Теория Бога

Через несколько дней произошла занимательная история. В бабушкину дверь постучались свидетели Иеговы. Они частенько расхаживали по домам, стараясь обратить людей в истинную веру. Ведь без нее люди едва ли соглашались жертвовать всем своим имуществом ради господа.

– Вы знаете, что Вас ждет после смерти? – спросил бабушку сухонький мужичок в запыленном пиджачке, когда она открыла дверь.

– А разве кто-то знает? – спросила его бабушка. – Оттуда пока живым никто не возвращался, – сказав это, она хлопнула дверью перед его носом.

Кроме меня, казалось, никто не боялся вечных страданий. Мы с друзьями обсуждали религию, но весьма поверхностно. Кто-то верил в бога, кто-то считал христианство всеобщим обманом. Но большинство из нас носило крестики, в том числе и я. Близкий друг мне как-то похвастался, что снял крест, потому что цепочка его душила по ночам. Мне показалось, что он хвалился этим, видя в себе мощную силу, противостоящую православной вере. Мне тоже захотелось почувствовать удушение от крестика, чтобы снять его, и быть в оппозиции к богу. Но ничего подобного со мной не происходило. Я носил крестик и маленькую иконку с Георгием Победоносцем, подаренную отцом. Он, как и его мать, был верующим человеком. Однако в церковь не ходил, но всегда крестился, проезжая мимо.

А вот за Павлом я никогда набожности не наблюдал. Однако близость церкви к нашему дому каким-то образом повлияла на его отношение к высшей силе. Вероятно, ключевую роль сыграло рождение дочери. Полагаю, став отцом, он под иным углом посмотрел на свою жизнь. Может, он понял, что рождение ребенка это воля всевышнего, а может, осознал, что без божьей помощи ему не обойтись. Как бы то ни было, он начал посещать церковь, простаивать службы, и даже приобрел маленькую Библию. Иногда мама ходила на службу вместе с Павлом.

Мы с ним не разговаривали о боге, возможно, потому, что наши отношения не отличались особенной теплотой. К тому же, поведение маминого избранника назвать христианским язык не поворачивался. Он был достаточно вспыльчив и ворчлив, недостаточно эмпатичен и несдержан. Да, он обладал добрым нравом и трудолюбием, однако его недостатки мне мозолили глаза. По моему представлению, если христианин имеет склочный характер, он должен стремиться побеждать своих демонов, но в случае с Павлом этого как будто не наблюдалось. Мне казалось, он считает, что стараться быть лучше не обязательно. Достаточно просто исповедоваться время от времени, и грехи будут прощены. Такое потребительское отношение к религии не имело ничего общего с истинной верой. Хотя откуда мне было знать, что происходило в его душе? Мои представления это мои представления. Но так как он не читал, не интересовался искусством, и в целом, на мой взгляд, был не самым осознанным человеком, я сомневался в том, что его вера не слепая. Впрочем, я и сам не знал, какие они, истинные христиане?

3

Время шло. Мама была по уши в заботах о ребенке, а я получил свободу, о которой даже не мечтал, за исключением одного: меня иногда припрягали сидеть с сестрой, чего я не любил. Но теперь никто не проверял домашнего задания, не заглядывал в дневник. Я прилагал ровно столько усилий, сколько их хватало, чтоб не скатиться до двоек. К тому же в этот период меня захватила настоящая чума – я начал писать стихи. Они стали замечательным средством преодолевать душевные терзания, коих у пятнадцатилетнего подростка, впервые столкнувшегося с настоящей любовью, находилось выше крыши. Я писал стихи дома, строчил их на уроках: о любви и жизни, о весне и разбитом сердце. Я начал читать классику: Пушкин, Тургенев, Маяковский, Есенин. Книги я находил в маленькой библиотеке бабушки Нелли. Сергей Есенин мне особенно полюбился. Я видел себя в его творчестве и даже отождествлял себя с поэтом, стараясь ему подражать. Через подражание чужому стилю я постепенно проторял путь к собственному.

С поэзией у меня завязались замечательные отношения. Она меня выручала не только в любовных баталиях, но и в школе. Когда я не знал, что написать в листок, где должны быть решения логарифмов или предложения на английском языке, я сочинял стихи. Несмотря на то, что задание оставалось невыполненным, рука учителя не поднималась поставить двойку. Мне рассказывали, как однажды в учительскую ворвалась Раиса Николаевна вся красная с листком с нерешенными производными, и воскликнула:

– Вот что мне с ним делать?!

