Теория Бога

7

По возвращении с практики я убедился еще крепче в том, что люди склонны верить в высшие силы только тогда, когда обстоятельства своей тяжестью выдавливают из них надежду на самих себя. И я понял, почему в армии я не уверовал в бога. Я знал, что войсковые невзгоды кончатся, и знал, когда – в последний день службы. Видимый конец несчастий облегчает несчастья.

С железной дорогой дела обстояли иначе. Я не понимал, куда мне податься кроме нее, а потому покорился судьбине, решив трудиться на путях. Но я видел, что не подхожу для этой работы. Как не подхожу ни для какой другой. Я казался себе лишним в этом мире. Я чувствовал себя пузырьком воздуха в толще воды, который неумолимое давление выталкивает вон. Однако я ничего не мог поделать с победившим меня бессилием, и уже представлял, как буду до конца своих дней обитать в чуждой мне среде.

Но неловкая надежда поселилась в мозгу: а вдруг у провидения, или у бога, или у чего-то еще на меня большие планы? Что, если все это не просто так? Что, если пребывание на железной дороге огранит камень моего таланта, и тот засияет с новой силой? От занятий неподходящим трудом я четко осознал подходящий – поэзию, и решил, что раз я не знаю, как начать зарабатывать стихами, раз не могу полагаться на себя, у меня только один выход – уповать на нечто большее, чем я. Таким образом, я вернулся к тому, от чего убегал со школьной скамьи. Это был новый виток моей веры. Вдобавок к этому и Михаил затеял разговор:

– Витя, вот как ты думаешь, есть ли бог? – друг устремил на меня упрямый взгляд следователя.

– Полагаю, что что-то есть, – отвечал я уклончиво, зная, что Миха был тем еще атеистом.

– Вот и Кира говорит, что есть…

– А ты сам что думаешь?

– Я думаю, что бога нет.

Воцарилось молчание.

– Ничего нового. Меня только удивляет, почему это для тебя столь очевидно? Это странно, отрицать одну высшую силу, веря в другую, – я указал на кольцо, украшавшее длань.

Миха взглянул на меня строго из-под нависших бровей. Глядя в его глубоко посаженные глаза, я вдруг почувствовал робость. Мне показалось, что своими словами я ему надерзил.

– Потому что наш дорогой патриарх снова выступил с речью. Говорит, если у тебя есть деньги, отдай их людям и будет у тебя много друзей! – Миха взмахнул руками.

– Так вот почему у меня мало друзей, – сыронизировал я.

Миха осклабился.

– Зато, Витя, ты попадешь в рай. А богатым ни в коем случае не становись! Верблюду проще туда попасть, чем богатому!

– Да я и не собирался, – ухмыльнулся я. – Как видишь, я буду монтером пути, а не верблюдом! Для меня иного пути, кроме как в рай, не существует. Интересно, а он сам в рай попадет?

– Вряд ли. Ты видел, какая у него машина, хата, охрана? Какие часы он носит? – глаза Михи воспламенились.

– Видел. Вероятно, он знает, что его ждет ад, а потому устраивает рай для себя на земле!

– Меня всегда в попах поражало лицемерие, – злобно сказал Миха. – Сами жируют, воруют, но обычным людям грозят адом. А в церквях? Какого хера я должен платить за свечку? Почему на входе клянчат на пожертвование? А сколько храмов строят каждый год? Что-то я не наблюдаю такой же интенсивности в строительстве больниц и школ!

– Я согласен. Но почему ты меня спросил о боге?

– Мы с Кирой вчера весь день говорили на этот счет, – спокойным голосом сказал Миха, сложив руки у подбородка в замок. На пальце блестело заговоренное кольцо. – Она мне заявляла, что уверена в существовании бога. Но не могла сказать, почему. Просто есть он, и все, говорит.

– У верующих это обычная практика, – проговорил я, вспоминая Улю, – они всячески избегают дачи показаний.

– В общем, когда мы разошлись, в ее семье случилась беда. У матери нашли рак. И все родственники скинулись на лечение, заняли у друзей, понабрали кредиты и даже продали дом… В итоге, вчера пришла хорошая новость. Мать победила болезнь.

– И Кира поверила в бога, потому что он помог?

– Говорит, что да, – неуверенно сказал Миха. – Я не стал утверждать, что помогли врачи, деньги, друзья. Это было бы некрасиво. Один бог вряд ли бы справился.

– А что, если иногда нужно помочь богу, чтобы он помог тебе? – сказал я Михе. Он скептически ухмыльнулся.

– Получается, что всесильный господь не такой уж и могущественный? Он смог сотворить Вселенную, планеты, людей, но вот вылечить человека он способен только при помощи него самого? Это бред сивой кобылы! – сказал в сердцах Михаил.

