешек. Потом снова на него. — Я первая увидела. — Это недоказуемо. — Я могу дать показания. — Заинтересованное лицо. Она прищурилась. — Вы юрист? — Нет. — Заметно. Он неожиданно рассмеялся — легко, открыто, без дежурной вежливости. Анна тоже не удержалась от улыбки. Анна вдруг улыбнулась тоже. — А вы? — спросил он. — Что я? — Юрист? Она посмотрела на него уже внимательнее. — Почему вы решили? — Потому что нормальный человек сказал бы: «Отдайте камень».

— А я? — А вы сразу начали с доказательств. Анна скрестила руки на груди. — Так отдайте камень. — Теперь поздно. Уже возбуждено производство. — Молодой человек… Он снова засмеялся. Анна вдруг почувствовала раздражение — совсем небольшое, почти приятное. Она давно не говорила «молодой человек» с таким удовольствием, как сейчас. Он наклонился, поднял камешек и протянул ей на раскрытой ладони. — Мировое соглашение. Она посмотрела на камень. — Без компенсации? — Я человек щедрый. — Очень великодушно с вашей стороны отдать мне мое имущество. — Ваше? — Я первая увидела. — Опять голословное утверждение. Анна все-таки взяла камень. Забирая камень, она снова задела пальцами его ладонь. Прикосновение было коротким, но разговор почему-то оборвался сразу у обоих. Волна дошла до их ног, окатила щиколотки прохладной водой и отступила. Анна первой отвела взгляд. — Спасибо. — Пожалуйста. Она собиралась идти дальше. И даже сделала несколько шагов. Он остался стоять. Анна чувствовала его взгляд спиной.

Анна почувствовала его взгляд спиной и тут же, к собственному раздражению, выпрямилась и чуть замедлила шаг. «Господи, сорок три года», — мысленно фыркнула она, а затем сама себе возразила: и что? Возраст ещё никому не запрещал нравиться мужчинам. Она прошла еще метров десять. — Девушка! Анна остановилась. Вот теперь она действительно удивилась. Обернулась. Он догонял ее. — Девушка? — переспросила она, когда он подошел. — А что? — Ничего. Она едва заметно улыбнулась. — Продолжайте. Мне нравится. Он на секунду растерялся, а потом понял и тоже улыбнулся. — Я хотел спросить… — Камень обратно не отдам. — Я уже смирился с потерей имущества. — Тогда? Он посмотрел на нее с неожиданно серьезным выражением. И Анна впервые заметила, что он волнуется. Совсем немного. Но волнуется. Это почему-то тронуло ее больше, чем мог бы тронуть уверенный курортный ловелас с заготовленным комплиментом.

— Здесь недалеко кафе, — сказал он. — На берегу. Там хороший кофе. Анна посмотрела в сторону кафе, потом снова на него. — Это вы сейчас приглашаете меня на кофе? — Пытаюсь. — Не очень уверенно. — Я заметил. — А обычно получается лучше? — Обычно я не приглашаю незнакомых женщин. — Конечно? — Правда. — Все мужчины почему-то говорят именно это незнакомым женщинам. Он рассмеялся. — Тогда скажу честно: я сейчас понятия не имею, что нужно говорить. Это обезоружило. Анна чуть склонила голову. Вблизи он казался еще моложе. Лет тридцать? Может, немного больше. И именно поэтому внутри мгновенно включился тот самый разумный, взрослый, юридически грамотный голос, который годами помогал ей принимать правильные решения. Нет. Очень хорошее слово. Короткое. Надежное. Не требующее дополнительных соглашений. — Спасибо, — сказала она. — Но я, пожалуй, пойду. Он кивнул. Без уговоров. Без «ну пожалуйста». Без попытки перегородить дорогу. Просто отступил на полшага.