На листке красовался стих следующего содержания:

Сердцу становится больно,

Волком хочется выть,

Когда я сижу на контрольной,

Пытаясь что-то решить.

Я – безнадежный мечтатель

И иногда не хожу на урок.

Сейчас не найти мне занятий,

Кроме как писнуть Вам стишок.

И смешно, и грустно до боли,

По глупости здесь я равен стене.

Каждая цифра как иероглиф,

Непонятна до невозможности мне.

Вам стихи мои надоели, уверен,

Но алгебры не пойму ни потом, ни теперь.

“Ах, какая смешная потеря!

Много в жизни смешных потерь”.

Еще один забавный случай произошел на уроке литературы. Валентина Федоровна проводила так называемый семинар. Суть семинара заключалась в поочередных ответах на вопросы по пройденному произведению. Если ответил один раз – ничего не будет. Если ответил два раза – пятерка, еще раз – еще пятерка. Если же ты не ответил вовсе – получай двойку. Я “Тихий Дон” читать даже не планировал, поэтому участь моя была предрешена. Но меня спасла скабрезность, сказанная мною же во время ответа соседки по парте. Она засмеялась, заржал и я. Валентина Федоровна разгневалась и выгнала меня в лаборантскую. Я написал ей стих с извинениями и оставил на столе.

Когда мы вернулись из столовой, на глазах у всех сияющая Валентина Федоровна пожала мне руку и похвалила за старания. Все одноклассники были удивлены переменам, произошедшим в ней. А как я был удивлен! Мне удалось выйти сухим из воды, не читая романа. Хотя спустя три года “Тихий Дон” стал моей любимой книгой.

Поэзия существенно способствовала общему развитию. Полагаю, что она сделала для меня больше, чем все школьное образование. Я читал много книг и начал задумываться о вечных вопросах. Мне стало интереснее думать о предназначении человека, а не о доказательстве теоремы. Я углублялся в судьбы великих людей мира сего и сравнивать себя с ними. Они прогремели на весь мир благодаря вкладу в историю. Кто-то завоевывал земли, а кто-то, к примеру, Есенин, писал стихи.

И мне закралась в голову мысль, отныне не дающая покоя ни на день – воздвигнуть себе памятник нерукотворный. Я захотел стать великим поэтом и твердо уверовал, что у меня это непременно получится. А раз я стану великим поэтом, зачем мне учиться? К тому же в школе не преподавали того, что меня занимало. В школе не учили писать стихи, не объясняли смысл жизни, не рассказывали о тонкостях религии.

О ее несостоятельности я начал задумываться в старших классах. Я стал особенно остро ощущать противоречия христианства. И если раньше я просто смирялся с ними, то теперь заключил: раз жить по божественной конституции – Библии – невозможно, раз не грешить невозможно, значит религия – ложь. К тому же, мне казалось парадоксальным то обстоятельство, что церковь называла грехами вещи, без которых человек просто не выжил бы. Допустим, гнев. Если б не он, как бы человек защищался? Если б не похоть, как бы человек размножался? Церковь вступала в прямую конфронтацию с природой. Но природа есть природа, ты сам – ее часть, а церковь и религия, и даже бог – продукт ума человеческого. Только если бог – плод воображения человеческого, значит, человек сам себе выдумал правила, которые невозможно соблюдать?

Однако каким бы умным я себе ни казался, какими бы логичными ни представлялись мне собственные умозаключения о религии, в классе находился человек с более грамотной и обоснованной позицией. И этим человеком была дочь настоятеля храма Уля.

Наши отношения изначально складывались отвратительно. Я сидел с ней за одной партой два года и возненавидел ее. Она меня постоянно оскорбляла, притесняла, гнобила. Возможно, мои поступки по отношению к ней являлись причиной этого. В общем, на мою ненависть она отвечала взаимностью. Потом долгое время мы просто терпели друг друга. И вот, в старших классах, мы каким-то чудом сблизились. Я вступал с ней в прения о боге, но она значительно превосходила меня и в знаниях, и в зрелости. Мои рассуждения в сравнении с ее были детским лепетом. На все мои претензии к богу она отвечала развернуто и мягко, тогда как я нередко начинал злиться, говоря, что вся религия – чушь собачья. Она, впитавшая православие с грудным молоком, спокойно реагировала на мои выходки, не ругалась со мной и не осуждала. Думаю, она понимала, что я ни черта не смыслю в религии. Так оно и было.