Вера Миху не устраивала. Он находил в ней слишком много пробелов и темных мест. Начиная с вопроса, какого рожна Библия служит доказательством бога, и заканчивая разжиревшим лицемером-патриархом. А вот суеверия – дело другое.

Да я и сам не мог отделаться от них. Бог это слишком громоздкое понятие. Его трудно понять. Что значит свобода воли и наказание за неследование нужному пути? Что за подставление щеки под удар? Что он хочет вообще от тебя? И правда, раз он такой всесильный, какого черта на земле творится беспредел?

Поэтому, сколько бы ни прививалась православная вера с детства, она не закреплялась так крепко в мозгах, как простые правила поведения. Сплюнь три раза через плечо и постучи три раза – но только не по металлу, стеклу и камню, а исключительно по дереву – и никакого сглаза. Наступи три раза на ногу друга, если он наступил на твою, и вы не поругаетесь. Увидел падающую звезду – загадывай желание и будь уверен, что оно исполнится. Не иди дальше, если черная кошка дорогу перебежала, и будет тебе счастье. Ну и, конечно, не стригись перед экзаменами! Я понимал, что последнее – полнейший бред, однако ходил в парикмахерскую только после успешной сдачи предмета.

Суеверное законодательство было весьма конкретным. Оно практически гарантировало успех при четком исполнении инструкций, а главное – не требовало исполнения и не карало. Наряду с суевериями я так же, как и многие мои сверстники, верил в НЛО, привидения, духов и прочую нечисть. А также я всю жизнь интересовался астрологией. Ну как было не поверить прогнозу на неделю из утренней передачи, особенно, если он хороший? К тому же я видел, что обладаю качествами Весов, тогда как Павел  – качествами Овна, каковым он и являлся. Я знал, что эти знаки – противоположности, и находил полное подтверждение этому в жизни. Моя мать была Львом, и я не видел в ней львиных качеств, но подозревал, что они находятся в скрытом состоянии и проявляются на более глубинном уровне, чем мои. Миха же был Водолеем, и я наблюдал в нем качества Водолея – некоторая холодность, оригинальность мышления, увлечение технологиями и независимость. Я считал его своим другом, и объяснял нашу общность стихией Воздуха.

В экстрасенсов я верил тоже, так как слышал бесчисленное количество раз от разных людей о каком-нибудь шамане или знахаре, или о бабке с дурным глазом. Так, бабушка Нелля мне рассказывала, что в селе, где она жила в детстве, была такая бабка. Она боялась смотреть на людей, ибо знала свою темную силу. И бабушка не раз становилась свидетелем ее способностей. Неаккуратный взгляд мог заставить человека упасть, споткнуться, вывихнуть или сломать ногу.

Также бабуля сказывала, как у них в доме по ночам топал домовой. В комнате находилось несколько семей, и домового все слышали и даже пытались поймать. Но вскоре после очередной провальной попытки все равно продолжали слышать размеренный топот сущности.

– Я бы сама в жизнь не поверила, если б лично не столкнулась, – говорила бабушка.

Также она поведала мне, что руки ее бабушки, той самой, от которой она нахваталась присказок, обладали исцеляющей силой. Стоило только заболеть горлу, как бабушка плавными движениями начинала массировать миндалины, и через час-два боль уходила. Мне, страдающему частыми болями в горле, хотелось заполучить такой навык.

– Как у нее это получилась?

– Она рассказывала, что когда была девочкой и пасла коров, к ней подошел странного вида человек. Он начал спрашивать, как у нее дела, на что бабушка пожаловалась: братья болеют. Тогда человек ей посоветовал ловить кротов, давить их, и кровью из носа орошать руки. Делай это в течение трех месяцев, сказал он, и твои близкие никогда не будут болеть…

– Но это же кошмар, – сказал я в ужасе.

– Это неприятно наверняка, – согласилась бабушка, – но факт есть факт. Бабушкины руки исцеляли.

В школьные времена я верил в бога и разуверялся в нем, потому что много рассуждал на эту тему. Но я никогда не задумывался над иными материями. Я не мог не верить в потустороннюю силу, когда в нее верило все мое окружение. И если я неоднократно слышал от многих людей схожую информацию про сущности, то ни разу не встречал человека, который мог бы привести пример столь же красноречивого проявления бога. Всякие черти и привидения появлялись перед взором людей, а бог – никогда. И если за неугодные богу вещи, такие как похоть, чревоугодие и сквернословие мне было не только плохо, но, наоборот, лучше, чем без них, то в случае отказа посидеть на дорожку, непременно случалась какая-нибудь напасть в пути.

Итак, я наблюдал и в себе, и в окружающих меня людях веру если не в бога, то во что-то иное. Вера во всевышнего часто гармонично уживалась в людях с верой в чертей, домовых, привидения и суеверия. И, несмотря на заявлении церкви, что суеверия – ересь, они пользовались порой большим авторитетом, чем бог, подобно тому как Новый Год в России влиятельнее Рождества.

Однако прошло не так много времени, прежде чем я осознал, что суеверия – удел неграмотных. И, напротив, чем умнее, эрудированнее был человек, тем больше он сомневался в потусторонних силах или же вовсе их отвергал. Если и встречались мне слабообразованные люди, не верующие в сущности, то это были вольнодумцы. К последним относил себя и я. Но в моих глазах я не делал себе чести, ведь не мог окончательно ответить на вопрос: правда ли все то, о чем с детства говорят окружающие? Почему я не нахожу ответа? Потому ли, что есть в словах людей истина, или потому, что я недостаточно подкован? Ни школьное образование, ни техническое, не давало мне того уровня развития, к которому я стремился. И даже не потому, что я был жуткий лентяй, а в силу специфики образования. Все, что оставалось, это докапываться до истины самостоятельно.

8

После окончания обучения я переехал в Санкт-Петербург, потому что подписал направление на работу на финляндском направлении. Мытарства не заставили себя ждать. Город принимал меня болезненно и неохотно, как здоровый желудок скисшее молоко. Он то и дело норовил меня отторгнуть из организма. Мне вечно не хватало денег, я стал жертвой мошенников. Были проблемы с поиском жилья. В конце концов, кое-как устроившись в тесной конуре на Пролетарской, я стал ходить на работу, где меня ожидал “дружелюбный” коллектив Финляндского вокзала. Я чувствовал себя там хуже, чем в Белоострове. Я ужасно уставал, и нередко, придя домой в шесть вечера, тут же заваливался спать до самого утра.

Я стал мечтать о том, что однажды покину этот проклятый город, в котором чувствовал себя так неуютно. На окраинах угнетали унылые панельные дома. В центре раздражало сумасшедшее движение, узость дорог, пыль и грязь. Давка в метро просто вымораживала. Я не находил решительно ни одной причины, которая меня бы удерживала в Питере. Однако я оставался и пытался наладить свою жизнь.

В таком бешеном ритме мне не хватало времени задумываться о высоких вопросах. То, что составляло главный предмет моей жизни, ушло на последний план. Стало важным найти деньги на еду и время для сна. О времени на чтение книг я даже не заикался. И такое положение дел меня медленно, но верно, приближало к апатии. Я был не в своей тарелке ни на работе, ни в городе, и делал то, что делать не имел никакого желания. Я оказался несчастной белкой, брошенной в движущееся колесо, вынужденной бегать в нем со сломанными лапами. Я знал, что в таком положении живут миллионы людей и приходил в ужас от этой мысли. Что вынуждало их жить не свою жизнь? Почему они не хотели изменить ее? Но главное, я сам чувствовал угрозу пополнить ряды горемык, ибо не видел возможности изменить свою судьбу.

Химерические мысли не покидали меня ни на секунду. Я не мог жить дальше, и, однако же, как-то жил. Невыносимая ноша становилась терпимой, однако желание ее сбросить росло ежедневно. Я ненавидел свою работу, свой коллектив, себя, и все это за тридцать пять тысяч в месяц, двадцать из которых отдавал за жилье. Это была невыгодная сделка.

Однажды я ожидал зарплаты в пятницу, но она не пришла. До понедельника я дотянуть не мог. Не имея никаких средств, я отправился в магазин близ своего дома с крамольной мыслью украсть еды. На входе я не увидел рамок, которые бы могли запищать при выносе товара, и свернул к полкам. Я взял пачку сосисок и заодно прихватил сыр. Я знал, что буду замечен, если стану озираться, и поэтому повел себя так, словно собирался эти товары купить. Я прошел с ними вдоль стеллажей, и во время поворота за угол резким движением спрятал еду за пазухой. Потом уверенным шагом направился к выходу мимо охранника, готовясь бежать в случае раскрытия преступления. Но ничего не случилось. За мной никто не погнался. Я отправился домой счастливый праздновать свой маленький успех.

Думал ли я о том, что совершаю плохой поступок? Нет. Ожидал ли наказания за воровство? Мне было без разницы. Я хотел есть, и плевать мне было и на страшный суд, и на бога, и на ангелов, и даже на бесов, которые, может быть, соблазнили меня на это дельце. И я понял, как легко быть праведным, когда тебя не сжимают тиски обстоятельств. Я никогда раньше не думал, что преступниками становятся не в силу характера, а в результате давления жизни. А главное, как было здорово, мне не требовалось пахать как раб на путях для того, чтобы обеспечить себе пропитание. Ведь своровать еду было так просто!