Она говорила, что верит в бога всей душой, что любит бога больше, чем отца и мать, и так и должно быть. Мне такие утверждения казались кощунственными. Ведь родили тебя – родители! Воспитали тебя, накормили, одели и выучили – тоже они. Но она отвечала, что не будь на то божьей воли, я бы у родителей не появился. Меня такой ответ просто выводил из себя!

В другой раз у нас заходил спор об истинности православия. Она утверждала, что православие – единственно верная религия. Я возмущался.

– Да какого черта? В мире существуют ислам, буддизм, иудаизм и бог знает что еще, а истинная религия только православие!? Да откуда ты знаешь?

– И странно, что эти религии вообще существуют, когда очевидно, что православие – истинная вера, – самоуверенно заявляла она. – Ведь только в православии есть чудеса, каких не найдешь ни в одной религии. И потому мне кажется странным, как можно верить во что-то еще.

Я поражался такому ответу. Ведь моя одноклассница была верующей только по одной единственной причине – она выросла в семье священника. С детства человек впитывает любую услышанную информацию без фильтра и принимает ее на веру. И, конечно же, этот человек будет верить в православие, если его детство прошло в соответствующей обстановке. Но родись он в протестантской семье, был бы он православным? Очевидно, что нет. И никакие чудеса, никакие мощи святых его б не убедили в истинности чуждой конфессии.

Как и я умом понимаю, что черная кошка, перебежавшая дорогу – не к беде, что не спасет от сглаза стук по дереву, что баба с пустыми ведрами тоже ничего не значит, но все равно не могу перестать в это верить глубоко в душе. А не сказали бы мне эту чушь в детстве, я бы знать не знал о ней!

На удивление, моя одноклассница, масштабно мыслящая, имеющая одни пятерки по учебе, зрело рассуждающая о таких вещах, в которых я терялся, твердо считала православие единственной верной религией. Иного она не допускала. И при ее уме такая твердолобость только вызывала удивление. После общения с ней я начал задумываться о силе веры. Если человек убежден, что его нос – зеленый, его не переубедит и тысяча человек, заявляющих, что нос все-так желтый. Вы покажете ему фотографию носа, и он скажет, что это фотошоп. Он найдет тысячу причин, чтобы не верить тому, во что верить не хочет, и две тысячи причин, чтобы верить в то, что считает истиной.

Поэтому когда я сказал Уле, что она верующая только из-за воспитания, она ответила, что ее появление в религиозной семье – воля бога. С этим можно было поспорить, подняв вопрос о существовании последнего. Но для нее бог существовал, и в своей жизни она неоднократно получала доказательства этого. Я просил ее предоставить мне эти доказательства, но она справедливо заметила, что если я не верю, то они меня не убедят. Я согласился. Ведь наличие бога никак нельзя доказать. В него можно только поверить. Однако верить в него было б проще, не будь в религии столько противоречий.

Что меня еще смущало в христианстве, так это не только его противостояние природе, но и науке. Церковь требовала верить на слово учению религии. А это означало отрицание научных достижений. Если я примерный христианин, то должен верить, что Земле пять тысяч лет, тогда как учеными доказано, что ей четыре с половиной миллиарда лет. Я был обязан верить в Адама и Еву, тогда как Дарвин открыл эволюцию. Я должен был игнорировать обнаруженные останки неандертальцев, динозавров, трилобитов, потому что в Библии о них не сказано ни слова. Истинные христиане заявляли:

– Эти ученые вам чего угодно расскажут!

Но при этом претензий к Библии, написанной через несколько веков после распятия Христа, имеющей огромное количество неточностей и искажений из-за переводов, христиане не имели. Наука искала и находила, предъявляла доказательства, и это их не убеждало. Религия показывала им священный текст, и те его безусловно принимали, словно мать нерадивое дитя.

Наука ограничивалась неприятной правдой. К примеру, мне ужасно не хотелось умирать, но она говорила, что после смерти ничего не будет. Я не понимал: как это? Даже ад мне казался привлекательнее ужасающего “ничего”. Ибо ад это какая-никакая известность. Однажды у нас с Улей завязался разговор на эту тему.

– Конечно, в рай попасть можно, но это очень трудно… – говорила она так, словно уже побывала там.

– Еще бы! – иронично отвечал я. – Нужно не злиться, не завидовать, не сквернословить, молиться и черт знает что еще. Короче говоря – не жить нормальной жизнью.

– Церковь не требует от тебя беспрекословного исполнения предписаний. Но ты должен стремиться их исполнять. Не грешить невозможно, поэтому важно исповедоваться, ибо грех отягощает душу, – к нам подошли несколько одноклассников, чтобы послушать диалог. Уля продолжала: – Боюсь, без искреннего раскаяния в своих грехах дорога в рай закрыта.

– Ну, хорошо, – согласился я. – Допустим, я старался не грешить, молился и исповедовался. И что меня ждет в раю? Вечное блаженство?

– Ты будешь в раю трудиться, – убедительно сказала одноклассница.

– Трудиться?! – этот факт меня ввергал в невыносимое уныние. Я ненавидел трудиться. Труд от слова “трудно”, а я избегал трудностей. – То есть я при жизни учусь, батрачу как осел, так еще и после смерти придется? Целую вечность?

– Тебе это будет приносить удовольствие, – мягко сообщила собеседница.

Но меня не успокаивали ее слова. Это же самая настоящая подлость! На земле трудишься, чтобы как-то прожить, мечтаешь выйти на пенсию, чтобы, наконец, отдохнуть от труда, потом умираешь. И даже если ты был примерным христианином, ты попадаешь в рай, где тебя ждет вечный труд! Черт возьми! После смерти меня ожидали либо вечные муки, либо вечный труд, что было, собственно, одно и то же. Уж лучше пусть меня ожидает ничто, пустота, небытие, но не труд.

– Но какой процент людей может попасть в рай? – спросил я настороженно.

– Очень небольшой, – отвечала Уля, глядя в окно. Солнце освещало ее лицо, и казалось, что ангелы проливают на умную головку божественное сияние. – Люди все больше отдаляются от бога, все меньше живут духовной жизнью. Думаю, человечеству скоро придется расплатиться за свои грехи.

– И что же будет? – спросил один из слушающих нас.

– Будет второе пришествие Иисуса Христа. Он придет, чтобы покончить со всем злом мира. Он будет судить всех и каждого по отдельности. Мне кажется, это произойдет очень скоро – на нашем веку.

Мы все молчали. Полагаю, каждому из нас было немного страшно слышать эти слова, потому что одноклассница говорила их спокойно и уверенно, как нечто само собой разумеющееся.

– Но с чего ты взяла, что на нашем? – спросил я ее после долгой паузы. – По-моему, второго пришествия ждали и сто, и тысячу лет назад, но Иисус так к нам и не пожаловал.

– Я вижу некоторые предзнаменования этому.

Что это были за предзнаменования – она не сказала.

У меня долго не могли выйти из головы ее слова. Я думал об этом постоянно, но продолжал жить так, как жил. В конце концов, даже если она сказала правду, и всех нас ждет Страшный Суд, я не мог поверить в бога так, как верит в него она. Я не чувствовал в себе нужды молиться, не ощущал тяжести грехов. Я даже начал жалеть, что мама меня крестила, потому что выходила парадоксальная ситуация: я носил крестик, но не верил в то, что он символизировал.

Мне нравилась Пасха за возможность объедаться куличом и биться куриными яйцами. Мне нравилась Троица, потому что в нее мы ездили на кладбище к почившим родственникам и поминали их сладкой кутьей. В Крещение я нырнул в прорубь, но не для очищения грехов, а из одного только интереса. Глубинного смысла в церковных праздниках я не видел, да и, возможно, не мог увидеть.

Я постепенно удалился от веры в бога еще и потому, что понял: господь нужен для объяснения непонятных людям явлений, таких как неурожай, гроза или происхождение мира. Последнего люди так и не смогли объяснить четко. Ведь даже если Большой Взрыв и был – кто являлся тому причиной? Но я знал, что однажды человечество решит и этот ребус. Но отсутствие бога вряд ли удастся доказать, и поэтому его невозможно исключить из нашей жизни.

В моем окружении находились самые разные люди, но верующие среди них преобладали. Они не ходили в церковь, не молились, но жили по совести и никому не делали зла. И глядя на них, я понял, что бог и религия – разные вещи. Религия догматична и беспощадна. Бог же – велик и всемилостив. Верить в бога просто, а соблюдать все правила религии – невыносимо. Вера в творца не спорила с наукой, как это делало христианство. Я мог спокойно верить во всевышнего и эволюцию одновременно, и не видел в этом противоречия. Я мог считать эволюцию делом рук божьих, как и Большой Взрыв. Но такую веру оспаривала моя одноклассница. Она считала, что верить в бога – трудно. Что необходимо не только верить всем сердцем, но и безукоризненно разделять постулаты христианства. Что путь к вере очень тернист. И какой вес имеет твоя вера, если ты веришь потому, что это – легко?

Мне же казалось, если ты верующий, то главное – иметь бога в душе. А если его там не было, то строить из себя христианина и делать вид, будто религиозные праздники что-то для тебя значат, молиться на образа, креститься, означало быть отъявленным лицемером. Таким образом, я стал человеком неверующим, но трепетно относящимся к истинной вере. Я не верил, что рукоблудие или зависть – грех, но считал грехом молитву без искренней веры в бога.

4

Когда прозвенел последний звонок, наш класс отправился в церковь. Никогда прежде подобной процедуре выпускники не подвергались, но здесь сыграло родство батюшки и Ули.

Третий раз в жизни я посетил храм. Второй раз случился на крещение сестры в деревне Зародищи. Я протестовал против ее крещения, полагая, что к богу нужно приходить в осознанном возрасте, и креститься следует только испытывая к тому желание. Уж не знаю, почему я так рассуждал, ведь никаких неудобств от своего крещения не испытывал. Но маме и Павлу, разумеется, было виднее.

В общем, встали мы в три ряда внутри красивого пустошкинского храма. Стояла ясная погода, и свет через окна освещал внутреннее убранство церкви, отчего воздух казался прозрачно-золотистым. Я поглядывал на своих одноклассников, и не видел в их лицах того же умиротворенного выражения, которое читалось на лицах священника и его дочери, стоящей подле.

Одноклассники молчали, боясь нарушить солнечную тишину. Я видел, что они не понимали, зачем их сюда привели. Вряд ли в их сердцах царила глубокая вера в бога, а потому они с легкостью проделывали то, что показывала им Уля. Правила были простыми: после определенных слов в молитве нужно креститься. И когда мои одноклассники, как стадо баранов, проделывали требуемое, не вникая в значение данной процедуры, не имея веры в бога, я стоял, опустив руки. Мне казалось омерзительным машинальное следование обряду, смысл которого не понимаешь. А я не понимал.

Кроме того, я почувствовал, что не верю ни батюшке с его дочерью, ни одноклассникам, ни церкви, ни богу. Прямо во время молитвы я развернулся и вышел вон из церкви. Я ужасно огорчился тем, что не могу безоглядно следовать указаниям священника, и тем, что не нахожу в своей душе веры в магию молитвы. Я сел на скамейку вблизи храма и заплакал.

Стояла чудесная майская погода, а я ревел у подножия храма, спрятав багровое лицо в ладони. Слезы капали с отяжелевшего лица на асфальт, грудная клетка выдавливала рев, и я затыкал руками рот, чтобы погасить вопль. Надо же! Я горевал потому, что не мог уверовать в то, против чего восставал.

Через несколько минут вышли одноклассники с маленькими иконками в руках. Подошла Уля.

– Что случилось? – спросила она участливо.

Я вытер слезы и подобрался. Нужно было прийти в себя.

– Знаешь, я не могу во всем этом участвовать, не веруя. Мне противно от того, что они ничего не понимают, а просто слепо следуют указаниям. Как так можно? – я старался говорить сухо, но нотки плача то и дело прорывались в охрипшем голосе.

– Следуя обрядам, даже при отсутствии веры, ты скорее уверуешь, если будешь того желать, – ласково-наставительно сказала Уля.

– Слабо в это верится.

– А ты не пробовал, – сказала она с улыбкой. – Возможно, ты просто еще не готов. Но я думаю, каким бы атеистом ты ни был, однажды ты придешь к богу.

– Очень сильно в этом сомневаюсь, – проговорил я слабым голосом.

– Сомнения это нормально, – заметила дочь священника со знанием дела. А потом, немного помолчав, она сказала мне слова, которые я запомнил на всю жизнь: – Мне кажется, в будущем люди будут целовать тебе руки.

Я удивленно на нее взглянул. Ни тени лукавства, ни насмешки, ни злобы. Ее округлое лицо выражало какую-то материнскую заботу, а крупные синие глаза светились мягкой мудростью. Я никак не ожидал услышать в свой адрес подобных слов, а тем более, от нее, значительно превосходящей меня в умственном развитии и зрелости. Тут из храма вышел батюшка и, проходя мимо нас, спросил с улыбкой:

– Ну, как дела, молодежь?

Я ответил, что хорошо, пытаясь спрятать взгляд. Думаю, мой уход не остался незамеченным, как и красное от слез лицо.

Вскоре мы разбрелись по домам, а я так и не понял, что заставило Улю сказать мне эти туманные слова. Мне! Руки целовать! Да кто я такой? Полудвоечник и лентяй, недопоэт и простофиля. Как мне кто-то руки будет целовать? Чем я заслужу такую благодарность людей, что такого сделаю? Я ни на что ведь не способен, ни на что! Все, что я могу, это писать корявые стихи и мечтать. Но ни строить, ни пахать, ни мастерить, ни руководить, я ничего не умею!

Почему-то я поверил словам Ули, несмотря на то, что не верил многому из того, что она говорила. Вероятно, ее слова мне льстили. И они льстили вдвойне, потому что были адресованы недостойному человеку человеком не по годам мудрым.

Я шел домой в глубоком замешательстве. Я не знал еще, какою причудливой бывает жизнь, какими она может вести неведомыми и загадочными путями, значение которых ты осознаешь только спустя много лет, когда пройдешь их.

5

В течение следующих пяти лет после выпуска из школы я попадал в такие обстоятельства, в которых удостоверялся в свой абсолютной непригодности для жизни. Я поступил учиться в железнодорожный техникум, где изучал все то, что меня не интересовало. Впрочем, едва ли я это понимал. Я полагал, что стоит мне получить диплом о среднем специальном образовании, как я стану хорошим специалистом в области железных дорог. Ведь все ими становятся! К нам на пары иногда приходили недавние выпускники, заявлявшие, что уже работают бригадирами. И я смотрел на них и желал себе той же участи. Намерение стать великим поэтом отошло в сторону. Я понял, что стихами не вдруг получится заработать, а вот на хорошей должности, имея образование и знания – легко.

В техникуме я столкнулся с более жестокой стороной жизни. В школьные времена я и не представлял, в каком тепличном мире живу. Здесь же чуть ли не в первые дни нашлись желающие меня прессануть. Не так посмотрел, не то сказал, и так далее. Но все обходилось. Когда же с практики вернулись старшекурсники – пришлось хуже. Я не находил в себе сил сопротивляться, как мой новый друг Миха, но старался быть гибким, и это у меня получалось.

Меня пытались запугать в общажном коридоре, в умывалке, в моей собственной комнате. Ко мне приставали с претензиями, высосанными из пальца: кто я по жизни, че тут хожу, и прочее. Однажды за игнорирование требования подчиниться, меня пригласили отойти в туалет. Я подумал, что лучше получить по роже, чем показать свой страх. Я пообщался с ребятами, и больше меня не трогали.

Если я не мог быть смелым, как Миха, то нужно хотя бы не быть трусом. Такого же мнения придерживался и наш с Михой сосед, регулярно устраивая бой с тенью. Внезапно, средь улицы или на физре, он вдруг начинал боксировать. Казалось, что этот парень даст негодяя отпор. Но когда к нам заявились господа старшекурсники, он отчего-то забывал свое мастерство.

Мне казалось странным, что только за присутствие, за косой взгляд, за неосторожно оброненные слова кто-то тебе может предъявить. Впрочем, если устанавливалось, что ты нормальный пацан, тебя не трогали. Я, к своему удивлению, удостоился такой чести, хотя был далек от пацанского мира. Миха тоже не причислялся к нему, но чувствовал себя в понятийном вареве как дома. Однако то, что происходило в техникуме – еще цветочки.